Из пепла

      HOYO-MiX — Where the Current Flows into Eternity

             — Почти готово, — заключает Ксавье, с удовлетворением откинувшись на спинку кресла. Он работал всю ночь, как всегда, если его посетило вдохновение, и Дориан, который провёл эту самую ночь в холодной постели, не очень-то рад.       Когда он был рад? Вряд ли хоть одна живая душа в этой студии сможет припомнить. Кроме Фремине, этот видит его насквозь. Дориан, вообще-то, часто радуется. У него довольно счастливая жизнь.       Он смотрит на Глаз Бога, подцепленный к резинке чулка, и самодовольно улыбается.       — Нравится? — Ксавье на своей волне. Он, кроме своего шедевра, ничего не видит. Ненадолго. Дориан здесь как раз для того, чтобы это исправить. — Я выбрал лучший кадр. Просто взгляни на них. Великолепные. — Он причмокивает, как довольный повар. — Кэйа рождён для драмы. Жаль, что он не актёр.       Потеряв терпение, Дориан разворачивает Ксавье вместе с креслом и перешагивает через его колени.       — Как я мог забыть! — спохватывается Ксавье. Попробовал бы он не спохватиться. — Моя муза! Иди сюда!       Дориан немедленно садится ему в ладони, ёрзает по ним задом, приглашая просунуть пальцы под штанины шорт. От Ксавье пахнет мускусом и амброй — этот запах слабый, сладость почти выветрилась, потому что последний раз Ксавье смазывал шею и запястья духами несколько дней назад, — ещё потом и тем, что люди называют «несвежее дыхание», а Дориан считает одним из самых возбуждающих ароматов. Он утыкается носом Ксавье в губы, жадно вдыхает, и у него встаёт, сразу. Почему только люди спешат избавиться от всех самых приятных запахов поскорее?       Сегодня он этого не допустит. Он щелчком сбивает с Ксавье шляпу, тянет его за волосы, чтобы закинул голову и приоткрыл рот, снова принюхивается. У Ксавье за спиной на мониторе слайд-шоу из фрагментов фильма: Кэйа трахает Фремине, наряженного в воздушное белое бельё. Фу. Как только Альбедо не противно ложиться в постель с этим одноглазым. Даже их припадочный дружок-маньяк лучше. Немного, но…       Дориан облизывается, задевая языком губы Ксавье, делает бёдрами плавное встречное движение. У него эрекция, он мокрый — редко бывает всё сразу, — и ему необходимо, чтобы его порвали. Быстро, сильно и много раз.       — Любовь моя, — шепчет Ксавье по-фонтейнски с раскатистыми «р», — хочу снять, как ты босым входишь в море. Как идёшь, касаясь серой пены, на фоне волн безупречно белый, чистый, как первая изморозь на стекле, берёшь моё сердце в плен, ты…       Он широко разевает рот, когда Дориан хватает его за горло.       Наконец заткнулся.       — Займись делом, — шипит Дориан и свободной рукой расстёгивает шорты. Монитор наконец гаснет, и в его тёмном глянце остаётся только Дориан — такой, каким себя обожает. Как Альбедо, но красивее. Как Альбедо, но сильнее. Как Альбедо, но лучше, чем Альбедо.       Полюбил бы его Ксавье с его настоящим лицом? С глазами, лишёнными цвета, с голубой кровью и свисающими как сосульки гладкими волосами? С зубами как у миноги и почти прозрачной кожей?       Какая разница, если таким никогда не полюбит себя сам Дориан?       Он ухмыляется, глядя, как Ксавье выцеловывает его шею, как спускает с плеч кружевной ворот широкой блузы, как приподнимает под ягодицы, чтобы вылизать соски. Его требовательные пальцы почти внутри, и Дориан изнемогает.       Какой же он красивый. Идеальный. Совершенный. Его серебристые локоны блестят, огромные глаза сверкают как звёзды. Он весь — звезда. Величайшее творение безумной ведьмы, по ошибке помещённое на вторую ступень пьедестала.       