Клич красного журавля

      

千里之行始於足下

      

──────── • ✤ • ────────

      Босые ножки шустро бежали по вымощенной камнем дороге, звонко стуча пятками по холодной и пыльной земле. Их хозяин пронырливым хорьком ловко пробирался сквозь шумную толпу, лавируя меж собравшимися на площади односельчанами. Пронзительный сентябрьский ветер холодил его щёки, голые ноги и руки, любопытно заныривал в ворот наспех надетой рубахи и выбивал из неопрятной причёски тёмные пряди, тут же бросая те на беспокойные глазки.       Омежка, как только услышал первую молву – пришёл в ужас. Его маленькое сердце зашлось тревожным ритмом, а живое воображение скоро нарисовало самые жуткие картины из вереницы всех возможных сюжетов. С ним уже случалось подобное.       Сможет ли он пережить это вновь?       Тесное скопище оказалось позади, а перед мальчишкой показались резные красные ворота дома семьи Ли. Не мешкая, омега пробрался во внутренний двор, а оттуда сразу направился к главному помещению в сыхэюане.       Двери с шумом отворились, пугая всех присутствующих в общей комнате людей.       – Хёнджин-и?! – не без улыбки поприветствовал нежданного гостя младший альфа семейства, закрывая глаза на «дурные» манеры.       – Тебя забирают на войну?! Это правда? – не тратя понапрасну время, отчаянно выпалил омежка, удерживая в себе назревающий ураган. Его пухлые губки дрожали, мягкое детское лицо было бледным, а в глазах мутной плёнкой застыли нервные слёзы. Хёнджин всей душой надеялся, что известия о новой волне мобилизации в армию императора были слухами, и как спасения ждал опровержения своих же слов, однако услышал тихое, но хлёсткое и острое, словно стрела, попавшая точно в цель – прямо в его маленькое сердечко:       – Да.       

