Из пепла

      Motionless In White — Voices

             Сначала Альбедо думает, что это Кэйа.       Замок щёлкает почти беззвучно, и так же открывается дверь. Стряхнув дрёму, Альбедо скатывается с кровати, готовый бежать, но…       Это Кэйа.       Правда. Кэйа.       У Альбедо замирает сердце. Камнем перекатывается в груди.       Это Кэйа. Кэйа.       — Кэйа, — вырывается у него.       Кэйа стоит на пороге, вцепившись в дверную ручку, от его руки расползается изморозь, и каждый изгиб её узора — совершенство.       Кэйа не двигается, будто любой его неосторожный жест может убить.       — Это я, — отзывается он. Как будто Альбедо может ему не поверить. Может его не узнать. Может перепутать с кем-то другим. — Я…       Он касается цепи, свисающей с бедра, и Альбедо понимает.       Глаз Бога. Кэйа его забрал, и…       Его сила ослепляет.       Альбедо шагает к нему, протягивает руку с мыслью, что это холодное солнце его сожжёт, но он не пожалеет, ни на мгновение не пожалеет.       Кэйа такой же тёплый, как прежде, только стихия непривычно покалывает кончики пальцев. Это пройдёт, когда Альбедо настроится и привыкнет, но этот миг нового знакомства…       Не повторится.       — Кэйа, — счастливо улыбается он и наконец-то вдыхает, — привет.       Он чувствует эту новую силу всем собой, когда Кэйа его обнимает, целует в макушку — и становится привычным. Кэйей, с которым Альбедо столько раз просыпался.       — Привет, — Кэйа касается дыханием волос; его голос тоже новый, так отчётливо и так неуловимо для человеческого уха, — не хотел будить.       Его смешок такой нежный.       У Альбедо так ноет в груди.       Он поднимается на носочки, закидывает голову, чтобы Кэйа его поцеловал, — и, поддавшись неожиданному порыву, подцепляет большим пальцем повязку, стягивает в сторону.       Кожа вокруг правого глаза чуть бледнее, чем на скуле и виске, нижнее веко едва тронуто фиолетовой тенью, но…       — Цветок закрылся, — шепчет Альбедо, и всё его тело заполняет невыносимо щекотное ликование. Его переполняет счастье. Он не думал, что однажды это случится. Что он увидит Кэйю настолько… целым. Живым. Полным.       Кэйа из прошлого кажется тенью Кэйи из настоящего, и Альбедо только теперь понимает, как же отчаянно, сильно, безнадёжно он был болен, каким тяжёлым и долгим был его путь в эту точку времени и пространства, где Альбедо может его обнимать.       Может впервые в жизни увидеть его по-настоящему здоровым.       Кажется, Кэйа не слышит его. Или не придаёт значения. Или для него это неважно прямо сейчас.       Они целуются — и этот поцелуй тоже немного первый.              ~              У кофейни Джинн целует их в щёки, пожимает аль-Хайтаму руку и, улыбнувшись на прощание, удаляется с беззаботным:       — Хорошего дня!       — И… — потрясённо спрашивает аль-Хайтам, — это всё?       — Тебе нужно что-то ещё? — Тома так искренне веселится, что обидеться не выходит.       — Нет, но... вы так хотели друг друга...       — Просто секс. Мы с Джинн едва знакомы, и тем более не влюблены. Может, — Тома смотрит на аль-Хайтама лукаво, — она влюблена в тебя. Самую капельку.       — Нет! — возмущается аль-Хайтам. — Это невозможно! Разве у неё нет жены?       — А у тебя разве нет мужа?       Против этого у аль-Хайтама аргументов не находится, и оставшийся путь до клиники он варится в мыслях, как вообще работают человеческие отношения. Нельзя назвать их с Томой разговор размолвкой, но Кавех в такие моменты всегда начинал болтать, чтобы сгладить напряжение.       Тома молчит, и аль-Хайтам не знает, что чувствовать. Чем дольше они идут, тем сильнее желание снова выкрутить на полную мощность белый шум и сбежать. Аль-Хайтаму ненавистен факт, что перед Томой он чувствует необходимость объясниться. Кавех бы понял. Может, немного разозлился бы, но…       Аль-Хайтам останавливается и сжимает переносицу. Снова мигрень.       — Болит голова? — спрашивает Тома, вернувшись, и тянется к его вискам, но аль-Хайтам уворачивается.       — Кавех мой муж. У него нет права уйти. У тебя оно есть.       Тома наклоняет голову к плечу и вопросительно поднимает брови.       