Curare non vult

      Как говорится, ничего не предвещало беды.       Нет, серьёзно, обычно 6 утра понедельника достаточно жестоки сами по себе.       Но бывают исключения, и отнюдь не положительные.       Может быть, судьба мстит лично Ною за вчерашний день: Доми вызвалась арендовать машину и повести их двоих до Тауэра — «прочистить разум». Побродили, промёрзли до косточек, ибо весна порадовала снегом в марте, но Ной смог отвлечься от работы хотя бы на пару часов. Кажется, у человека должны быть развиты все сферы жизни, «Не стоит зацикливаться на одной медицине» — нравоучала Доминик и иногда стыдливо прятала глаза, ведь субботний вечер никто из них стереть из памяти не мог.       Могли лишь притвориться.       Час расплаты за спокойствие пришёл позже.       В понедельник тревога с Ноем остались один на один. Ему нужно было как можно быстрее найти Ванитаса и обсудить с ним некоторые моменты. Однако прежде, чем Ной успел убежать с планёрки, его остановила крепкая рука заведующего отделением, опустившаяся ему на плечо.       Ной долго не мог понять, что конкретно суровый мужчина преклонного возраста от него хотел между его восклицаниями, потиранием усов и сбивчивым бормотанием, и возможно на лице Ноя отпечаталось недоумение такой степени, что тот в конце концов отставил экивоки и объявил прямо: — Новые интерны не справляются, мистер Де Сад. Несколько дней Вы их курируете.       Вот эти слова до него дошло хорошо. — Стойте, что- — Для Вас не будет ничего сложного, Вы ведь уже работали с интернами в клинике вашей семьи. Я уже сократил Вам время с пациентами и перенаправил некоторых к Берне.       Сократил…       Ной моргнул, словно в замедленной съёмке наблюдая, как заведующий прошёл мимо него, а время на ответ неминуемо уходило. — Перенаправили-       Заведующий махнул рукой, не оборачиваясь. Ной поспешил за ним. — Не волнуйтесь, Ной, Берне — профессионал не хуже Вас. Разве Вы сами не думаете, что Вам нужно отдохнуть от работы с пациентами? Они бывают так неблагодарны! Вам не о чём беспокоиться, мистер Де Сад, я даже передал карты пациентов Берне. — Он пробормотал между делом, заваливаясь при походке из стороны в сторону. — Но постойте, каких именно- — Ной, — он остановился так внезапно, что Ной чуть не пролетел мимо него, — тебе правда пора взять небольшой перерыв от сеансов, как и советовал мистер Фортис. Молодые умы будут очень рады у тебя поучиться. Пускай с годами стынущая кровь в наследнике твоем пылает вновь. — Заведующий хохотнул, хлопнул его по плечу и вошёл в лифт, — Не подведи меня, Ной! — сказал напоследок, когда двери лифта захлопнулись перед врачом.       Ной остался в пустом коридоре. Вот так и начался этот понедельник.

꧁꧂

      Ванитаса осведомили в воскресенье вечером. — Меня перенаправят к другому врачу? — Он с неверием смотрел на Роланда. — Да, занятно, не так ли? — Роланд улыбнулся, но он улыбался почти всегда, и Ванитасу сложно было понять, что конкретно стояло за этой улыбкой, — Ты уже почти не гнусавишь! — Удивлённо добавил он. — Я не гнусавил. — Ну как же, ещё как! Взять хотя бы пятницу- — Молчи. — Ванитас отрезал, зачёсывая чёлку пятернёй, осмысливая новость, что так выбивалась из его плана.       Роланд же усмехнулся, скрестив ноги на железном стуле, схожий с ребёнком своим пытливым весельем. У Роланда, как у главного хирурга, выходных в ближайшие дни не намечалось, и по его словам «без Оливье в больнице слишком скучно». Ванитас бы посочувствовал, не реши Роланд донимать его. — Ты не собираешься мне объяснить, как это произошло? Какого чёрта? — Ну, Ванитас, на то воля божья. — Доктор невинно пожал плечами, — не я распоряжаюсь вашим отделением. — Твою мать, Роланд, скажи, захрена? Кто распорядитель? — А какая разница? — Так решил сам Ной? — А! Переживаешь? — Ехидно спросил Роланд, стукая кулаком по ладони.       Ванитас стиснул зубы, с омерзением от самой мысли отпрянув к спинке кровати. Этот чёрт только переводил тему! — Но это не Ной, — Роланд продолжил задумчиво, не замечая (или в упор игнорируя) направленный на него волчий взгляд, — возможно просто разборки с интернами. Если ты не заметил, они толпами тут шляются.       Эти заносчивые миньоны из Гарварда… Ванитас старался обходить их за милю. — Кто тогда? — Глава отделения, мой малый друг. Или глава больницы. — «Или»? — Ну, я не вникал. Я был больше увлечён разговором с Марией.       Ванитас хотел размозжить эту блондинистую голову о стену. — Да ты издеваешься. — Он процедил сквозь зубы. — Я же к тебе со всей душой! Благодарность — лучшая молитва. — Он добродушно развел руки, будто вот-вот потянется с объятиями. Жуть. — Свали отсюда. Живо. — Мария рассказала мне, что несколько пациентов Ноя переведут к Томасу Берне. — И я в их числе. — И ты в их числе. Печально, не так ли? — Роланд спросил с интонацией, которая Ванитасу однозначно претила: отвратительная смесь сострадания и уверенности в некой своей правоте.       И всё же он… испытывал смешанные чувства. Значит, Ною должны будут об этом сообщить завтра, если ещё не сообщили. И учитывая, что выписка уже через неделю (в этом Ванитас не сомневался), а нагрузка на работе вряд ли уйдёт так скоро, то… Наверное, они больше никогда не увидятся? На сеансах. Может, пересекутся раз или два по чистой случайности, может, Ной даже поздоровается, а Ванитас его проигнорирует, потому что он, как псих, может себе это позволить… и всё.       Да. Это можно считать победой. — Ладно, Роланд, ты поднял мне настроение. — Заключил он, закидывая руки за голову и откидываясь на подушку с довольной улыбкой. — Поднял? — Роланд спросил спустя мгновение. — Ага. А теперь, мой христианский вредитель, прошу выметаться. — Ванитас лениво отмахнулся, — иначе сам знаешь, что будет. — Выметаться? Нет, что мне делать, как ни беседовать с моим грешным-       Ванитас намекающе посмотрел на тревожную красную кнопку у кровати.       Роланд, осекшись и помедлив лишь секунду, поднялся со стула. — Это весьма нечестный ход с твоей стороны, Ванитас. Как обычно бежишь от истины? Я верю тебе как человеку, но не верю, что ты на самом деле понимаешь, что есть «хорошо»… — Поторопись, Роланд. — Ванитас вызывающе осклабился, — или придёт Жанна.       Хирург покачал напоследок головой, хотя фирменная блаженная улыбка вернулась на его уста.       Ванитас наблюдал за отступлением Фортиса, и когда тот ушёл, его ладонь сжала ткань на груди в бесформенный комок. Несмотря на ликование из-за получившейся угрозы, несмотря на удачное стечение обстоятельств, где глупый белобрысый врач больше не лез бы в его дела, он был отчего-то на взводе, ибо резкие порывы ветра всегда предвещали грозовой дождь.