──────── • ✤ • ────────

      В спальной комнате под бдительным наблюдением полной луны сидели двое…       Взрослый юноша, что утром должен будет пополнить ряды солдат в великой армии императора. И мальчишка, что был слишком мал и невинен для тех ужасов, что успел пережить и переживал из-за случившейся с их страной войны.       Степные кочевники всегда представляли угрозу для империи, то и дело совершая набеги на северные провинции. Правящая династия – то ли от нежелания, то ли от невозможности урегулировать положение на той границе –оставалась безразлична к прошениям страдающих северян. А конца бесчинствам степных людей не было… Те длились непозволительно долго. И потому вскоре, надеясь таким образом спасти себя, большинство северных деревень, распалившись огнём мятежа, перешло в соратники к кочевникам. Такой исход положил начало войне, что длилась уже целый год и только набирала обороты. Хотя изначально планы по её завершению были скорыми и грандиозными…       С первой волной мобилизации было призвано ограниченное количество людей –альфы определённого возраста, ранее имеющие военную подготовку и боевой опыт. Но смелости и опыта императорской армии оказалось недостаточно против силы и коварства степных варваров – в первые месяцы сражений погибло достаточно большое количество солдат. Среди них был и глава семейства Хван…       Хёнджин потерял отца слишком рано. Тогда он сам прожил лишь тринадцать вёсен… Горе маленького омеги было велико – долгие недели он был безутешен и не покидал своих комнат. К «жизни» ему помог вернуться молодой альфа семьи Ли. Меж двумя семействами всегда были дружба и мир, и потому с дозволения своих родителей Минхо начал оказывать посильную помощь вдове и сироте. Оставшийся без отцовской опоры и защиты омежка не сразу, но нашёл покой в обществе заботливого и доброго старшего, что оберегал его от разных невзгод и задираний со стороны других ребят. Минхо не заменил Хёнджину любимого отца, но определённо стал кем-то очень дорогим и важным. Всё, чего теперь просил у жизни и судьбы Хёнджин – только бы дорогой геге не покинул его. Но все его хрупкие чаяния, словно фарфор, были разбиты о жестокую реальность, в которой Минхо получил письмо о призыве в армию. Всё, что осталось у маленького омеги – ускользающие, словно песок сквозь пальцы, часы до рассвета. Только солнце покажется над горизонтом – альфа вместе с множеством других новобранцев покинет деревню…       – Ступал бы домой, Хёнджин-и! Уже поздно. Я сам подошью форму – это не стоит твоего беспокойства и сна. Отдохни, а утром придёшь попрощаться. – разрезая тревожную тишину, с привычным оптимизмом предложил альфа и уселся на циновку рядом с омегой, что сидел у окна за низким столиком.       Тонкие пальцы, держащие нить и иглу задрожали крупно, словно на морозе. Дрожал и весь Хёнджин как плакучая ива на ветру.       Минхо, с неприятным волнением оглядев того, тяжело вздохнул. Наблюдать тоску маленького омеги было невыносимо. Вид печального, поражённого тяжёлыми раздумьями Хёнджина рождал в душе альфы – вполне логичное и даже понятное по законам природы и их сути – неконтролируемое желание забрать все его тревоги себе. Альфы рождены защищать и оберегать тех, кто слабее. Минхо был рождён, чтобы оберегать Хёнджина – это он понял давно. И потому, чувствуя чистейшую нежность к несчастному омежке, альфа внутри Минхо хотел лишь одного – лучистой улыбки на юном личике. Той, от которой на белоснежных щеках появляется тень милых ямочек, что были словно пятнышки на диске бледной луны. Раньше шуток и улыбки самого Минхо было достаточно для рождения чужой. Однако же сегодняшний вечер был слишком тревожным для прежней радости. Омега нервно кусал невинные губы, а пламя свечей играло неспокойным светом в его мутных глазах. Того и гляди – в них начнётся буря.       Оценив чужое упрямство, – Хёнджин не покинул комнату и продолжил с усердием штопать плотную накидку, хотя пальцы дрожали и, то и дело, натыкались на иглу – альфа придумал новую забаву для слишком хмурого и серьёзного младшего. Отвернувшись к другому краю стола лишь на мгновение, Минхо обернулся к мальчишке с уже наскоро украшенным макияжем лицом.       Черной угольной тушью он подчеркнул дугообразную форму бровей и подвёл свои веки, придавая большим обсидиановым глазам хитрого прищура и строгости. Хотя ни этой краске, ни всякой злой эмоции никогда не будет под силу скрыть в них яркие отблески доброты и игривости. Глаза – зеркало души. А у Минхо она всегда была самой красивой и ласковой. Хёнджин знает – много раз видел её в тёплом взгляде старшего. Вот и сейчас…       Минхо, смотря прямо на Хёнджина этим знакомым взглядом, принялся играть рисованными бровями и искажать лицо в шутливо-суровые гримасы, надеясь развеселить того. Прежде у него всегда получалось развеивать большие и маленькие печали омежки. Однако же теперь Хёнджин не улыбнулся. Видимо не было у Минхо власти над той печалью, что сейчас владела Хёнджином.       