В отличие от Кавеха, он не умеет достраивать кратко высказанные мысли аль-Хайтама самостоятельно. До этого момента аль-Хайтаму казалось, что общаться с Кавехом бывает невыносимо, потому что он не всегда понимает правильно и ещё чаще обращает внимание совсем не на то, что аль-Хайтам собирался донести.       Жизнь слишком давно не сталкивала его с необходимостью объяснять свои чувства, когда он сам понимает их… не вполне.       — Я не хочу тебя обижать.       — Ты меня не обидел.       Проще не становится. Аль-Хайтам трёт лоб. Он так глупо растерян, хотя для этого нет никакой логической причины.       — Ты меня не понимаешь, — расстроенно заключает он.       — Я не очень хорошо говорю по-сумерски.       Он заговорил на сумерском. Из всех языков, которые знает в совершенстве, перешёл на родной.       Сделав усилие, аль-Хайтам мысленно переключается.       — Сейчас понятнее?       Тома вскидывает брови ещё выше, но кивает.       — Хорошо, я и сам удивлён, — начинает аль-Хайтам решительно. Раз Кавех научился его понимать, значит, и у Томы получится. Тем более теперь у аль-Хайтама в распоряжении намного больше слов, чем когда они с Кавехом только подружились. И ещё больше знаний. — У меня редко возникает необходимость распространённо описывать сложные чувства. То, что складывается из нескольких частей, легче разобрать и описать последовательно. Требуется немного сосредоточенности, чтобы это сделать. Кавех кажется вспыльчивым человеком, это действительно так, он часто говорит обидные слова и кричит, но только сильная злость заставляет его замолчать. Моё поведение кажется мне… нелепым. Я попал в ситуацию, где не понимаю точно, как себя вести. Ты молчишь, и…       Он вздыхает. Почему так сложно?       — Ты боишься, что я обиделся и уйду без объяснений? — заканчивает Тома. Его губы двигаются… по-другому, но аль-Хайтам предпочитает не сосредотачиваться на этом, его сознание время от времени искажает самые привычные вещи. — Нет, я так с тобой не поступлю.       Он снова протягивает руки, и на этот раз аль-Хайтам позволяет ему коснуться.       — Я знаю, что тебе тяжело, — продолжает Тома, поглаживая его по затылку, так легко, что это не больно, хотя от мигрени даже кожа под волосами становится слишком чувствительной. — Я не собираюсь тебя оставлять, как только мне что-то не понравится. Знаешь, что? — Он поднимает руку аль-Хайтама и с улыбкой цепляет его мизинцем за мизинец. — Нам не обязательно жениться, чтобы ты был в этом уверен. Достаточно клятвы на мизинчиках. Смотри, — он гладит аль-Хайтама по щеке, притягивая на расстояние поцелуя, — клянусь, я буду с тобой, пока мы оба не решим иначе. Вместе.       В голове повисает звенящая тишина, но, по крайней мере, это не так больно, как мигрень.       — Это глупо, — замечает аль-Хайтам.       — Может быть, — соглашается Тома, и теперь он очевидно серьёзен. — Но если ты решишь, что я забыл, сможешь взять меня за мизинчик. И я никуда не уйду.       Аль-Хайтам закусывает губу. Почему-то у него влажнеют глаза. У него никогда не было травмы отверженности. Он не боялся идти против всех… он даже не задумывался, что это может быть страшно. Его не бросали…       Он вспоминает книгу, которую подписала для него мать. Вспоминает бабушку, прямую и строгую, со всегда сдержанной улыбкой. Вспоминает, как долго Кавех пытался приучить его к прикосновениям, показать, что это может быть приятно.       Всё, чего он касался в детстве, не было живым. Не могло среагировать. Не могло отвернуться. Не могло нанести урон. У него не было даже животных. Он не хотел. Не понимал, зачем.       Может, будь у него кошка или собака, он вырос бы совсем другим. Научился понимать, когда другим больно. Научился единственному языку, который в его голове не прижился.       Языку собственных чувств.       — Бабушка сказала, мои родители погибли, когда мне едва исполнилось три. Я совсем их не помню. Всё, что от них осталось, это буквы в книгах, которые они написали. Они оба работали в Академии. У них… довольно много книг.       