Из пепла

      Kaleida — Take Me to the River

             За несколько шагов до кабинета Бай Чжу Кэйа успевает промёрзнуть до костей. Может, после утреннего проветривания сёстры ещё не во всех палатах успели закрыть окна… Сдавшись, он обхватывает себя руками, стискивает челюсти, чтобы не стучать зубами.       Неважно. Нужно скорее увидеть Альбедо. Если бы не звонок Бай Чжу, Кэйа, наверное, сел бы на одну из лавочек в парке и не шевельнулся до заката.       — Кэйа! — приветственно окликает Бай Чжу — и так меняется в лице, что Кэйе становится не по себе. — Что с тобой?!       — Н… ничего… — Язык ворочается с таким трудом, будто и его заморозило. — Я в п… поря… ря…       Из парка доносится птичье пение, утренний воздух такой прозрачный в своей кристальной неподвижности, такой насыщенно-холодный, что тело не способно его принять. Слабое, больное физическое тело, в котором такие как Кэйа никогда не нуждались.       — …рядке… — заканчивает Кэйа и, привалившись плечом к стене, сползает на пол. Вскочив со стула, Бай Чжу подхватывает его, торопливо запирает дверь. Забавно, думает Кэйа, те, кто много времени провёл в больницах, обычно боятся врачей, но я…       Ему так спокойно. Он наконец в безопасности       — Смотри на меня. — У Бай Чжу дрожит голос. Кэйа думал, такого никогда не случится. — Кэйа, Кэйа, не моргай!       Не то чтобы Кэйа способен управлять своим телом достаточно, чтобы послушаться.       Обхватив его голову ладонями, Бай Чжу давит большими пальцами ему на виски, оттягивает нижние веки, потом открывает ему рот и сильно нажимает на язык. Ещё несколько секунд Кэйа не может пошевелиться — а потом его встряхивает от кашля. Лёгкие вспыхивают внутри, наполняясь воздухом. Кэйа с хрипом сплёвывает на пол, жмурится, смаргивает слёзы.       — Прости, — выдыхает Бай Чжу и садится рядом, откидывается на стену. — Вызвать рвотный рефлекс было гуманнее, чем…       Он вздыхает и закрывает глаза.       — Спасибо, — сипит Кэйа почти беззвучно и кое-как разгибается. — Я… сам не знаю, что это… это ведь не…       Ему запоздало становится страшно.       — Нет. Ты не пытался поменять форму, и метка по-прежнему спит. Думаю… — Бай Чжу ещё раз внимательно оглядывает его. — Давай кое-что проверим. Можешь идти?       Кэйа кивает. Ноги держат его… нетвёрдо, но достаточно, чтобы не приходилось опираться за стены по пути к лифту. Бай Чжу по пути следит за ним боковым зрением, как когда Кэйа мог передвигаться только на коляске или цепляясь за стойку с капельницей; не самое приятное воспоминание, но он бы и сам с себя сейчас глаз не спустил.       Несколькими этажами ниже они поворачивают в коридор, где Кэйа бывал слишком редко, чтобы остались неприятные воспоминания, заходят в тёмное хранилище. Кэйа не задумывается, зачем Бай Чжу привёл его именно сюда, что хочет проверить; в полном отупении после неожиданного приступа, он занят попытками выровнять дыхание, чтобы перестала кружиться голова.       — Кэйа, — тихо зовёт Бай Чжу, — посмотри.       Кэйа послушно шагает ближе — и весь его мир сужается до одной яркой точки в темноте сейфа.       Его Глаз Бога трепещет, словно пытаясь взлететь. Сверкающий, как в тот первый миг, когда Кэйа его получил, яркий, будто все ледники Тейвата омыли его слезами, живой…       …такой живой.       Когда Кэйа берёт его в ладони и прижимает к груди, к губам, ко лбу, то…       Нет, мир не меняется. В системе пространственно-временных координат остаётся прежним и сам Кэйа, но там, куда не достанет человеческий взгляд, потерявшаяся тень на бескрайней мозаике бытия находит место, где некогда сияла драгоценнейшим из камней, ложится, притирается к краям узора и наконец обретает цвет.       — Я заберу его, — говорит Кэйа. Тяжёлая цепь нежно льнёт к его пальцам, две пары железных крыльев на оправе кажутся нежнее птичьих. — Я готов.       — Альбедо в палате на пятом этаже. Попроси сестру, чтобы проводила тебя.       Кивнув, Кэйа воставляет Бай Чжу в хранилище. Ему и самому нужно несколько минут наедине с собой.       С тем собой, которого он потерял целую жизнь назад.              ~              Чайльд слышит, как кто-то входит в квартиру. На миг в груди поднимается злое торжество и предвкушение битвы: если это Дилюк…       Это Джинн, понимает он, откинувшись на стуле. Наверное, слишком устала, чтобы его заметить. После Томы, думает он не без злорадства. Видимо, Тома хорош. Даже немного завидно…       Да, Чайльд предпочёл бы встретить это утро в постели, и желательно на члене Кэйи, а не…       — Пора, — сухо говорит Фаранак и, быстро посмотревшись в экран заблокированного смартфона, поправляет волосы. — Проводишь?       — И сам пойду, — соглашается Чайльд. — Допьём? Чего на донышке оставлять.       — Снежновские традиции? — хмыкает она. — На посох, или как-то так?       — На посошок, — поправляет Чайльд, разливая, — ну или на дорожку. Хватит выпить на то и другое, как раз по две стопки на нос осталось.       — На посошок, — старательно повторяет Фаранак.       Они чокаются, выпивают, и Чайльд снова разливает, вытряхивает себе в стопку последние капли.       — А теперь на дорожку. Ты отсюда в Фонтейн?       — Да. Самолёт во второй половине дня.       — Чем будешь заниматься?       Фаранак пожимает плечами.       — Продолжу работать. Как всегда.       — Не хочешь подольше остаться с Кави?       — Он слишком взрослый, чтобы я была ему нужна.       — Думал, ты его любишь.       — Он моя жемчужина. Конечно, я его люблю. — Она звякает краем стопки о стопку Чайльда. — На дорожку.       «Ж» даётся ей лучше, чем «ш».       — На дорожку, — повторяет Чайльд.       Водка уже тёплая, мерзейшая на вкус, так что Чайльд суёт в рот последний кусок рыбы и только тогда выдыхает.       — Если будешь провожать, поспеши. — Фаранак поднимается, потягивается, так бесстыдно прогнувшись в спине, что тонкий комбинезон обрисовывает её фигуру до последней черты. Будь она парнем, Чайльд бы её уже завалил, а так только пялится ей между ног, на туго обтянутую киску. Интересно, они с Кави похожи на вкус?       Фаранак криво усмехается, заметив его взгляд, огибает стол.       — Хорошо рассмотрел?       — Пойдёт, — нагло ухмыляется Чайльд и наконец смотрит ей в лицо. — Ближе можешь не показывать.       — Люблю таких. — Фаранак подцепляет его за подбородок, заставляет выше поднять голову. Чайльд смотрит на неё из-под ресниц и сам знает, что этот взгляд откровенно блядский. — Низвергать с пьедестала.       Чайльд задирает бровь.       — Низвергать?..       На «а» Фаранак просовывает ему в рот большой палец, оттягивает щёку, царапая изнутри ногтем. Чайльд сжимает зубами костяшку — не больно, только предупреждая, что далековато она зашла… хотя ему нравится.       — Ты бы кончил.       Он расплывается в гадкой улыбке и выталкивает её палец языком.       — Хочешь, пришлю фотку, как кончаю в твоего сына?       — У тебя нет моего телефона.       — У Хайтама попрошу. По рукам?       Фаранак смеётся и треплет его по щеке, чешет за ухом.       — Такой смешной, — говорит она почти с нежностью и выходит. Чайльд прихватывает со стола бутылки, выбрасывает в мусоросборник, ставит в раковину стопки и тарелки от закусок, наскоро споласкивает руки и приглаживает волосы. Ещё бы умыться, но это подождёт до дома.       — Ты скоро? — Фаранак заглядывает на кухню. — Я тороплюсь.       — Да понял я! — огрызается Чайльд.       Дверь одной из комнат открывается, и в коридор, зевая, выходит Джинн. Она уже в пижаме, с распущенными волосами, и выглядит такой… мягкой и непривычно маленькой без каблуков, что Чайльд застывает с открытым ртом, забыв на языке язвительное «привет, как ебалось?»       — О, — хрипло выдыхает Фаранак и опирается на стену, загораживая Джинн дорогу, — доброе утро, маленькая госпожа.       Джинн испуганно вздрагивает, распахнув глаза, переводит взгляд с Фаранак на Чайльда — и немного успокаивается. Чайльду это льстит: значит, он уже в списке своих.       — Простите, я вас не заметила. — Джинн сразу берёт себя в руки, хотя Чайльду и видно, что она нервничает. Её соски под белым топиком видно ещё лучше. Короткие шорты, к сожалению, не такие прозрачные, но Чайльд всё равно не может перестать глазеть. От желания потрогать её грудь у него, кажется, вот-вот встанет.       — Назови своё имя, малышка, — шепчет Фаранак и наклоняется к Джинн так близко, будто собирается засосать. Запах перегара долетает даже до Чайльда. — Я буду вспоминать его в своих сладких снах…       Джинн растерянно смотрит на неё снизу вверх — Фаранак выше почти на голову, — её губы вздрагивают, но она ничего не говорит, только сжимает лямки топика, как будто боится, что Фаранак его сорвёт.       — Отвали от неё, — рычит Чайльд и сбивает руку Фаранак со стены.       — Что? — Фаранак с недоумением приподнимает брови, повернувшись к нему. — Нельзя? Ну, так бы и сказал, что она твоя. Пока, сладкая малышка.       Она непринуждённо взмахивает рукой на прощание, по-хозяйски открывает входную дверь и выходит на лестницу.       — Кто это? — ошеломлённо спрашивает Джинн.       — Мать Кавеха, — скупо поясняет Чайльд, тоже двигаясь на выход, надевает куртку, но, помешкав, возвращается. Джинн с недоумением смотрит ему в лицо, и Чайльд, нависнув над ней, неловко переступает с ноги на ногу и снова упирается взглядом в её грудь. — Извини за неё, она…       Чокнутая старуха, ёбнутая на всю голову.       — …перепила.       От него тоже несёт, так что он старается говорить в сторону, чтобы дышать на Джинн как можно меньше.       Джинн осторожно трогает его за щёку, поворачивает к себе, заглядывает в глаза. Вряд ли Чайльд этого заслужил, учитывая, что его так и манят эти роскошные сиськи.       — Вызвать тебе такси?       — Я дойду. Как раз проветрюсь.       — Нашёл Кэйю?       — Нет. Пока нет.       — Позвони ему. Я видела его онлайн, когда возвращалась домой. — Она кладёт ладонь Чайльду около сердца, и только теперь Чайльд понимает, как бешено оно колотится. — Спасибо, что отвлёк эту женщину. Не хотелось бы драться с гостями Итэра у него же в квартире.       — Я бы ей не дал тебя в обиду! — Чайльд тут же выпячивает грудь и случайно трётся о руку Джинн; становится как-то неприлично хорошо. Блядь, когда Кэйа найдётся, Чайльд затрахает его до полусмерти. Как же он хочет ебаться. — Правда, я…       Он замечает у Джинн засос на шее и ниже ключиц, и кроме возбуждения его захлёстывает ревность, хотя ему вроде ничего и не надо, но… Но он хочет, чтобы Джинн была его, тоже его любила, даже если они не трахаются, и целовала его как Кэйю, потому что Чайльду бы это понравилось, и…       — Тарталья! — доносится с лестницы. Фаранак плевать на всех, кто спит в такой ранний час; настолько плевать, что она не стесняется проорать его прозвище через несколько этажей.       — Мне пора, — быстро говорит Чайльд, пока Джинн не начала задавать вопросов, выбегает из квартиры, захлопывает за собой дверь и, переведя дыхание, вприпрыжку сбегает вниз.       Фаранак с кислым видом курит на первом этаже.       — Наконец-то, — ворчит она и толкает Чайльда в спину. — Проводишь меня до отеля.              ~              — И что он сказал?       Конечно, Итэр знает. Он видел поцелуй на пристани, видел прощание, видит стихийные следы Кэйи, ведущие к клинике, чувствует повисшую в воздухе горечь. Он давно перестал чувствовать неловкость, вину и боль, когда вынужден становиться свидетелем, соучастником, хранителем чужих тайн. Он так много хотел бы забыть.       — Ты же знаешь Кэйю, — усмехается Дилюк. Такой счастливый. Такой красивый в своём неверии в то, что может быть кому-нибудь нужен. — Ничего определённого, но…       Если бы он знал, сколько раз звал Кэйю в бреду, пока Итэр своим Крио пытался согнать разъедающее пламя с его кожи. Если бы слышал сейчас свой голос.       — Но? — мягко подталкивает Итэр.       Будет полезно, если он хоть раз решится озвучить.       — Он позволил себя поцеловать.       Дилюк говорит это, глядя на свои переплетённые пальцы, — костяшки вот-вот прорвут кожу перчаток, — и только поэтому не замечает, как у Итэра дёргается лицо. Приходится закусить губу, чтобы вернуть спокойную улыбку.       — Ты точно не ревнуешь? — осторожно спрашивает Дилюк, не поднимая глаз.       — Дилюк, — Итэр трогает его за плечо, поворачивает к себе, — мы уже говорили об этом. Мне не нужны доказательства твоей любви, она греет меня каждую секунду с тех пор, как мы встретились после, и…       Он останавливается, поняв, что и сам погружается в круговорот повторяющихся страхов и слов. Те, в ком течёт стихия Пиро, бывают слишком порывисты и упрямы; Чжун Ли предупреждал, что любая навязчивая мысль для них может превратиться в ловушку без выхода. Дилюк не виноват в этом, даже если забыть, что его психика ещё не восстановилась. Он балансирует между затянувшейся болезнью и временным улучшением, и каждый шаг по зыбкой грани может швырнуть его в пылающее безумие или подтолкнуть к ремиссии… которая у Пиро при правильной терапии закрепляется надолго.       — Позволил? — хитро переспрашивает он.       Дилюк так прелестно краснеет.       — Да, и…       Высунув кончик языка, Итэр закидывает ногу ему на колено.       — Ты спросил разрешения, и он подставил щёку? Так не похоже на Кэйю…       Он ведёт себя как ублюдок, но в игре с сумасшествием не бывает правил. Путь к выздоровлению, который они с Дилюком прошли рука об руку, дался слишком тяжело, чтобы Итэр позволил сделать хоть полшага назад.       Дилюк возмущённо встряхивается, расправляет плечи, и Итэр легонько дует ему в лицо, чтобы стряхнуть рассыпавшиеся волосы.       — Кэйа был с тобой задолго до того, как я пришёл в Тейват, — тихо говорит Итэр, с облегчением наблюдая, как взгляд Дилюка становится осознанным. — Я встретил вас вместе. Я всегда знал, как много вы значите друг для друга. Знаю, как он для тебя важен. Знаю, что для такого чувства нет подходящего слова.       — Наши жизни текли рядом так долго, что я перестал понимать, где я и где он, — перебивает Дилюк. В его хриплом голосе трещит погребальное пламя. — Я хотел вернуть его… хочу, но он больше не принадлежит мне. Никогда не принадлежал, но я был слишком молод, чтобы дать ему больше свободы хотя бы внутри себя, а потом… потом у нас больше не было времени. Я боюсь себя, Итэр. Я не верю, что он по-настоящему жив. Я держал его в объятиях, его губы были тёплыми, я слышал каждое его слово, ушами, а не в фантазиях или во сне, и… — Он задыхается.       — Говори, — требует Итэр и встряхивает его за плечи. — Говори ещё!       — …я… — продолжает Дилюк, сглотнув ком в горле; Итэр видит, как с его порозовевших век срывается первая слеза, и у него разрывается сердце, но нельзя, нельзя, чтобы сейчас он молчал. — Я слишком рано впитал в себя Пиро, слился с ним, приручил его… но и оно приручило меня. Я стал огнём. Когда скверна пожирала мой город, я сжигал её вместе с собой, снимал с себя вместе с кожей, и боль очищала меня. Пламя не знает сочувствия. Всё, что делает его сильнее, оно забирает себе. Когда Кэйа умер, мой мир превратился в кошмар. Я не хочу возвращаться. — Он всхлипывает, и этот тихий звук, полный отчаяния и ужаса, Итэр едва может вынести. Но сейчас он должен быть сильным, за них обоих, иначе Дилюк снова сожжёт себе лицо… сожжёт всё, что так долго выстраивал, не по камушку — по песчинке. — Я так сильно боюсь потерять его, я хочу быть с ним каждую секунду, смотреть на него не моргая, потому что если закрою глаза, снова увижу, как он умирает, разлетается в пыль… я… Итэр, — его зрачки расширяются, заливают радужку, пока она не превращается в ослепительно яркий ободок, сдерживающий черноту, — я убью его сам, чтобы он навсегда остался со мной. Я сделаю его частью себя. Он решил умереть, чтобы спасти меня… я запрещу ему решать. Я так злился на него, так сильно на него злился, я хотел умереть с ним, я никогда бы не согласился его отпустить… я…       Его губы кривятся, и Итэр медленно проводит по ним большим пальцем.       — Ты не чудовище, Дилюк.       Не в силах даже вдохнуть, Дилюк мотает головой, и кудри снова закрывают его лицо, липнут к мокрым щекам.       — Ты не причинишь Кэйе вреда. Никому не сделаешь больно, пока тебя не вынудят. Твоё пламя существует, чтобы защищать. Ты не станешь защищаться от Кэйи. И от меня. И от Альбедо. Правда?       Трясясь, Дилюк откидывается на спинку скамьи, закидывает голову. Он бледный настолько, что кажется неживым; сложно, но Итэр заставляет себя не думать об этом. Всё в порядке. Дилюк справляется, он умеет справляться, это не первый, не десятый, даже не сотый такой разговор.       — Да… наверное, да… — Дилюк жмурится, раздувая ноздри. Вспомнил про дыхание, значит, можно немного расслабиться. — Я ведь должен вас защищать.       — Тем, кого ты заслоняешь собой, ничего не грозит.       — Его я не смог защитить! — вскидывается Дилюк. Итэр садится верхом ему на колени, зарывается пальцами в волосы, слегка тянет прядки на висках.       — Потому что он защищал тебя. И у него было это право.       — Я до… — Дилюк закашливается, и Итэр вытаскивает из бездонного кармана бутылку воды.       — Попей.       Недовольно фыркнув, Дилюк подчиняется. С уголка его губ ползёт струйка белого пара. Контролируемые физические действия. Вздохи, глотки, движения зрачков. Создания из плоти так редко задумываются, какого труда стоит поддерживать существование.       — Мне стало не по себе, — признаётся Дилюк, опустошив половину бутылки.       — У тебя давно не было приступов. — Итэр пожимает плечами и допивает. По ощущениям, его только что прокрутило в раскалённом смерче. Дилюк в таком состоянии действительно может быть опасен, но Итэр не допустит, чтобы кто-нибудь пострадал. Не допустит, чтобы Дилюк поверил в монстра внутри себя. Это просто болезнь, и она с каждым днём становится слабее. — Этот совсем короткий. Как и говорил Чжун Ли, однажды они пройдут.       