Потому как в этот раз он сам невольно стал её источником.       Губы Хёнджина остались недвижны, но зато любопытством загорелись его глаза – он широко раскрыл их и часто захлопал ресницами, что своим движением рисовали на его лице причудливые тени из-за света свечи.       – А для чего эта краска на твоих глазах? – спросил он и придвинулся на коленках ближе к Минхо, оставив шитьё.       – Перед сражением воины расписывают свои лица тушью, чтобы придать им вид маски жестоких духов. Так можно устрашить противника, Хёнджин-и. – с учёным видом растолковывал Минхо, а потом, закончив, хитро-хитро прищурился:       – Ну что? Похожу я на жуткого духа?       – Тебе идёт чёрный цвет, Минхо. Твои глаза… Так они ещё выразительнее! И красивей… – мальчишка поднёс свою тонкую ручку ближе к чужому лицу, но не коснулся и только в воздухе очертил пальчиками все линии и узоры чернил. При этом во все глаза – будто пытаясь вытесать на сетчатке чужой облик – рассматривал каждую чёрточку загорелого, точёного лица, чтобы навсегда-навсегда запомнить его таким.        И никогда-никогда не забыть.       – Да? – удивился юноша, – А я то думал отпугну врагов ужасным видом… А они, получается, влюбятся в меня? – тихий смешок сорвался с его вздёрнутых губ, нарушая короткое мгновение тишины созерцания.       Хёнджин, будто встревоженный шумом птенец, задрожал и суетливо отпрянул от Минхо, пряча лицо в складках узорного рукава своего старенького ханьфу.       – Эй, – обеспокоенно позвал старший, касаясь тонкой линии плеча, – ну ты чего? Посмотри на меня… Ну же!       Хёнджин подчинился. В его детских глазках чистейшей влагой горного ручья блестели слёзы. Нежное и юное существо оплакивало Минхо и его отбытие на войну. Это было искреннее сочувствие и сопереживание, но альфе не хотелось, чтобы о нем кто-то тосковал как о покойнике раньше времени… Слёз матери ему было вдоволь, чтобы к ним в придачу терпеть и страдания ни в чём не повинной души...       – Не плачь обо мне, Хёнджин-и. Всё будет хорошо – я ведь обязательно вернусь домой. – начал уверенно Минхо, но омежка на его уговоры закивал несогласно, и слёзы шустрым потоком покатились со склонов его мягких щёк.       – Ну брось! – немного грубые от работы пальцы осторожно стёрли влагу с тонкой кожи, – Твои слёзы меня не спасут. Лучше молись за меня, и я останусь жив.       – Я буду! – горько всхлипнул мальчишка, утирая поспешно нос. – Каждый день буду!       Минхо улыбнулся и ласково погладил наливную щёчку так, как делает то всякий старший брат – с неким любовным снисхождением и истинной заботой. Омежка прильнул ближе к его некрупной ладони, охватив ту своими двумя. Будто бы хотел задержать так юношу от скоро ухода.       Будто бы хотел что-то сказать этим жестом…       – У тебя глаза покраснели от слёз. – тоскливо подметил Минхо с очевидной горечью в словах. Но спустя пару мгновений добавил:       – Но тебе очень идёт алый… – Хёнджин распахнул мокрые очи и уставился на него удивлённо, но горячей руки из своих тонких пальцев не отпустил. Однако Минхо и не думал о том, чтобы вырваться из его нехитрого плена. Лишь попросил:       – Подожди немного и не шевелись.       И развернулся корпусом к столу, где оставил краски. Среди нескольких баночек он без сомнений выбрал одну – с алым пигментом. Указательным пальцем свободной руки альфа осторожно набрал немного цвета и обернулся назад. Хёнджин, имеющий привычку часто понимать его без слов, инстинктивно прикрыл глаза и позволил нанести себе макияж. Под умелыми пальцами на тонкой белоснежной коже расцветали, словно в снегу, ало-малиновые цветы дикой сливы. Мэйхуа зацветает, не боясь зимней стужи, оттого она символ стойкости и смелости. Минхо наносил её цвет на закрытые веки Хёнджина и думал о том, чтобы духи наделили этого юного омегу силой прекрасного дерева, чтобы смог он снести все невзгоды, пока его самого не будет рядом.       И если уже никогда не будет.       – Посмотри, Хёнджин-и. – закончив, тихонько попросил Минхо и пододвинул к нему цзин-цзы.       Омега, отпрянув с неохотой от его ладони, с истинным детским любопытством глянул в прозрачный металл и замер от удивления. Алые, будто пламя дракона, тени, красиво нанесённые по всему верхнему веку и ловко выведенные к виску, очень выгодно подчеркнули лисий разрез его маленьких глазок и оттенили ранее незаметные терракотовые крапинки в их карей глубине.       – Ты очень красивый, Хёнджин-и… – честно признался Минхо, невинно любуясь омежкой. Мальчишка был ещё слишком юн и нескладен. Мягкое личико, не смотря на общую худобу, было полно детской припухлости, но болезненно бледно. В довесок к этому как-то пугающе на нём выделялись чёрные и круглые как ягодки рябины глаза, что смотрели обычно пугливо, опасливо – почти всегда и на всех после трагедии семейства Хван. Ещё Хёнджин плохо ел и оттого медленно развивался. Тонкое тело казалось очень хрупким, но было резким и лишённым грации и мягкости половозрелых омег. Длинные руки и ноги были слишком худы, словно лозы, а движения их – порывисты и порой неуклюжи. Не было в нём величия грациозной сливы. Но было нечто другое, не менее прелестное. – Ты красив, как красный журавль, что прилетает весной, – после недолгих размышлений сравнил Минхо, рассматривая смущённое существо перед собой. В своих комплиментах альфа не имел греховного умысла – лишь старался развеять детские переживания и вселить в омежку уверенность. Но тем невольно подтолкнул того к неожиданному признанию.       Хёнджин встрепенулся точно как журавль над речной гладью и, сократив расстояние меж ними до неприличного, прижался к нему с отчаянными крепкими объятиями.       Прежде такого не бывало меж ними…       – Не уходи, Минхо! Не уходи! Умоляю! Ты погибнешь на войне как отец мой, и я больше никогда тебя не увижу. Прошу, не оставляй меня! Я ведь... Я… Я люблю тебя!       У Минхо сбилось дыхание. Чувствуя, как холодеет кожа, но вместе с тем и распаляется сердце, он теснее перехватил хрупкие детские плечики и уткнулся носом в тёмные локоны на чужой макушке, что ещё не носили своего особого запаха, но зато полностью пропитаны были им. Аромат влажной зелени: едва ощутимый по утру под каплями чистой росы и под вечер – от тяжёлого тумана; но яркий и сочный от ливня и грибного дождя. Но если вдохнуть глубже, то за травяными нотами слышался успокаивающий и глубокий запах лесной чащи со свежестью молодой кроны, мокрым мхом и горечью янтарный смолы.       Удивительное дело – своего аромата Минхо обычно и не замечал так ярко как сейчас. Но пока вдыхал его с девственной кожи Хёнджина, думал, что задохнётся от собственного феромона. И казалось это таким неправильным и порочным, будто бы он осквернил святыню.       – Ну что же ты, журавлик… – немного погодя, начал он осторожно, страшась спугнуть драгоценную искренность, – Я вернусь, обещаю! Как дано мне оставить тебя? Я ведь тебя тоже люблю, маленький…       Хёнджин замотал головой, подтянулся выше и уткнулся щёчкой в щёку Минхо, и тот почувствовал на ней горячую влагу. Алые лепестки сливы опадали с глаз омеги. Теперь плакал он кровавыми слезами…       – Нет, Минхо! Не так! Я люблю тебя не так… Я люблю тебя больше… иначе, чем прежде! Намного сильнее… Люблю как мужчину и альфу…       – Хёнджин-и, не нужно так говорить! Ты ведь ещё слишком мал для подобной любви. Не говори о том, чего не знаешь и не понимаешь. – с беспокойством молил Минхо, слегка отстранив мальчишку от себя.       Мог ли он раньше заметить взрослую любовь в детском взоре соседского омежки, что из-за потери отца нашёл защиту в его лице?       – Я не ребёнок, Минхо! И я всё понимаю! Вот, – Хёнджин подхватил чужую руку и прижал к своей груди, – Слышишь? Слышишь?! – дважды повторил он в нервной истерике, – Если думаешь, что слова мои глупы и неправы, то сердце моё точно не может соврать.       Сквозь тонкую ширму из одежды и плоти Минхо чувствовал частый и сильный ритм беспокойного сердечка, что могло вот-вот выскочить наружу, словно голубка из клетки.       – Ну? Ты мне веришь? Веришь?! – спрашивал Хёнджин, теснее прижимая его ладонь к себе. Так, будто хотел, чтобы та прошла сквозь него и забрала его сердце себе.       – Хорошо, Хёнджин-и, я верю. Не бойся… – растерянно прошептал Минхо и, осторожно отняв руку назад, успокаивающе подхватил ладони мальчишки своими.       – Как не бояться, если я теряю тебя?       – Не потеряешь! Я вернусь! Ты ведь знаешь, какой я сильный и смелый. Я обязательно вернусь с войны.       – Обещай. Поклянись! – капризно требовал Хёнджин.       – Клянусь!       – Тогда я клянусь, что буду ждать, Минхо. Каждый день буду ждать твоего возвращения. И дождусь, во что бы то ни стало…       Эти слова прозвучали как заклятие древнего шамана и навсегда связали их красной нитью.       – Договорились, журавлик. – почти молитвенно прошептал Минхо и оставил печатью их клятв целомудренный поцелуй на взмокшем виске. Напряжение между ними тут же пропало, будто бы его и не было. И тогда альфа взял с омежки ещё одно обещание:       – Можно мне попросить у тебя ещё кое-что?…       – Всё, что угодно!       – Встреть меня с улыбкой в красном одеянии… – беззаботно предложил Минхо, словно слова его были шуткой или глупостью, но Хёнджин высек те в своей памяти как жёсткий приказ, нарушить который ему было никак нельзя.       