꧁꧂

      Утром понедельника Ванитас стоял у двери кабинета, быстро добравшись до знакомого ему крыла. Кабинет мистера Берне, кстати, был значительно ближе, чем Ноев, и возвращение к старому виду сеансов по доброй памяти вызывало у него душевное несварение.       С другой же стороны, что противоречиво, но ему было сильно наплевать. Каждый раз одно и то же.       Он постучался и сразу открыл дверь на распашку, с громким стуком — отвык уже, что она такая лёгкая. Ванитас оглянул эту пыточную — два кожаных пухлых кресла встречали друг друга под углом в 45 градусов, между ними покоился кофейный столик с вазой для конфет и салфетками, а три одинокие картины с абстрактными кляксами и фигурами висели на однотонных желтоватых стенах. На фоне выделялось окно с раздвинутыми шторами, прямо за спиной восседавшего в кресле психиатра, и светом своим оно и так сужало сие лиминальное пространство. — Добро пожаловать, Ванитас, — огласил хриплый, тихий голос мужчины не слишком здоровой наружности, с чёрными волосами и слегка торчащими передними зубами, от чего в произношении также была некритичная шепелявость. Вид не взывал к эстетическим чувствам, но был опрятен, как у порядочного зомби.       Хотя волосы — растрёпаны. Ной, к примеру, свои волосы содержал в аккуратной укладке.       Неважно.       Мистера Берне он никогда не видел, и даже если видел — не запомнил. С таким же успехом Ванитас бы опознал рандомного прохожего на улице. — Утра. — Ванитас оголил зубы на секунду, в подобие приветственной улыбки, которую у него не было сил изображать. Он прошёл в кабинет и подвинул кресло ровно настолько, чтобы нарушить эту идеальную картину. Словно рябь на коже, он всё время чувствовал, как за ним наблюдают, и лишь звук сдувшейся обивки — когда он сел на кресло, — перебил это ощущение.       Ванитас подавил желание вздрогнуть, когда человек напротив вновь заскрипел: — Я много наслышан о Вас. Сочувствую тому, что Вас перевели так резко, но… — Кто повесил эти нелепые шторы? — Ванитас вскинул указательным пальцем ему за спину. Берне запнулся. Ему пришлось обернуться, чтобы увидеть то, на что Ванитас показывал, будто нужно было утвердиться в наличии штор как таковых. — Нет, — он поправил манжет халата, вновь повернувшись. — Они здесь висели до моего прихода. — Совершенно убого. — Ванитас хмыкнул, откинувшись на спинку, заставляя деревянные конечности расслабиться и закрывая глаза. — Почему Вы так считаете? — Его тон не был сильно возмущённым, не было больше заминки. Видно, сдерживаться для него стало привычным делом. Ванитас приоткрыл один глаз. — Знаете, доктор, если Вам ещё не говорили, что Ваши шторы — полнейшее недоразумение, то я волнуюсь за их чувство прекрасного. — Вот как? Людям нравятся разные вещи. Хотя, впрочем, если Вы объясните, почему Вы так считаете, я могу поменять своё мнение. И шторы.       Да, конечно, так уж разбежитесь и поменяете. Скорее запишите в карту, с подписью «нервное истощение».       За неимением ответа повисла тишина. — Вы не очень жалуете психиатров, Ванитас.       От звука собственного имени тот чуть не скривился. Тон Берне был таким размеренным, что укачивал на волнах скуки. Не то, что у Ноя — Ной всегда говорил артистично, ему как-то удавалось это даже в спокойствии, а особенно когда тот раздра…       Ванитас едва не раскусил щёку. Томас всё ещё ждал от него реакции. — Психиатры — не слишком приятные люди, — сказал он, распугивая шорох мыслей, — ты делишься с ними мечтами, а они думают, что у тебя психоз. — Был плохой опыт?       Ванитас промолчал. — Вы, в общем-то, правы. В Англии мало компетентных врачей, — он примирительно согласился. — А Вы, доктор, компетентны? — Ванитас спросил всеми фибрами души. Фибры несли цианид. — Я делаю всё что в моих силах, чтобы таким быть. Многие врачи пытаются помочь… — Так пусть пытаются лучше, — Ванитас бескомпромиссно перебил, — а лучше — не пытаются вообще. — Послушайте, я допускаю, что мой коллега мог переступать черту… — Ной ничего не переступал.       Фраза повисла в воздухе тяжёлой свинцовой тучей.       Накал схлынул также резко, как и появился. — Хорошо, — Берне примирительно кивнул. — Давайте поговорим о другом. Вы расстроены. — Расстроен? — Ванитас не смог сдержать смешок. — Да, доктор, я опечален Вашими шторами! — Вы знаете о чём я говорю, и Вы имеете на это право. — Да что Вы? — И я не осуждаю Вас. Мне казалось, Вы с месье Ноем успели найти общий язык. — У Вас богатая фантазия. — Он отстаивал Ваши интересы на консилиуме.       