Ещё Чжун Ли говорил, что обман — неизбежная часть лечения. Даже если случай почти безнадёжный, пациент может подтолкнуть себя к выздоровлению с помощью силы воли и уверенности в успехе. Кто станет обличать врача, если ложь превратилась в правду?       Когда Итэр забирал Дилюка из реабилитационного центра, Чжун Ли предупредил, что приступы могут стать чаще и сильнее. Что даже целительная сила Итэра не гарантирует Дилюку выздоровление или долгую жизнь. Что великий дар легко обращается в губительное проклятие, а Пиро ближе всего к саморазрушению. Что если разрушится больше половины тела, гуманнее будет позволить пламени освободить Дилюка от страданий.       «Принимать неизбежное — тоже часть терапии, — закончил Чжун Ли. — Напомнить об этом — мой долг».       «Я знаю», — ответил Итэр, а потом они с Дилюком сели в машину и уехали в романтическое путешествие по Фонтейну, где никто не смог бы проболтаться, насколько сильно Дилюка истощил собственный огонь.       — Спасибо, что ты рядом, — шепчет Дилюк, прижавшись щекой к его макушке. — Скорее бы приступы прекратились. Тебе, наверное, так надоело со мной возиться.       — Никогда не надоест, — хмыкает Итэр и легонько бодает его лбом. — Так, говоришь, его губы были тёплыми?       — Да. — Хмыкнув, Дилюк гладит Итэра по спине, обнимает, и Итэр не отказывает себе в удовольствии, растягивается на нём, упирается подбородком в плечо. Безумие отступило. Во внутренней войне, которая тянется и тянется без надежды на мирные переговоры, Дилюк одержал ещё одну победу — и снова не узнал, насколько большую.       Он никогда не узнает. Ещё одна тайна, которую Итэр навсегда похоронит под обломками других, уродливых, жестоких, нежеланных и ненавистных.       — И тебе понравилось?       — Конечно! — возмущается Дилюк. Такой смешной. — Даже когда Кэйа был маленьким, горничные то и дело ловили его и целовали в макушку и в щёки! Ты бы видел, как он отбивался поначалу!       Дилюк.       — Хочешь поцеловать его ещё? — шепчет он Дилюку в шею, скрестив запястья у него за затылком. — Наверняка сбежал, не успев распробовать.       — Ты меня дразнишь, — укоряет Дилюк. Чувство юмора вернулось, заключает Итэр, на сегодня можно выдыхать.       — Когда мы познакомились, я был уверен, что вы женаты.       — Я тогда даже не думал!       — А сейчас?       Дилюк смеётся на выдохе, поворачивает его к себе, и Итэр размыкает губы навстречу его поцелую, нежному, сладкому, жаркому, как июльское солнце.       Если бы Дилюк только мог увидеть себя его глазами.       — Я предложил. Он не согласился… то есть, отшутился, и тогда я поцеловал его. — Сказав это, Дилюк на несколько секунд ошеломлённо замолкает. — Я… неужели у меня хватило смелости?       Итэр шутливо прихватывает его зубами за щёку.       — Должны же вы были когда-нибудь сходить на свидание.       — Я не думал, что это свидание! Просто хотел его увидеть! — Дилюк возмущается искренне, но тоже начинает смеяться — уже без дрожи. Приступ закончился. — Хорошо, может быть, к концу это превратилось в свидание. Когда мы прощались, я чуть не поцеловал его ещё раз.       — Он был против?       — Нет, скорее… ему тоже нужно время.       — Пригласи его ещё. И Альбедо… или, может быть, их обоих?       — Ты пойдёшь со мной? — серьёзно спрашивает Дилюк. — То есть, с нами?       — Если не помешаю тебе принимать решения.       — Помешать? Чем?       — Ну, — весело хмыкает Итэр, — как минимум, я буду флиртовать. Со всеми.       — Даже со мной?       — С тобой в первую очередь. Ты ведь мой муж!       — В таком случае, — с самым серьёзным видом кивает Дилюк, — постараюсь от тебя не отставать.