──────── • ✤ • ────────

      До рассвета они просидели в обнимку. Минхо крепко держал дрожащее тело мальчишки в своих надёжных руках, немного покачивая и рассказывая ему различные небылицы, чтобы отвлечь от переживаний предстоящего прощания. Хёнджин слушал тихий шёпот, что терялся в смоляных прядях его длинных волос, незаметно утирал непрекращающиеся слёзы рукавом платья и теснее жался к родному теплу, будто сиротливый котёнок.       Когда первые лучи оранжевой дымкой окрасили комнату, омега уже спал, утомлённый слезами и долгой ночью без сна. Минхо обещал ему, если что, разбудить его. Но не стал. Этот ребёнок и так слишком много горьких слёз пролил по нему этой ночью. Пусть спит и видит прекрасные сны. Всем будет лучше, если Минхо уйдёт тихо, не прощаясь… Так, словно уходит на рынок и вернётся к вечеру.        Так, словно уходит не навсегда.       Утреннее зарево уже сменилось ясным светом, где-то в зарослях пожухшей травы грустно пели цикады, а тревожный серый туман застелил низины рисовых полей, мимо которых чётким строем шёл полк новобранцев. Не было среди альф разговоров, веселья или ругани. Все молчали. И каждый из них думал о своём, но непременно мысли у всех сходились в одном – тоске по покинутому дому. Их деревня окончательно скрылась за их спинами несколько ли назад. И, возможно, кто-то из них видел её тогда в последний раз.       Мысли Минхо, конечно же, тоже были отданы и родному дому, и дорогой семье, но в большей степени – неловкому и диковатому омежке. Возможно потому, что уже в дороге обнаружил маленький секретик, что оставил ему в качестве прощания Хёнджин. На внутренней подкладке его тёплой накидки теперь пряталась умело вышитая смешная мордочка тигра. Хёнджин-и… Вот отчего вчера он так долго возился с его одеждой – вышивал ему защитника…       – Красиво! – оценивающе шепнули сбоку.       Минхо испуганно дёрнулся, будто вор, пойманный за кражей, но прятать узор от чужого взора не стал. Зачем, если Чан его уже увидел?       – Твоя правда, – с некой гордостью согласился Минхо и вывернул подкладку к другому альфе сильнее, чтобы тот рассмотрел тигра получше. В этом жесте было очень много доверия. Никому другому Минхо не показал бы тигрёнка, притаившегося на его одежде. Но Чану показал. Теперь они с ним намного больше, чем просто односельчане и друзья. Потому что там, где им вскоре доведётся оказаться вместе, они будут друг другу названными братьями. Нет той беды, что объединяла бы людей так же сильно, как война…       – Джинни постарался на славу, – улыбаясь, заметил Чан.       – Откуда знаешь, что он?       – Понял по тому, как ты смотришь на этот узор. Столько нежности… Так ты смотрел только лишь на Хёнджина.       Минхо почувствовал то, как быстро щёки залило краской от неожиданной прозорливости друга. И откуда в том было столько мудрости и наблюдательности? Чан ведь всего лишь на год был старше его самого! Или Минхо всегда был настолько очевиден в своей слабости к этому омежке…       – Но в том нет ничего дурного! Я бы никогда не стал… – Минхо осёкся. Не стал бы что? Пользоваться доверием юного паренька, который, оказывается…       «Я люблю тебя как мужчину и альфу…»       – Я о таком даже не думал, Минхо. – скоро заверил старший альфа, успокаивающе хлопая по плечу. – Твоё благородство не знает границ – даже к падшим омегам ты относишься с уважением. Что уже говорить о невинном? – уверенно рассуждал Чан, не зная о том, что случилось прошедшей ночью.        А Минхо ощущал груз непонятной вины, и ему очень хотелось облегчить душу на пороге ожидающей его хозяйки-войны. Потому что когда он окажется в её владениях, то может уже не успеть сделать этого…        – Хёнджин-и признался вчера, что любит меня и пообещал ждать. – тихо поведал он, – Но я… Я ему не дал ответа, потому как не знал, что сказать. Разве могу я иметь в отношении него подобные мысли… он ведь ребёнок…       Минхо потупил взгляд. Он говорил правильные слова, но не понимал, от чего же тогда его сердце так протестующе забилось в груди.       – Ты счастливейший человек, Минхо. – заключил Чан и, увидев замешательство на чужом лице, объяснил: – Сильная любовь кого-то придаёт сил, а сильная любовь к кому-то придаёт смелости. Теперь у тебя есть и силы, и смелость – на войне они тебе пригодятся.       – Но как же? Мы с ним только друзья, и Хёнджин-и ещё ребёнок. – опять повторил он, но скорее себе, чем Чану, – Я не смею думать о нем больше этого.       – Истинное счастье взрастить любовь из семени дружбы. В таком союзе всегда будет доверие и преданность. Пока ты чтишь традиции и добродетель, чувства не становятся твоим грехом, Минхо. Вам с Хёнджином довелось испытать ваши отношения временем и разлукой. Именно после этих двух «учителей» и нужно смотреть на то, во что они превратятся. Возможно – останутся невинными. А возможно – сделаются страстными, но тогда в этом не будет греха, ведь Хёнджин уже не будет ребёнком. Но это в будущем, и потому сейчас нет смысла понапрасну мучить себя сомнениями. Мудрец спокойно принимает судьбу, никого и ничего не виня. В том числе и себя…       Сказав это, Чан больше ничего говорить не стал и предоставил товарищу возможность подумать над своими словами. Они молчали, а родная деревня была от них всё дальше и дальше.       И где-то там, укрытый чужим одеялом, всё ещё сладко спал юный омега. Он не знал, что его любимый покинул дом и был уже слишком далеко от него. Хёнджин ничего не знал – он спал и видел Минхо в своём сне.       – Ну же, Хёнджин-и, что это за иероглиф? – ласково спрашивал Минхо, выводя на пергаменте «когти», затем «покрывало», под ним «сердце», а под сердцем – «движение».       Хёнджин внимательно следил за грациозной работой чужой руки, на которой от письма показался узор напряжённых вен, что увивал её, словно хвост дракона. Мальчишка следил за каждым взмахом этой руки, за каждым мазком кисти, но прочитать получившийся иероглиф не мог.       – Я не знаю, Минхо. Не знаю... Видимо, я никогда не научусь читать и писать. – грустно выпалил он и со стыдом отвернулся от старшего.       – Глупости, Хёнджин-и. Ты очень смышлёный, поверь! Иди-ка поближе. Гляди, – альфа прикрыл часть изображения, – на что похоже теперь?       – Дружба? – неуверенно предположил Хёнджин, читая часть иероглифа.       – Ты прав! Но смотри, – альфа начал медленно открывать остальные элементы поочерёдно, – если защищать «дружбу» от «когтей» «покрывалом», то «сердца» будут «идти в одном направлении» и в них появится…       – Любовь… – понял Хёнджин.       – Верно, любовь! Ты молодец, а говорил не получится. Прочитай мне ещё раз, чтобы запомнить.       – Любовь, – прочитал Хёнджин снова и правда запомнил, но лишь потому, что увидел все линии нового слова в безупречных чертах доброго альфы, что улыбался ему самой красивой на свете улыбкой.       С того дня Минхо ему больше ни разу не снился…       