Пока Альбедо достаются никому не нужные объедки, Дориан получает лучших. Поглощает их. Берёт всё, что ему захочется. Он знает цену жизни. Он умеет быть по-настоящему счастливым — и он достаточно смелый, чтобы не прикрываться высокими идеалами.       — Нравится? — требовательно шепчет он.       — Моя любовь, моя муза, моё дыхание, — страстно отзывается Ксавье. К счастью, у него не хватало времени на посещение душа, и Дориан млеет от запаха его одежды. — Но ты точно не дашь мне пять минут, чтобы привести себя в порядок?..       Всё ещё сопротивляется.       Дориан затыкает его глубоким поцелуем — и весь сжимается в предвкушении сладкой боли.       Нет уж. Никаких гигиенических процедур, пока Ксавье не трахнет его как минимум дважды.              ~              Кэйа сидит, вытянув ноги, а Альбедо лежит головой у него на коленях и счастливо щурится ему в лицо.       — Итэр приходил?       — Да. И сказал, Чайльд скоро будет здесь.       — Он дома?       — Нет. Ушёл тебя искать. Ещё ночью.       — Искать?.. — Кэйа хмурится, и Альбедо так жаль, что он испортил безмятежность его лица. — Но я…       — Ты не терялся.       — Я вышел поговорить с Дилюком. Он написал мне.       — Первый?       — Ему было нелегко. — Кэйа смеётся, так тепло, что у Альбедо в груди распускаются цветы. Он перехватывает руку Кэйи у себя в волосах, подносит к губам. — Мы заболтались. Я… наверное, должен был предупредить.       Его растерянность лучше любых слов говорит: он привык быть один. Привык, что никто не хватится, уйди он среди ночи. Привык, что о нём некому волноваться.       — Я рад, что вы смогли увидеться.       — Мне… — с трудом говорит Кэйа, — его не хватало.       У Альбедо перед глазами встают исписанные именем Дилюка страницы.       Не хватало.       Когда-нибудь он расскажет. Может. Может быть.              ~              Эта женщина, думает Тома. Это она.       — Гадюка, — шипит аль-Хайтам у него над ухом, подтверждая подозрения, но Тома узнал бы и так. Она похожа на Кавеха разрезом глаз и точёным лицом, походкой и фигурой, но Тома никогда в своей жизни не хотел бы перейти ей дорогу.       Аль-Хайтама она не удостаивает даже взглядом.       — Мне пора, — начинает она с порога так, будто диктует список дел, — если передумаешь насчёт моры, пиши. Звонки не пройдут. — Взглянув на Тому так же безразлично, как на сбившееся в ногах одеяло, она продолжает: — Улетаю в Фонтейн, оттуда на объект. Постарайся не думать о плохом, это разлагает. Вот, лучше поешь. Здесь делают неплохой бирьяни.       Она ставит Кави на колени бокс с горячим пловом, быстро наклоняется, чтобы поцеловать в лоб, и по долетевшему запаху Тома понимает: она пила, вероятно, всю ночь, и, может быть, день до. От омерзения он едва удерживает привычно дружелюбное лицо. Её нужно поскорее отсюда выдворить. Они с аль-Хайтамом сидят на краю кровати на приличном расстоянии друг от друга, но Тома чувствует, как аль-Хайтама трясёт от ярости.       Хуже того, вот-вот затрясёт и его самого.       Они с Фаранак ведь даже не разговаривали.       — Передай моему секретарю, если будут новости, — заканчивает она и стремительно разворачивается к двери. — О, а вот и ты. Я уже думала, придётся пойти навстречу.       Аль-Хайтам белеет — потому что в палату заходит Чайльд с большой дорожной сумкой. У Кави округляются глаза.       — Два часа до самолёта, — пожимает плечами Чайльд. Он тоже в подпитии, но пахнет приличнее, вероятно, не мешал сорта алкоголя. — Куда спешить?       — Хочу успеть за своим патентом, — Фаранак быстро смотрит на часы, — когда ещё окажусь в Ли Юэ в будни. Удачи, Кави.       — Счастливого пути, мама, — отзывается Кави намного теплее, чем следовало бы. У Томы ноет под рёбрами. То, с каким лицом Кави смотрит ей в спину, ожидая… чего? доброты? улыбки? ещё одного прощального жеста? причиняет ему физическую боль. — Напиши, когда доберёшься до пустыни.       Фаранак не подаёт вида, что услышала.       — Береги его, — говорит она почему-то Чайльду и протягивает руку за сумкой.       Чайльд её обнимает и, как доброго друга, громко хлопает по спине.       — Ну, бывай, мать. Даст Царица, ещё выпьем.       — На дорожку? — смеётся Фаранак. У Кави вытягивается лицо: ему не перепало и десятой доли такого радушия. — Бывай.       Она взмахивает рукой — всем и никому — и выходит.       Покачиваясь, Чайльд остаётся на пороге, обводит всех изумлённым взглядом.       — А чё, — говорит он, задержавшись на аль-Хайтаме, — она с тобой и словечком не перемолвилась, что ли?       Общее молчание служит ему исчерпывающим ответом.       Кави отталкивает бокс с бирьяни, обнимает подушку и утыкается в неё лицом. Вздохнув, Чайльд садится рядом.       — Говорил же ей, что тебе нельзя, — бурчит он. Кави глухо всхлипывает. — Вот сука! А я ведь почти поверил, что она нормальная тётка.              ~       

      Mitski — I Guess

             — Забрал? — тихо переспрашивает Чжун Ли, не донеся до губ чашечку чая. — И…       — Глаз Бога срезонировал!       Обычно Бай Чжу не позволяет себе перебивать.       Обычно безнадёжные пациенты не выздоравливают.       Жёлтые огоньки в глазах Чжун Ли загораются ярче.       — Ты уверен?       Несколько капель чая стекает по его пальцам на светящийся экран планшета. Чья-то история болезни. Неважно, чья. Сегодня Бай Чжу готов говорить только об одном пациенте.       — Вы все, — выдыхает он, чувствуя, как скулы подёргиваются белой чешуёй, — все, даже ты, говорили, что он умрёт. Я знаю, от моей воли, от моей веры, от моего желания ничего не зависело, но, посмотри, Чжун Ли. Он жив. Он в своём уме. Он снова способен управлять Стихиями. У нас получилось.       Чжун Ли медленно опускает взгляд, ставит чашечку рядом с планшетом.       — Ты злишься. На кого?       — На… — Бай Чжу взмахивает руками, и в его голосе прорезается шипение. — На всех, кто пророчил ему смерть! На всех, кто хотел превратить его в источник материала для вакцин! На всех, кому на него было плевать!       — То есть на всех, кроме тебя.       — Может быть. — Бай Чжу заносчиво задирает нос. — Собой я горд. Хоть это не только моё достижение… может быть, вообще не моё.       Ему становится стыдно… чуть-чуть. Сегодня можно побыть эгоистом.       — Ты понимаешь, — шепчет он, склонившись к Чжун Ли, почти нос к носу, — Кэйа вернулся на путь, с которого его выбросила жизнь. Порванная нить срослась. Жизнь… жизнь восторжествовала. Медицина возобладала над смертью. Мы спасли того, кто должен был быть мёртв.       Величайшее чудо для алхимика — создать жизнь. Величайшее чудо для врача — вернуть к жизни мертвеца.       И Бай Чжу сделал это. Вернул мертвеца к жизни. К настоящей, полноценной жизни.       Бай Чжу стал таким врачом.       От одной мысли у него трясутся руки и расширяются глаза.       — Нет, — коротко говорит Чжун Ли. — Ты спас.              ~              — Эй, — окликает Чайльд знакомую сестру с рожками, — где Альбедо?       Сестра называет номер палаты, и Чайльд, кивнув в благодарность, решает пройтись пешком.       