Ванитас напрягся. И кто разнёс молву до Берне? Или его присутствие Ванитас тоже забыл? — Доктор Де Сад отстаивал свои доводы. Не обманывайтесь, глупость человеку не к лицу, — он возразил, просто потому что с Ноем у них нет ничего общего. — Ной много про Вас говорил. Мне в том числе.       Ванитас затормозил, от резкой смены пути его поезд мыслей чуть не слетел на обочину.       Что? — Что именно? — Ванитас выгнул бровь.       Ной никогда не упоминал Берне. И хотя Ванитас не удивился, если бы его наивный врач от волнения разболтал бы врачебную тайну, с другой стороны, с трудом представлялось, что он действительно так сделает. — Вы — тот пациент, над случаем которого он бился больше всего, — заявил Берне.       Ванитас не позволил себе раздумывать над этой фразой. Да кто повёлся бы на эту чушь! — С чего бы Ною говорить такое? Тем более Вам. — Мы с Ноем тесно общались раньше. — Раньше? — Да, — мистер Берне впервые отвернул голову от него, уставившись в картины, — раньше. — И что случилось? — Ванитас надавил, — Ной задолбал Вас своей верой в лучшее? — Нет, как раз наоборот… В этом мы с Ноем были похожи. Но иногда мы с ним не сходились взглядами, как это, впрочем, бывает у всех людей — наш опыт не позволил нам понять друг друга… Ни к чему сейчас об этом упоминать, — Мистер Берне вздохнул, — но я надеюсь, что Вы всё-таки успеете попасть обратно к Ною до своей выписки. Я верю в нашу с Вами продуктивную работу.       Ванитас не хотел думать о том, как отнёсся к его переводу Ной. — Вы зря верите в «продуктивную работу». — Я не собираюсь Вас вылечивать. Я думаю, вы всё равно выпишетесь отсюда без страшных диагнозов и дальнейших рекомендаций. — Серьёзно? И почему же? — Ухмылка вышла глумливой. — Ваши анализы… Всегда такие чистые. — Он посмотрел на него изучающе, на его сером лице Ванитас увидел отблеск улыбки.       Безмятежность рассеялась как дым. Ванитаса пробило на холодный пот.       Он… — Я Вас не упрекаю, — прервал ментальный коллапс психиатр, — Вы выглядите вполне здорово, по моему мнению, но результаты теста и отчёты мистера Де Сад контрастируют с анамнезом.       Наверное, то как Ванитас усмехнулся походило скорее на нервный тик. — Анамнез… Ничего не могу поделать. — Простите моё любопытство, но не ошибайтесь тем, что я заглядывал в анамнез. Для меня важнее узнать Вас как человека, а не как пациента. Ах да, — он потянулся к вазочке, чтобы одним размашистым движением окинуть стол, — угощайтесь, если хотите.       В вазочке лежали те самые французские конфеты пралине, которые Ванитас видел у девчонки во время игры в карты. Значит, он действительно её подкармливает? — А если у меня шизофрения? Или депрессия? — Ванитас вскинул голову, ловко подхватив конфету и засунув её в карман. — Нет. — Он покачал головой, — У Вас нет ни того ни другого. — И откуда Вы знаете? — Ванитас пробормотал язвительно-сладким тоном, ибо кто Берне такой, чтобы принимать за истину свои догадки. А то выходит, что пациент у него такой «особенный», прямо тошнит, — можете определить больного по виду? По фенотипу? — На своей прошлой работе я видел много людей, которым действительно нужна была помощь. — И что за работа? —Согласно правилам, я не должен разглашать эту информацию… Хотя она не так уж и важна. — Неужели?       Ванитас наблюдал, как он вытянул платок из нагрудного кармана халата, протёр им руки, сложил обратно. Так методично и аккуратно, будто каждое движение было осмысленным. — Я вам доверяю. Но тогда, хочу попросить, чтобы Вы никому не рассказывали это, — его безграничное терпение лишь подогревало неприязнь, разгоревшуюся в груди Ванитаса, как полено.       Ванитас всегда узнавал о психиатрах больше, чем они его. Это закон. — Вы сами сказали — меня здесь не будет уже через неделю. — Он увещевал. Ведь каждый хочет, чтобы его выслушали — именно это Ванитас и предлагал. — Пожалуй, так, — Берне прохрипел, что наконец нарушило монотонную волну его голоса, — я работал… ассистентом. — Вы лжёте, и это забавно, — отметил Ванитас, — так ли это секретно — работать ассистентом? Или вы были ассистентом в морге? Я торжественно клянусь молчать.       Психиатр рассмеялся, что было больше похоже на кашель. — Хорошо. Но то будет наша с Вами тайна. Я работал в лаборатории. Тестировал лекарства.       Ванитас открыл рот, но несказанная насмешка повисла в воздухе.       