──────── • ✤ • ────────

      Тёмную землю чистейшим узором кружева укутал декабрьский снег. Шла вторая зима, которую Хёнджин проживал без Минхо. Ни письма, ни гонцы в южные земли не приходили, потому не было никаких известий о жизни или, может быть, смерти ушедших на войну. Весточек не было, но Хёнджин продолжал преданно ждать и возносить молитвы по самому дорогому для себя человеку.       – Духи рода моего, прошу, пошлите защиту свою. Пусть Минхо вернётся ко мне живым и здоров…       Не успел закончить свое прошение Хёнджин, как тяжёлые храмовые двери с жутким грохотом отворились, впуская зимнюю стужу вовнутрь. Все свечи разом потухли. Не осталось ни одного огонька. С ужасом, застывшим маской на побледневшем лице, омега резко вскочил на ноги, чтобы поскорее запереть двери. Порывы сильного ветра кружили меж стен, а снежные хлопья уже застелили проход белым покрывалом.       Хёнджин, дрожа, но не от холода, отчаянно бросился к выходу и, упав грудью на студёные двери, устремил взгляд в простирающиеся дали. Туда, где на горизонте растекался кровавый рассвет.       Нехороший знак…       

──────── • ✤ • ────────

      Весна пришла скоро. Вместе с таянием снега и льда принеся с собой вести о победе. Кочевники, наконец, были разбиты, а северный мятеж подавлен. Война, что длилась почти три года завершилась. И теперь в деревнях все ждали возвращения своих сыновей и мужей.       Однажды случился необычайно жаркий для апреля день. Солнце молчаливым наблюдателем висело высоко-высоко и творило свою работу – пыталось отогреть замерзшие в долгие зимние месяцы земли. Именно в этот жаркий день раздался пронзительный звон сигнального колокола, что был у входа в селение.       Вместе с колоколом пело и сердце молодого омеги.       Наскоро умывшись, убрав длинные волосы в косу, Хёнджин спешно облачился в лучший красный ханьфу, что смог заказать у мастера специально к возвращению Минхо. Он помнил просьбу старшего и просто не мог не исполнить её в счастливый день долгожданной встречи. Алый как лепестки сливы наряд безупречно сидел на повзрослевшем омеге, подчёркивая своим цветом бледность его фарфоровой кожи, а фасоном и широким поясом набравшую роста и веса, да и к тому же изящества фигуру. Хёнджин вырос. Два года сделали своё дело, и от неловкого паренька не осталось и следа. И теперь Минхо вряд ли сможет назвать его ребёнком. Интересно, что скажет он, увидев его? Удивится ли?       Предвкушая восторг их встречи, омега побежал на деревенскую площадь. Та опять была полна людей. Везде был шум и гам. Больше – от счастливого смеха; меньше – от скорбных слёз по тем, кому уже не вернуться домой.       Хёнджин слышал и то, и другое, суетливо протискиваясь меж других встречающих и судорожно крутя головой в надежде наткнуться на желанный взгляд родных глаз. Но тех, отчего-то, не было видно…       – Джинни? – окликнули его со спины.       Обернувшись поспешно, омега увидел знакомого человека с крупными старческими морщинами, что неестественно расчертили молодое лицо. Война не проходит бесследно, оставляя на лице помилованных ею своё жестокое клеймо. Но, несмотря на него, Хёнджин все равно узнал этого человека.       – Чан! – радостно воскликнул он и бросился к доброму знакомому, надеясь на то, что рядом с ним обнаружит и Минхо. Приблизившись, Хёнджин сразу же примкнул к альфе с искренними объятиями, но продолжил рыскать взглядом вокруг. Чан обнял его крепко в ответ, но в объятиях тех было что-то тяжелое, губительное.       – А где же Минхо? Мы разминулись, и он отправился прямо домой, да? Да?! – игнорируя ядовитое предчувствие, тараторил омега, слушая предвещающий что-то нехорошее замедленный стук чужого сердца.       – Джинни… – прошептал альфа так горько, что продолжать дальше не было смысла.       Хёнджин вскинул на него дикий, бешеный, полный ужаса взгляд и резко подался назад, вырываясь из рук, что в мгновение стали подобны капкану. Он отшатнулся от Чана, как от огня. Не желая слушать, что…       Минхо считался погибшим с прошедшего декабря. Тогда на склонах северных гор проходили последние сражения, которые должны были решить исход войны. На одном перевале кочевники устроили засаду, в которую угодил небольшой разведотряд, руководителем которого назначили Минхо. Его знаний хватило на то, чтобы позволить большинству своих людей покинуть окружение и вернуться в лагерь, однако же сам он не возвратился. А когда последующие отряды прибыли на место засады – то было завалено лавиной. Тело Минхо так и не было найдено…       Это то, что знал и передал, вернувшись в деревню, Чан.       