Мерзко всё это, думает он с содроганием, топая по лестнице. Напела ему Фаранак свои сумерские сказки, Кави то, Кави сё, Кави великий архитектор, Кави единственный сын, Кави нужен верный человек рядом, Кави, Кави, Кави! А сама вместо у его постели сидеть бухала всю ночь с каким-то снежновцем, домогалась Джинн, а потом хвостом махнула и была такова! Хоть бы обняла напоследок!       При мысли, что Фаранак перед отъездом не обняла родного сына, у Чайльда внутри всё начинает зудеть от ярости. В палату к Альбедо он вваливается недовольный и взъерошенный — и сразу сбивается с мысли, потому что Кэйа сидит на высокой кровати, покачивая ногами, Альбедо лежит у него на коленях, и оба смотрят на Чайльда так, будто его ждали. Правда, очень ждали.       И Чайльд улыбается им как дурак.       — Привет, — бормочет он, даже как-то смущённо, подходит бочком и прихватывает за щёки обоих сразу, но Кэйю целует первым, потому что нечего давать фору всяким там Дилюкам.       — Привет, — с ласковой улыбкой шепчет Кэйа, водя губами по его губам, а Альбедо целует Чайльда в ладонь, прижимает её к лицу.       — Доброе утро, — отзывается он.       Чайльд наклоняется, чтобы поцеловать и его, жмурится от удовольствия, потому что Альбедо закидывает руки ему на шею, а Кэйа гладит по затылку, ворошит волосы. Как у него только хватает сил каждый день быть таким нежным…       — Мы сейчас пойдём домой, — говорит Чайльд строго; Альбедо смотрит с любопытством и улыбается, и от этого так хорошо, — я приготовлю нам самый нажористый завтрак, и мы вместе ляжем в постель и никуда оттуда не пойдём, пока все не перетрахаемся!       — Мне нравится план, — хмыкает Кэйа и, слегка потянув за волосы, целует его снова, легко, бережно, немного дразня… и Чайльд только тогда замечает.       — По… погоди, — выдыхает он, схватив Кэйю за подбородок, — это… что это?..       — Я уже думал, не заметишь, — серебристо смеётся Кэйа и поднимает за цепочку… Глаз Бога. Чайльд немеет.       — Я… — Он сглатывает всухую. — Я даже не думал, что у тебя был.       — И снова есть.       — Значит… я тоже… может… однажды смогу…       Хватает только представить, что Глаз Бога снова отзывается, и Чайльд чувствует себя таким… наполненным. И таким счастливым.       — Обязательно, — серьёзно говорит Кэйа, глядя ему в глаза. — Раз даже я смог.       Его усмешка горькая, и Чайльд хочет хорошенько взгреть его за это «даже», но он слаб, слаб от любви этой ебаной, и всей его злости хватает только на поцеловать ещё разок, прежде чем они все пойдут к лифту.       — Господин Альбедо, — окликает дежурная сестра, — господин Чжун Ли просил вас зайти за таблетками и пальто. Пожалуйста, зайдите в процедурную.       — Спускайтесь без меня, — быстро говорит Альбедо, следуя за ней.       — Да сколько можно кого-нибудь из нас отбивать! — возмущается Чайльд и сам же вздыхает: — Покурим?..              ~              Аль-Хайтаму становится легче, только когда Кавех двигается ближе и утыкается лицом в грудь.       — Она уехала, — выдыхает он как благодарственную молитву. — Слава Архонтам! Аль-Хайтам… аль-Хайтам, ты с ней не виделся без меня? Она тебя не обижала?       Покачав головой, аль-Хайтам наконец-то находит в себе силы его обнять.       — Поверить не могу, — вполголоса говорит Тома и как будто только теперь начинает дышать, — и это… всё?       — Знаешь, я рад, — с сарказмом отзывается аль-Хайтам, — иначе одного из нас судили бы за убийство.       — И это был бы я, начни она опять своё «заведи нового мужа»! — вскидывается Кавех. Он хочет добавить что-то ещё, такое же желчное и злое, и аль-Хайтам в своём сердце выбирает этого мужчину в спутники ещё бесконечность раз — но в дверь стучат, и на пороге появляется взволнованный…       — Дилюк? — удивляется Тома.       — Что? — Кави отрывается от аль-Хайтама, торопливо приглаживает волосы, привстаёт на коленях, и больничная рубашка снова неприлично, преступно обнажает его плечо. — Дилюк? Господин Дилюк Рагнвиндр?       — Это я, — Дилюк краснеет и делает несколько нерешительных шагов; позади него Итэр, с коварной ухмылкой пихает его в спину. — Господин Кавех, вы… спасибо, что вы…       Он преклоняет колено, как рыцарь с гравюры, и его пылающие волосы рассыпаются по груди и плечам, когда он целует Кавеху руку.       — …спасли Мондштадт, — шепчет он, и у него на глазах выступают слёзы.       — Но я просто… выслал проект… простите, что на скорую руку, у меня не было возможности приехать лично… я правда очень хотел, — Кави всхлипывает и со своими распахнутыми глазами и осунувшимся лицом становится похож на спасённую принцессу, — я был болен, и… господин Дилюк, встаньте, прошу, я не сделал ничего такого…       — Вы не понимаете, — горячо выдыхает Дилюк и наконец поднимает взгляд; в его голосе ревёт пожар, и каждое крошечное движение кричит, что он Пиро; у аль-Хайтама волны жара текут по спине, хотя Дилюк его даже не касается, — очистные сооружения, которые вы спроектировали, работают. Наши земли очищаются от скверны. Виноградники снова плодоносят. Если бы не вы…       Он снова целует Кавеху руку, прижимается к ней лбом, и Кавех краснеет, будто ему шестнадцать.       — Я так рад, — скомканно шепчет он. — Так рад, что встретил вас лично! У вас есть фотографии? Расскажите мне всё!       — Кажется, — Итэр с весёлой улыбкой плюхается на кровать рядом с Кави и потягивается, — мы должны пригласить вас всех на обед!              ~              — Ты серьёзно вышел только в этом?! — гневно спрашивает Чайльд, когда они выходят на улицу, и сразу стаскивает с себя куртку. — Ты же замёрзнешь!       Он укутывает Кэйе плечи, запахивает воротник — и с щемящим теплом в сердце понимает, что Кэйе его куртка в плечах чуть велика. Нет никакой угрозы, но Чайльду сразу хочется его заслонить, выпятить грудь колесом и никого к нему не подпускать. Ну, кроме Альбедо, конечно.       — Я вернул Дилюку пальто. — Кэйа смеётся, но Чайльд по голосу слышит, как он устал. — Был в нём, пока мы не разошлись. Даже не будь я Крио, не успел бы замёрзнуть.       — Вот ещё, — ревниво бурчит Чайльд и прижимает его к груди, — в пижаме ходить в такую холодрыгу! Могу за тачкой сгонять, я быстро, хочешь?       Он шепчет это Кэйе в ухо, но хочет только не выпускать его из объятий.       Он всё ещё слишком худой. За день, само собой, не отъешься, но это всё равно злит.       — До дома как-нибудь дойду. — Кэйа утыкается носом ему в волосы, целует в шею и под ухом, трогает губами мочку. — Что ты разволновался?       — Да этот... — задыхается Чайльд, — этот!       — Я с детства его знаю.       — Вот именно! — яростно соглашается Чайльд. — А я тебя нет! И ты...       В груди горит от слов, которые ему не хватает сил сказать вслух.       — Нет, я не люблю его больше чем тебя. — Печальный вздох Кэйи разбивает ему сердце. — Да, он для меня особенный. Как и Альбедо, и ты, и Джинн, и Итэр... Как все, кем я дорожу. И ни с кем из них тебе не придётся меня делить. У меня нет второго Чайльда. Есть только ты. И даже Дилюк не сможет занять твоё место вот здесь.       Он касается груди у сердца, и Чайльд бурчит:       — Даже эти твои! — и опять, опять улыбается как дурак.       А потом к ним подходит Альбедо и набрасывает ему на плечи своё пальто. Оно и укрывает-то всего ничего, но Чайльду становится жарко.

Конец первой части.