Берне посмотрел на свои руки, помотал головой, и продолжил: — Знаете… Начало любого сеанса занимает пятнадцать минут. После этого времени я могу сократить встречу, если сочту необходимым. Вы не хотите закончить его раньше?       Ванитас мыслями был ещё на предыдущем ответе. — В смысле? — Он спросил растерянно. — Я предлагаю нам пройти формальную часть сеанса, а остальную пропустить. Тем более, эта встреча — ознакомительная. Давайте пройдём с Вами тест Люшера. Это тест, который я могу предоставить в отчёте. Затем я Вас отпущу.       Ванитас завис от такого предложения и не успел сказать ничего против, как перед ним уже выкладывали методичными движениями карточки разных цветов.       Тестировал лекарства…       Он со злостью и недоумением уставился на ламинированные прямоугольники размером с ладонь.       Ох уж эта святая вера в методики и тесты, как в мрт для психики.       Но справедливости ради — это быстрый тест; быстрее, чем дурацкие пятна Роршаха, из-за которых его пару лет назад чуть не упекли в отделение для тяжёлых случаев (у Ванитаса хорошее воображение), да и к тесту Люшера он уже знал ключи.       Берне объяснял суть методики, но сосредоточиться на его словах было решительно невозможно: как скулящая собака возвращается к двери, откуда её только что выставили, так и Ванитас возвращался к этой фразе: «Тестировал лекарства». Он был пострадавшим? Это из-за лекарств он так выглядит? Как он там оказался?       Ванитас взял первую карточку.       Красный, желтый, зеленый, фиолетовый, синий, коричневый, серый, черный — аутогенная норма, знакомая всем диагностам. Правило первое: не ставить коричневый, серый и чёрный на первые позиции. Правило второе: сначала яркие цвета. Правило третье: не повторять аутогенную норму, ибо палевно.       Ванитас перебирал карты, хотя взгляд его иногда перебегал к рукам Берне, покоящимся у того на коленях.Почему он так смотрел на них? На них ничего нет. А что, если на предплечьях…?       Берне улыбнулся, хотя улыбка не сочеталась с его лицом и не делала его добродушнее. Он притянул карты, — они проскользили по кофейному столику, — и оценил порядок.       К сожалению Ванитаса, манжеты медицинского халата полностью прикрыли чужие запястья. — Очень хорошо, — через время отозвался врач, — зелёный в начале показывает, что вы настойчивы и целеустремлённы, дальше жёлтый — есть потребность в развитии, ориентация на будущее… Синий цвет сдвинут на пятую позицию — кажется, есть некоторые трудности в проявлении эмоций, но это ничего в Вашем положении… Чёрный в конце, хорошо, отрицания жизни нет. Любопытно… — Вроде неплохо вышло. — Неплохо вышло? — Он задумчиво кивнул, — да, пожалуй, неплохо. Но в следующий раз я советую вам сдвинуть синий чуть ближе, лучше поменяйте его с фиолетовым местами — это покажет не эмоциональную сферу, а Вашу мечтательность, на пятом месте фиолетовый нельзя трактовать плохо.       Из головы пациента испарились слова.       Даже так? — На этом всё, — Берне отставил карточки, не обращая внимания на чужое замешательство. Его телефон завибрировал, он посмотрел на уведомление, пока Ванитас осознавал, что сеанс уже окончен.       Ладно. Хрен его знает, что это было, но ему же лучше.       Только Ванитас встал и развернулся, как Берне окликнул его: — Погодите, — его хриплый голос звучал не так уверенно, как прежде, — не могли бы Вы последить за кабинетом, пока я отойду на пару минут? Я не хочу обременять Вас, но я забыл взять ключи. Это не займёт много времени, обещаю.       Ванитас вздохнул.       Вот она, плата за «быстрый сеанс». — Понятно. — Он плюхнулся в кресло снова. — Благодарю вас. Берите сладости или выпейте воды. Я скоро приду. — Берне вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь.       Ванитасу напомнило это первый сеанс с Ноем. Он усмехнулся и лёгкими шагами достиг чужого стола. Но за пять минут, перерыв стол вдоль и поперёк, он так и не смог найти чего-то стоящего — одна бухгалтерия. Он даже успел сесть обратно в кресло и едва не задремал, прежде чем услышал в коридоре шаги. — Спасибо, Вы меня выручили. Не смею Вас больше задерживать. — Берне вошёл в кабинет, пропуская его в проходе (или настойчиво намекая уйти?), — я был рад познакомиться с Вами, Ванитас. Увидимся с Вами завтра.       Что Ванитаса удивило — он узнал в коридоре мисс Рорш, ту регистраторшу, также ожидающую, пока он отойдёт. — Прошу прощения, мадмуазель, — Ванитас галантно отступил, она улыбнулась ему, и он пошёл прочь.