Минхо был единственным, поздним и вымоленным сыном семейства Ли. Пожилая пара больше не могла иметь детей, а потому с потерей Минхо была обречена доживать свой век с мыслью о том, что после их смерти роду придёт конец. Это была жестокая, но правда, с которой им пришлось смириться. Потому в ближайшие дни, отдавая дань памяти покойному сыну, они устроили поминальный ужин, на который пригласили и Хёнджина.       Но он, в отличие от них, не смирился и не поверил в то, что Минхо мёртв. И потому в качестве отчаянного протеста заявился в чужой дом в алом, горящем пламенем веры платье, игнорируя традиционный траурный белый наряд. И с того дня, не оставляя надежды, он облачался лишь в этот цвет. Минхо вернётся. Обязательно вернётся, и он встретит его, как и обещал, в красном наряде. Так решил для себя Хёнджин, отрекаясь от скорби, подобной той, что он посвятил покойному отцу. Омега, как бы сильно ему этого не хотелось, запретил себе быть слабым, запретил тоску и слёзы. И каждый новый день прятал рвущуюся наружу боль в своих глазах за мазками алой краски. Все в деревне решили, что от горя Хёнджин тронулся рассудком, и всякий раз с тоской провожали его, когда он тенью красного журавля кружил меж улиц.       Чуть позже поминального ужина случилось то, чего без Минхо омега не хотел и страшно боялся. Первая течка. Будто одержимый злым духом он беспокойно метался в постели, почти все дни проведя в безумной горячке. Всё его тонкое тело ломило и изводило жестокой истомой, от которой не помогали ни травы, ни заговоры. Всей природной сутью Хёнджина тянуло к Минхо. Омегу душил собственный проявившийся запах сладких сливовых цветов, смешанный с сахаром их плодов и терпкостью тёмной коры. Хёнджина мутило, ему было душно и жарко, но и при этом нестерпимо холодно и одиноко. Омеге безмерно хотелось к Минхо. Горя в пламени неизвестного прежде желания, он грезил о нежности влажной травы и прохладных объятиях тёмного леса. И потому, ненадолго приходя в себя между приливами, бросался к измятому письму, что передал ему Чан. Оно, хоть немного, но хранило успокаивающий чистый аромат и горькое, запоздалое признание с давним сроком.       «Надеюсь, мне удастся отправить это письмо, мой дорогой Хёнджин-и, и ты обязательно прочтёшь эти строки. Полгода прошло с нашей последней встречи. Но знаешь, здесь – на поле боя эти шесть месяцев ощущаются совершено иначе. Кажется мне, что тянутся они подобно десяти годам. Время бежит здесь удивительно. В сражении оно – мгновение, полёт. А меж боем оно вязче киселя. И в эти долгие минуты и часы мне было дано время подумать. И многое стало понятно мне. В особенности то, что я чувствую и думаю о тебе. И о нас. Я постоянно вспоминаю тебя: твою улыбку, смех и глаза. Пусть мои родители не серчают на меня, но именно ради тебя я борюсь и живу. Особенно потому, что оставил тебя без ответа в день нашего прощания. Я так благодарен тебе, Хёнджин-и, за то, что тогда ты так открыто и смело признался мне в чувствах. Ты самый удивительный и храбрый омега, которого я видел и знал. Я этого раньше не замечал, но понял теперь, находясь здесь. Я всегда видел в тебе только дитя, но в разлуке мне стало понятно, что ты давно не ребёнок. Сегодня наступил двадцатый день марта. Я помню – это день твоего рождения. Тебе, мой журавлик, уже пятнадцать. Ещё год, и ты войдёшь в возраст брака. Прости мне следующие слова, но мысли о том, что ты отдан будешь другому, приводят меня в ужас. Но благодаря им мне теперь ясно, что ты истина моя. Ты отдал мне свои сердце и верность, и я должен отплатить тебе той же монетой. Я обязательно вернусь к тебе – иначе не может и быть, ведь я чувствую твоё ожидание и молитвы – и непременно позову тебя замуж. Мы обязательно встретимся и больше никогда не расстанемся. Потому как теперь я всё понял. Я тоже люблю тебя, мой журавлик».       