Почему это вообще кажется ему настолько важным, чтобы рассказать Томе прямо сейчас, когда речь идёт совсем о другом?       Тома перестаёт улыбаться. Совсем. Удивительно, как меняется его лицо. Каким становится незнакомым. Он обнимает аль-Хайтама, так и не отпуская его мизинец.       — Надо познакомить тебя с мамой. Она… немного хаотичная, но у неё доброе сердце.       — Вряд ли она окажется хуже Фаранак, — соглашается аль-Хайтам, а потом каменеет, поняв, что сказал.       Раньше, чем он успеет извиниться, Тома нежно обхватывает ладонями его лицо, коротко целует в губы.       — Я понимаю, что ты хотел сказать, — утешает он. — Единственная мать, которую ты знаешь, чудовище, и у тебя никогда не было своей. Поэтому я бы хотел познакомить тебя со своей. Мамы правда бывают нормальными. Я знаю ещё нескольких. Кави тоже не помешало бы на них посмотреть.       — Пожалуй, — с облегчением соглашается аль-Хайтам.       — Тогда идём?       Аль-Хайтам кивает, но прежде чем отпустить, Тома снова целует его в губы и шепчет:       — Не знал, что ты так сексуально говоришь по-мондштадтски.              ~       

      Lord Of The Lost — Winter’s Dying Heart

             Растянувшись на постели, Джинн закрывает глаза и с облегчением выдыхает. У неё болит спина и приятно ноют внутренние стороны бёдер. Кажется, потянула. У неё давно не было столько секса…       Она хотела бы больше.       И она слишком долго не спала. То есть… она привыкла не спать подолгу. Разве после нескольких дней отдыха не должно стать лучше? Она всё ещё чувствует себя усталой… такой усталой…       И ей хочется подрочить. Нет, нет, будет слишком много… Она сворачивается на боку, утыкается в подушку — и, как часто бывает при переутомлении, сон подступает как галлюцинация, раньше, чем тело успевает уснуть по-настоящему.              Тома держит её голову на коленях, гладит за ухом, его член тяжело лежит на плече, и Джинн медленно дрочит его, сжимая под головкой. Мужчины с такими нежными руками… что-то противозаконное.       — Наслаждайся, госпожа, — шепчет Тома, и в его глазах зелень мондштадтских полей и мягкость вечернего ветра.       Джинн знает, что это сон, потому что аль-Хайтам никогда не сделал бы так в реальности. Он тяжело наваливается сверху, задирает её ногу себе на плечо и вставляет член — большой, больше, чем на самом деле. Джинн хотела бы именно такой. Она всегда была… немного…       Жадной.       Её распирает, и, будь ей семнадцать, она могла бы почувствовать член аль-Хайтама через живот. Сейчас у неё слишком сильный пресс.       — Иди сюда, — она снимает с аль-Хайтама наушники, тянет его за ворот боди. Во сне ему не надо объяснять на пальцах, он сам понимает, что делать — садится ей на живот, сжимает грудь и вставляет мокрый от смазки член, давит ладонями так, что сходятся соски. Тома, усмехаясь, тянет их свободной рукой, щиплет, теребит, и Джинн впивается пальцами ног в скомканное одеяло. Ей так хорошо…       Она не ждёт, что постель просядет под ещё одним, и сначала пугается, что это окажется Кэйа. Нет, она бы хотела, но даже в фантазиях… она знает, что Кэйа бы не хотел. Не потому что не хочет её. Потому что его сердце было занято с самого начала. Как и её когда-то. Она справилась, она шагнула дальше, она нашла ту, кто полюбил её в ответ, а Кэйа…       Кэйа не смог.       На плечи аль-Хайтама ложатся узкие ладони в чёрных перчатках, и Джинн с трудом удерживает себя в полудрёме. В этой фантазии… он?..       Он трётся членом о её мокрую вульву, поднимает её ноги себе на талию, целует колени. Такой джентльмен — и, как всегда, стесняется этого. Стесняется себя. Прячет лицо, как будто Джинн может его не заметить.       Джинн протягивает руку у аль-Хайтама над плечом, сгребает мягкие кудри, дёргает к себе.       — Дилюк, — шипит она ему в губы, — хоть поцелуй сначала!       И целует сама.       Его губы горькие как дым погребальных костров, и глаза, она знает, мёртвые под сжатыми веками, но ей всё равно.       