꧁꧂

      Ванитас решил скоротать время, побродив по больнице. Сознательно он особо никуда не направлялся.       Подсознательно хотелось предъявить Ною за весь этот водоворот событий, что совсем некстати вбросил пару непредсказуемых вероятностей. Внешнюю непредсказуемость Ванитас не любил. Собственную — холил и лелеял, ибо она была отражением его свободы. А вот внешняя…       За размышлениями, он не заметил, как врезался в Альберта, шагнувшего из-за угла, как чёрт из табакерки. — Альберт, — Ванитас схватился за грудь, с языка почти сорвалось ругательство, но вид мальчика заставил его заглохнуть на корню.       Альберт выглядел как человек, выбравшийся с фронта, только чтобы узнать, что все его соотечественники умерли. Альберту, кстати, всё ещё было 11. — Эй, Альберт, — Ванитас обернулся, когда Альберт прошёл мимо него, как если бы тот проходил мимо колонны или кресла — то есть, совсем не обращая на него внимания. Мальчик с низко опущенной головой не откликнулся на своё имя — ни сейчас, ни позже, пока Ванитас сверлил его спину вслед.       Что с ним? — Альберт, ну куда же ты! — Из другого конца коридора позвал женский голос, скорее всего какой-то санитарки, что вот-вот грозила появиться на горизонте.       Ванитас досадливо цыкнул и тут же свернул за стенку, избрав другой путь. Не нужны были ему сейчас лишние глаза, да и маршрут он мог так срезать. Найти бы только куда запропастился этот Ной.       Начать он решил с очевидного.       А именно с кабинета, где должен был обитать психиатр.       Ванитас постучался в дверь настойчиво, спустя минуту молчания даже с силой поколотил по ней, чувствуя, как непреклонный дуб разбивает в ответ ему костяшки пальцев, но так и не дождался реакции.       Дёрнул за ручку — дверь была заперта.       Он принялся ждать. Спустя 10 минут никто не появился, ни одной живой души, так что пассивно ждать Ванитасу надоело.       Да где же он?       Он мотнул в сторону, и больничные коридоры, постепенно сменившие линолеум на блестящую плитку, вывели его на лестницу, лестница — в хирургическое крыло. — Извините, мистер Фортис сейчас на операции, — сочувственно помахала головой медсестра, что заприметила его, словно в белой горячке шляющимся по крылу, — передать, что Вы его искали? — Нет, мадам, я найду его позже, — он ответил вежливо, хотя даже не собирался его более искать, — спасибо за вашу помощь. В таком случае, меня ждут другие дела…       Чёртов Роланд со своим спасением жизней.       Ванитас побрёл обратно по наитию, — он вовсе не следил за тем, куда шёл, и не удивился бы, очутившись на крыше или на заднем дворе. У столовой психиатрии, что ближе всего находилась от лестницы пятого этажа, судьба столкнула его с Жанной. Медсестра, заприметив его, нахмурилась и хотела свернуть туда, откуда вышла. — Жанночка, душа моя, постой! — Ванитас громко окликнул её и она уже не могла так просто сбежать. — Чего тебе? — Она вздохнула, видимо, готовясь к тому, что Ванитас, как обычно, будет докучать ей нытьём или просьбами, — ты должен быть в столовой в это время! — Она возмутилась, хотя Ванитас помнил, что говорил ей, что туда не ходит. — Я лишь с одним вопросиком, моя дорогая, ты случайно не знаешь, куда пропал наш белобрысый доктор? — Мистер Де Сад? — Она прищурилась, — зачем тебе он? Он человек занятой, в отличие от тебя. Дождись своего сеанса.       Она не знает про перераспределение, — отметил Ванитас про себя, нацепив одну из удивлённых улыбок в арсенале. — Да? Как же так, мадам? Он назначил мне сеанс на это время, но его нигде нет! — Как он мог назначить тебе сеанс, если учит интернов?       Ванитас заткнулся на секунду. — Ах, интерны! — Он картинно хлопнул себя по лбу, — Точно! Должно быть, я совершенно перепутал время. Так не подскажешь, где он? — Чтобы ты ему помешал? — Жанна сложила руки на груди. Ванитас и забыл, какой прискорбной проницательностью могут обладать медсёстры. — Милая моя, да как Вы могли такое подумать! — Ванитас поспешил её разуверить, но она не выглядела особо убеждённой, и он решил сойти ненадолго с театральной сцены, — на самом деле, это касается моего приёма таблеток, — соврал он со всей серьёзностью, — и это срочно.       Жанна придирчиво оглянула его, пока Ванитас строил ей невинные глаза. — У палат южного крыла. — Смиренно пробормотала она в итоге. Святая женщина! — Благодарю, о свет моих очей! — Он поклонился, ловко зашёл к ней за спину и побрёл далее.       Похоже жестокая шутка не обошла даже Ноя, и Ванитас хотел похохотать вдоволь над тем, как тот разбирается с неучами.

꧁꧂

      Он ожидал услышать звук, или другой намёк на присутствие группы людей, но ничего, — абсолютно ничего! — не выдавало толпу интернов в забытом богами кабинете южного крыла. Чтобы дойти до него, Ванитасу снова пришлось путешествовать к кабинету Ноя, и отправиться чуть дальше по лабиринту, до тупика.       Естественно, часом ранее он не догадался пройти туда — он даже не знал, что эта часть крыла активно используется. И, ещё раз, тишина вокруг была сравнима с густыми болотными водами.       Ступая по коридору осторожными шагами, Ванитас распознал человеческую речь в непосредственной близости к кабинету, а вход, обозначенный складными двойными дверьми, был отчего-то открыт, что конечно замечательно для его шпионских дел: по крайней мере так он себя чувствовал, когда прислонился спиной к дверному косяку, чтобы подслушать и подглядеть за событием.       Ноя он увидел сразу. Не увидеть его было невозможно — он стоял в конце круглого зала, посередине, его светлая фигура возвышалась над интернами и контрастировала с облупившимися книжными шкафами по периметру и пыльно-зелёными цветами. Насколько Ванитас помнил, это место использовалось до ремонта как неофициальный архив, куда складировали всё ненужное и забытое, что было жалко выбросить, или что теоретически могло пригодиться, но на деле не пригождалось никогда. Рядом с Ноем стояла маркерная доска, и на ней было написано что-то нечленораздельное — в общем, в духе любого врача.       Ванитас был в безопасном укрытии: от середины и ко входу простирались ряды раскладных чёрных стульев с интернами в придачу, так что его надёжно прикрывали их спины, загораживая даже от Ноя. Из окна лился дневной свет, который подсвечивал Ноя как прожектор: его белая макушка и медицинский халат сияли как первый снег — интересно, если к нему огонь поднести, он растает, или будет отражать блики как диско-шар? Ванитас чуть не ослеп.       Однако он не собирался оставаться в тени или пользоваться привилегиями удачной скрытности.       Ведь кто такие интерны, и кто здесь пациент, которому нужно поговорить?       Понятия явно не равнозначные.       План у него был простой: взять Ноя за шкирку, ну или за ухо, — как получится, — и пусть интерны подождут, пока он узнает хотя бы, что за тип этот Берне, и сколько Ной успел ему разболтать, если уж они водили такое близкое знакомство.       Он уже сделал шаг в комнату, как его решительное действие прервал громкий возглас, чуть не вздыбивший ему волосы: — Вот! Это вам точно стоит знать, это просто потрясающе! — Ной горел как огни Эйфелевой башни, и Ванитас невольно навострил уши, замедляясь. — Мы уже говорили про эсциталопрам и флуоксетин, про их латентность из-за привыкания нейронов к высокому уровню серотонина, как, в общем, и работают СИОЗС. Но мы не поговорили про исследования! NHS и NICE блокируют введение препаратов без большой доказательной основы, но исследования ведутся колоссальные! Как насчёт псилоцибина при депрессии и неизлечимых состояниях? Кто-нибудь слышал об этом? — На последней фразе он звучал совершенно не-заговорщически, будто факт был также известен, как новости недельной давности, и, наверное, поэтому нелегко было вникнуть в суть его слов.       Ванитас подумал, что ослышался.       Интерны неуверенно переглянулись. — Или каннабиоиды при психозах? — Ной широко улыбнулся, пока по аудитории пронесся шёпот — ладно, я понимаю почему это не освещается широко. А слышали про то, что некоторые тяжелые психозы вызываются антителами, атакующими мозг? Двадцать лет назад никто и подумать не мог, что психозы могут вызываться воспалениями. Но сейчас, чтобы выявить это, мы смотрим на уровень С-реактивного белка и цитокины. Кетамин, к примеру, эффективен при депрессии не только как блокатор NMDA-рецепторов, но и как противовоспалительный агент.       Ванитас едва ли понимал два связных слова, отдалённо определив, что говорилось об антидепрессантах и методах лечения. Кетамин ему, кажется, назначали.       А вот Ной…       Ной был в своей стезе. — Как насчёт викторины? — врач предложил, вытирая маркерную доску тряпкой, но Ванитас, несмотря на прямую возможность подойти, остался, пригвождённый к месту, — хотя нет, — поправил Ной, — я лучше назову это прогоном знаний. Учитывая количество встреч, что нам предстоит, я был бы рад узнать, насколько хорошо вы ознакомлены с матчастью. Я ведь не могу тратить наше время только на повторение материала — нам нужно посмотреть больницу и поразбирать реальные диагнозы.       Ему нравится? – невольно в голову Ванитаса пришёл этот вопрос, не столь причудлив, сколь причудлив и очевиден был ответ на него. Ной объяснял эти вещи с запалом, он излучал интерес, так искренне, что будь это любой другой человек — Ванитас бы с непривычки скривился. Хотя какая ему разница, насколько искренне Ной тащится со своей профессии?       Главное, что тот оказался не таким уж дилетантом. — Давайте вспомним что-нибудь лёгкое, — Ной объявил, будто конкурс на празднике, — Чем иллюзия отличается от галлюцинации?       Поднялось, навскидку, рук пять. — Пожалуйста, — Ной выбрал какую-то девушку из серединных рядов, кивнув ей. — Иллюзия — это искажённый объект, который существует, — пролепетала она дрожащим голосом, — а галлюцинация, когда объекта вообще нет, но есть восприятие. — Ванитас на это мрачно усмехнулся. Значит, ощущение гниения собственной кожи можно считать за иллюзию. — Мисс, вы очень смелы, что ответили. Всё верно. Не бойтесь, пожалуйста, я не профессор и кусаться не буду, — кажется, психиатра слегка смутило волнение той девушки, хотя Ванитас такое раболепие считал скорее жалким и недостойным.       Ной тем временем начертил на доске какое-то слово, — Корсаковский синдром, — он произнёс вслух, и да, теперь Ванитас мог различить на доске несколько похожих букв, — Что это такое? Кто хочет ответить? — Ной оглянул зал.       На этот раз поднятых рук было меньше — ровно три, включая ту же нервничающую девчонку.       Видать, для разнообразия, Ной спросил какого-то паренька, что держался особняком в первом ряду: сидел с прямой спиной, будто ему туда вставили палку и прикрутили потом шурупами к позвоночнику. — Корсаковский синдром характеризуется отсутствием памяти на текущие события, но при этом сохранностью памяти на прошлое, — тот декларировал, словно по учебнику. — Хорошо, как насчёт симптомов? — Ной попросил. — Анозогнозия, фиксационная амнезия, амнестическая дезориентировка, парамнезии, — парень «прочитал» следующий абзац так, словно сделал одолжение.       Ной, судя по его дёрганой улыбке, смутился ещё больше. Ванитас его даже не осуждал — что за люди-то такие, нормально ответить нельзя? Кажется, остальные интерны тоже восприняли это как тарабарщину. Он видел лишь их затылки, но буквально чувствовал растерянность присутствующих в воздухе. — Прошу Вас, для тех, кто забыл эти термины, приведите пожалуйста примеры, — нашёл выход Ной, к облегчению ребят. — Анозогнозия — пациент не понимает свой диагноз, фиксационная амнезия — не помнит, что было 5 минут назад, амнестическая дезориентировка — не знает где находится, и какое число, парамнезии — замещает воспоминания настоящего прошлыми, — лениво пояснил паренёк. — Хорошо, — выдохнул Ной, стерев прошлую надпись, и написав на доске большими буквами «БАР», — Следующий вопрос. Биполярное расстройство. Чем отличается БАР первого и второго типа? Вы, пожалуйста, — он указал на кого-то с боковых мест. — В первом типе был хотя бы один маниакальный эпизод. А во втором затяжные депрессии. — Верно, но с оговоркой, — Ной мягко поправил. — В первом типе тоже бывают депрессии.       