Она вскрикивает, когда Дилюк вбивается в неё так же беспощадно, как разбивал чужие сердца, и крепче, до боли стискивает его волосы, накручивает на кулак, кусает его губы. Ей в рот брызгает кровь, его и её, потому что он кусает в ответ. Тома нежно придерживает её под затылок, аль-Хайтам продолжает трахать её грудь, но она всё равно хочет больше.       Дилюк заставляет её кончить — буквально, давит основанием ладони ей на клитор, его рука соскальзывает, потому что смазки слишком много, простыня между ног уже мокрая. Джинн требовательно стонет Дилюку в рот, впивается ногтями аль-Хайтаму в поясницу, прижимает член Томы щекой к плечу, с наслаждением чувствуя, как он становится больше, как сильно поджимаются яйца. Дилюк зажимает её клитор пальцами, давит по сторонам, толкается вверх, и у Джинн дрожь прокатывается по ногам, а вслед за ней приходит оргазм, такой сильный, что приходится разорвать поцелуй. Мокрая и задыхающаяся, она переворачивается на живот, задирает зад и берёт член Томы до горла, помогает себе рукой. Дилюк берёт её сзади, как она любит, без лишних прелюдий, так, чтобы искры посыпались из глаз. Несколько секунд она правда ничего не видит; аль-Хайтам приподнимает её, ложится рядом, подсовывает голову ей под грудь, кусает и сжимает грудь. Джинн хочется кричать, так ей хорошо. Она сдавленно стонет, и от вибрации в глотке Тома вздрагивает и толкается глубже, так, что она почти задыхается.       Хорошо. Почти достаточно.       Аль-Хайтам снова понимает без слов — втискивает три пальца ей в вагину, сгибает их в точности как надо. У Джинн плывёт перед глазами. Всё тело слабеет; теперь Тома может вставить глубже, а Дилюк вовремя придерживает её за бёдра, позволяя не думать ни о чём, кроме удовольствия.       Он так глубоко. У аль-Хайтама такой прохладный и жадный рот и такие искусные и твёрдые пальцы. Тома продолжает поглаживать её за ушами, придерживает ей волосы, пока она сосёт, вся отдаваясь сексу.       Аль-Хайтам и Дилюк отпускают её одновременно — и она с воплем блаженства кончает на кровать, на колени Дилюка и немного аль-Хайтаму на плечо и щёку.       — Эй, красотка.       Чайльд единственный кроме Томы, кто с ней говорит. Он ложится рядом с этой своей наглой улыбкой, он немного пьян и щупает Джинн за задницу, он провоцирует так откровенно, что Джинн не может… нет, не хочет строить из себя недотрогу.       Она выворачивается из рук Дилюка, перекидывает ногу через грудь Чайльда, всем весом опускается ему на грудь, сгребает за волосы на макушке и садится ему на лицо. Задушенный стон — особая ласка. Джинн прикрывает глаза, закусывает губу и трётся клитором о холодный нос.       Когда она сдвигается назад, позволяя Чайльду вдохнуть, его щёки и подбородок мокрые, а глаза блестят от возбуждения.       — Давай, — подначивает он с вызывающей кривоватой улыбкой, — оприходуй меня, чего ждёшь?       Джинн трётся о его рот, позволяет проникнуть в себя языком, опирается на кровать, чтобы наклониться и снова потереться о его нос. Он будет в её смазке по уши… и так ему и надо. Джинн бы отвесила ему после пару пощёчин, а потом трахнула пальцами. Ему понравится, ему точно понравится.       Тома поворачивает её к себе, нежно целует в губы, потом притягивает за плечо Дилюка.       — Посмотри на меня, — просит Джинн, и когда Дилюк перед поцелуем застенчиво поднимает ресницы, в его взгляде то особенное тепло, с которым он смотрит только на любимых.       Он смотрел так на Кэйю, на Джинн, на Итэра… пока его сердце ещё билось. Пока он был способен любить. Пока горе не выжгло его изнутри.       Джинн прижимается лбом к его лбу и перестаёт чувствовать всё, кроме этого интимного, близкого касания.       — Дурак, — шепчет она, и её щёки становятся мокрыми от слёз, — дурачок, за что ты так с собой.       Дилюк горько хмыкает, и они целуются — так, как случалось в юности, со сжатыми губами, невинно, почти как дети. Дети, которым скоро исполнится сорок.       И Джинн точно такая же дурочка, как в шестнадцать.       Рядом с ней никого, когда она засыпает. Она обнимает подушку, снова вздыхает и моргает с закрытыми глазами. Между ног мокро, но ей лень что-то с этим делать. Даже лень представлять, как её кто-нибудь вымоет языком.       Наконец-то достаточно.