Ванитасу не хватало пива и чипсов. За этим было довольно увлекательно наблюдать. Ной спросил ещё несколько ребят о терминах, которые Ванитас никогда не слышал, и о диагнозах — о них уж и подавно. Постепенно в обсуждение втянулись остальные, включая самых тихих и молчаливых.       Интересно, сколько уже длится это лекция… И что важнее: когда она закончится? — Ладно. Ваша группа хорошо знакома с теорией. Как насчёт разбора конкретных случаев? — На предложение психиатра толпа ответила одобрительным гвалтом. Ванитас окончательно примкнул к дверному косяку, скрестив руки. Какая разница — прервёт он это минутой позже или раньше? — Давайте представим такой случай, — Ной огласил, и стал перебирать маркер в пальцах, пока рассказывал, — В кабинет входит девушка, 16 лет. Она отличница, жила в пансионате на родительском содержании. Прибыла в срочное отделение с ножевым ранением в живот. Пару лет у неё присутствует полноценная «вторая личность», мы будем называть её N. Друзей у девочки не было из-за строгих взглядов родителей, но N взяла на себя эту роль — она поддерживала пациентку, хвалила за старания и утешала в трудностях. Сначала пациентка просто слышала голос — яркий, чёткий по показаниям, который проявлялся целенаправленно как плод фантазии, потом N стала «присутствовать» всегда в виде псевдогаллюцинации — пациентка осознаёт её, N приходит не только в виде голоса, но и виде образа чёрной тени. Попытка покончить с собой была предпринята, когда N исчезла, а на её место пришли императивные голоса родителей и все критерии по Бэку: никчёмность, беспомощность, безнадёжность. Диагностируем шизофрению и постшизофреническую депрессию. Итак, вопрос к Вам — что делает этот случай патологическим? Почему это не просто «воображаемый друг»?       Интерны всполошились, сформировали даже малые группы, в кругу которых шло обсуждение. — Возраст! — Выкрикнула какая-то девушка, постфактум подняв руку. — Да, возраст играет значение, — Ной подтвердил притихшим интернам. — В 16 лет психика должна функционировать самостоятельно, — Ной запнулся, хлопнув себя по лбу, — я, кажется, подсказал вам… — он пробормотал. Остальную часть речи Ванитас не слышал, но еле сдержал смех от скуксившегося лица психиатра.       Значит, самостоятельного функционирования психики не было? Реальность поддерживала выдумка. — А разве это не просто диссоциативное расстройство? Может N — её альтер-личность? — Спросили из зала. Ной тут же переключился. — Нет, это не «раздвоение», — он помотал головой, — давайте вспомним, что при расстройстве личности N бы захватила контроль над телом пациентки, но в нашем случае пациентка воспринимала N отдельно.       На этом голоса утихли. — Ну так… как вы думаете? — Ной спросил через время, — почему это патология?       Интерны молчали. Они стеснялись говорить? Им же дали подсказку, чего они молчали-то? — Давайте я вам подскажу. Помимо возраста мы смотрим прежде всего на интенсивность и функцию галлюцинации. N была опорой для пациентки, она была рядом несколько лет. Без N случился коллапс — она же была важной частью в картине мира пациентки. Давайте ещё вопрос, — примирительно продолжил Ной, — почему это не психотическая депрессия?       На этот раз кто-то возопил: — Мысли бы были угрожающими! — Да! — Ной воскликнул, как обрадованный щенок, — и не только. Они бы унижали или обвиняли пациентку. Но N была «доброй». То, что она исчезла — это пример негативной динамики.       Интерны забавно глазели на Ноя, похожие на птенцов мамы-утки. — Давайте разберём другой случай… — Его голос опустился, сейчас негромкий, он прокатился по залу, — на самом деле, я и сам не знаю конечного ответа, — врач предупредил и тень пролегла у него на лбу, — я бы хотел поразмышлять вслух. Во всяком случае, поймите, что бывают такие ситуации, которые ни за что нельзя упускать из виду. Предположим, что пациенту 17 лет, и он прибыл в больницу в четвёртый раз. — В четвёртый раз? — Прошёлся гул по толпе.       Нет.       Ванитас чуть не подавился воздухом.       Ты не посмеешь… — Попытки уйти из жизни с помощью аутоагрессии. Лестничные, но не поверхностные порезы вен на запястьях. Но в других местах нет. Он целенаправленно хотел потерять много крови. Каждый раз.       У Ванитаса похолодели внутренности, он схватился ледяными пальцами за косяк, резко от него отпрянув.       Стой! — Рявкнул он на себя, прежде чем шагнуть в комнату. Если сейчас он сорвёт встречу, то не узнает, до чего Ной успел догадаться… Что он скажет. Как много он знает.       Ванитас сделал шаг назад, в коридор, уперевшись в прохладную стену лбом. — Помимо диссимуляции, то есть отрицания плохого состояния, самая выраженная черта — демонстративное поведение: срыв сеансов, утаивание, язвительность, пассивная агрессия, попытки задеть за живое и показать интеллектуальное превосходство… А на это, я уверен, многие ведутся. Он как бы «вылечивался», и выходил. Без препаратов, и даже без рекомендаций.       Ещё один короткий гвалт заполнил зал. — Он стоит на учёте? — Спросил кто-то из интернов. — Нет. — Ной ответил, и воцарилась тишина.       Ванитас закусил губу, кровь набатом била в ушах. Да что он себе позволяет?! Ной же просто плевал на неразглашение, будто это ничего не стоило! Все врачи одинаковые. Для них болезнь — разменная монета. Тренировочная площадка, интересный кейс. — Анализы крови тоже проверены. Все показатели в норме.       В норме! Да ещё бы они были не в норме!       Ванитас проглотил горький ком, заставив себя сосредоточиться. Хотелось со всей дури размозжить себе кулак о стену. — Может ли это быть симуляция? Ради внешнего стимула? — Спросил какой-то идиот из зала.       Мать твоя симуляция.       Нет, Ванитас не мог это стерпеть. У него ещё оставались крупицы гордости. — Симуляция? — Тон Ноя, резанувший воздух, заставил его замереть, — это не так, молодой человек, я не сомневаюсь в проблеме пациента, — он отрезал. — Иногда вы и не подозреваете, какие трудности могут возникнуть, особенно у детей. Прежде чем гадать, нужно узнать больше. Как? Ваши предположения?       Ванитас не мог пошевелиться, хотя казалось, будто ноги стоят на раскалённом железе. Вокруг сгустился воздух. Кажется, его накрывал жар. — Шкала депрессии? — робко спросила та самая девчонка, что отвечала первой. — Оставьте психодиагностику, — Ной вздохнул, — она не помогает, если пациент умный и хочет сойти за здорового. Даже тесты на бессознательные реакции. Приготовьтесь к таким случаям. Не все люди готовы открыться, не все они верят в помощь. Они думают, что помощь бесполезна — для них это жестокая правда. Вам будут врать. Вас будут водить за нос. Вас будут считать дураками, — Ной выдал бескомпромиссно, — запомните навсегда: единственное, как Вы можете помочь человеку — это дать ему довериться вам.       Про что ты говоришь, Ной?       Сердце билось, как змея в банке. Она сходила с ума и не знала на кого шипеть.       А тебе не понятно? — Усмехнулось что-то из внутренней глубины. Ванитас зажмурился.       Нет. Я тебя не слышу. Уйди, — он приказал, сжимая пальцы на висках до побеления. Фигура Ноя размывалась перед глазами, превращаясь в сплошное месиво.       Не игнорируй меня, Ванитас. Ты знаешь о чём он.       Ванитас по-детски закрыл уши, будто мог остановить этим голос у него в голове.       Это просто его работа…       Нет.       …втираться к пациенту в доверие.       Нет!       С твоими проблемами, с твоим прошлым…       Замолчи!       Ты.       Заткни свой поганый рот!       Никому.       Не       ну       жен.       Ной не такой, как ты!       Он рвано вдохнул.       Пора было с этим заканчивать.       Ванитас вошёл в зал, укрытый теменью. Он пробирался мимо рядов прямо посередине, не стесняясь тревожить интернов, что, как заворожённые, смотрели на психиатра. Если Ванитасу повезёт, ему удастся прикрыть этот цирк, пока не стало слишком поздно.       Ещё чуть-чуть.       Писклявый вскрик пронёсся сбоку.       Ванитас вздрогнул. — Паук! Там паук! — маленький мальчик, мальчик? , ворвался на импровизированную сцену, оказавшись рядом с Ноем в мгновение ока. Ванитас приостановился, запоздало осознав, что мальчик выскочил откуда-то сбоку — эти места не были полностью видны с прохода.       Ванитас продолжал стоять как вкопанный посреди нескольких интернов, которым он наверняка загородил вид. Его больше волновала сцена, представшая перед ним.       Откуда тут ребёнок?       Это пациент, - пришло в голову единственное нормальное объяснение. Но это ведь неправильно. Как ему разрешили здесь находиться? Неужто Ной настолько попрал правила и просто пригласил его?       Мысли оборвались, когда он узрел, как Ной склонился к ребёнку, поймал его за плечи, и что-то сказал. Плечи ребёнка обмякли. Он потянулся, чтобы прошептать врачу что-то на ухо.       Ванитас словно через экран смотрел, как врач засмеялся — заливисто, ярко, и выпрямился, а мальчик остался подле него — руки Ноя всё также накрывали его плечи. — Извините. Давайте продолжим.       Ванитас почувствовал, как к горлу подступает тошнота.       Ладонь Ноя легла на рыжую макушку. Знакомое движение, Ванитас ощутил что-то подобное — призрачное касание и тепло в своих волосах. Такое лёгкое. Естественное. Наверное, для Ноя это проще, чем дышать. — Первое, что я посоветую, — начал Ной, как всегда мягко улыбаясь.       Ванитас не знал, что настигло его раньше.       Была ли это мысль, что Ной всё знает.       Или конец фразы Ноя (в ней было что-то про родителей).       А возможно, это было осознание того, что Ванитас крупно облажался.       Неважно.       Всё что он слышал, это звон.       Тонкий писк кардиограммы, эхо линии, уходящей в ноль.       Темень вокруг закружилась. Ной, наверное, что-то продолжал говорить. Его губы шевелились смазано, как в пантомиме. Или это сама тьма говорила с ним?       Также он себя ощущал под действием препарата: инъекция распаляла тело, она расслабляла разум, словно пуская его в глубь океана, обратно домой — к жемчужинам и песочным замкам…       Ко дну его родной пустоты. — Не хо тите при сесть?.. — Пробралось из-под толщи воды пузырьками голосом какого-то подводного эха, морского чудовища или его грозного горна, пока переливчатые волны рассеивались по плотной субстанции в разуме.       Он распознал биение. Был какой-то стук. Это его пульс? Или лёгкие? — Мистер! — До него донёсся крик, и это ощущалось, как если бы он вынырнул на поверхность — из проруби прямо на свежий воздух, — Мистер… Вы заслоняете вид! — Что? — Ванитас медленно перевёл взгляд вниз, словно в прострации замечая какую-то кудрявую девушку. Она была раздражена. Кажется, на него. — Не хотите присесть? — Тихо и настойчиво повторила она, под какой-то бубнёж на фоне, звуки постепенно возвращались, — в задних рядах много мест. Эти все заняты. — Да, — Ванитас глупо повертел головой по сторонам, будто действительно что-то искал. Лица интернов в полутьме едва ли отделялись друг от друга. О чём она там говорила? О местах? — вы правы.       Она посмотрела на него с немым вопросом. Только сейчас Ванитас понял, что его голос осип, и девушка скорее всего ничего не услышала. — Я говорю, вы правы, — он исправился, прокашлявшись, — я пойду. Простите, милейшая, я не хотел мешать.       Он, также как и зашёл в эту гущу, постепенно из неё выбрался.       Делать ему здесь было нечего.       «Вы — тот пациент, над случаем которого он бился больше всего» - вспомнились слова Берне.       Да.

      Кейс.

Всего лишь кейс.