──────── • ✤ • ────────

      Лето выдалось холодным и дождливым. Постоянные грозы и ливни взращивали в сердце смуту и страх. Но Хёнджин гнал их прочь, укрепляя себя молитвой, учёбой и трудом. В один момент он ощутил груз не выплаченного долга. Много лет назад он сам и его матушка не пропали лишь потому, что в то трудное время к ним на помощь пришёл Минхо. Он позаботился о них, помог наладить хозяйство. Они справились только благодаря ему… Но теперь в помощи нуждалась его семья. Господин и госпожа Ли ушли в глубокий траур по сыну и отвернулись от внешнего мира. Они распустили прислугу, забросили хозяйство и дом. Хёнджин, видя тяжесть их горя, решил взять заботу о них на себя. Пока Минхо нет рядом, кто-то же должен помочь его родным? Чтобы ему было к кому и куда возвратиться…       Родители Минхо приняли заботу Хёнджина с неким смирением и даже жалостью – видимо тоже решили, что он не в себе, и поэтому не стали прогонять юродивого. С тех пор он стал помогать и заботиться о них по мере своих сил и возможностей. Но с каждым новым днём, неделей и месяцем он невольно сеял в безутешных родителях тоску и страдания. Когда госпожа Ли слегла с хворью, у неё больше не осталось сил терпеть рядом с собой сумасшедшего омегу, что не мог никак уняться, то и дело пытаясь уверить их в том, что Минхо жив.       – Уходи, Хёнджин! Мочи нет видеть тебя и твои кровавые платья! Убирайся! Убирайся прочь! – горько кричала на Хёнджина больная женщина, откидывая от себя чашку с целебным чаем, обжигая кипятком нежную кожу на бледных пальцах, а своими словами – невинную душу.       Гонимый прочь Хёнджин быстро бросился вон из чужого дома. Прямиком в объятия непогоды. Ледяной дождь хлестал его спину так, как преступника хлещут розгами – больно и безжалостно. Но в чём провинился Хёнджин? В чём виноват он?       Дождь насквозь мочил его неизменный алый наряд; заливал тёмные локоны, превращая те в липкие разводы на белоснежной коже, что смешивались с красными тенями, смытыми с глаз. В темноте мокрых улиц омега, дрожащий, рыдающий, залитый дождём и перемазанный растёкшейся краской, словно кровью, казался подстреленной птицей, что могла вот-вот разбиться о землю. Но злые слова родителей Минхо были не первой и не последней стрелой, что обещали поразить его сердце.       Едва не теряя чувства от усталости, Хёнджин чудом добрался домой. Отворив двери собственного жилища и забравшись в прихожую, он наткнулся на тяжёлый, осуждающий взгляд собственной матери и такие же тяжёлые сундуки.       – Что это? – обеспокоенно спросил он, в глубине души зная ответ.       – Это подарки, присланные сватами. Старший сын семьи Ши передал письмо с предложением брака.       – Не понимаю… – притворился глупцом омега, хотя жуткий страх осознания скрутил спазмом его живот.       – Прекрати! Мало мне того, что все считают тебя безумным?! Хочешь остаться и незамужним? После двадцати вёсен тебя никто не возьмёт! Ты этого желаешь?       – Нет, матушка. Но у меня ведь уже есть жених... Минхо, как вернётся, придёт с дарами не меньшими, чем эти. Он сам написал – я показывал тебе. Помнишь? Потому мне нельзя принять предложение другого мужчины. Да и люблю я только Минхо. Отец бы очень расстроился, узнав, что я выдан был не по любви, а по расчёту. Ведь и вы с ним вступили в брак лишь от того, что искренне любили друг друга. Так почему же я не могу… – не успел договорить омега, потому что мать резко прервала его ужасными, жестокими словами.       – Но твой отец мёртв, Хёнджин! Мёртв! Как и твой Минхо. Перестань ждать мертвецов, они к тебе не вернутся!       – Нет! Ты не права... не права… – испугавшись, истерично зашептал Хёнджин и от бессилия упал на колени. Слова матери, словно острые клинки, превращали в лохмотья его сердце и душу. Хёнджин глядел на неё широко раскрытыми глазами, пытаясь узнать, но не узнавал. То была не она. Вместо неё перед ним была жестокая чужая женщина. Но Хёнджин, всё равно, как бедный безногий калека пополз прямо к ней на коленях, прося милости и снисхождения. Мокрое платье ощущалось невыносимым грузом, тянуло к полу, но омега упрямо добрался к ногам матери, чтобы, давясь слезами, просить её: – Умоляю, отошли сватов и подарки. Дай мне время, прошу! Я знаю, чувствую, что Минхо не погиб. Он вернётся ко мне. Поверь хоть ты… Прошу тебя! Мама…       Постаревшее раньше срока женское лицо исказило гримасой то ли неприятного шока, то ли уродливого гнева. В её глазах Хёнджин выглядел жалко, точно как умалишенный. Рыдающий он вызвал в ней смесь странных эмоций, но во главе всех стояла боль. Не проходящая, обречённая быть вечной после кончины единственного любимого человека. Госпожа Хван хотела скинуть с себя цепкие руки, отставить без снисхождения безумный бред сына, но… Но в его пронзительных мокрых глазах она увидела отблеск чужого взгляда. На мгновение ей показалось, что на неё с укором взирал покойный муж, и после этого наваждения она уже не смогла сделать всего того, чего хотела в действительности.       – Два года, Хёнджин. Я даю тебе два года на ожидание. Если Минхо не вернётся к твоему восемнадцатилетию – ты примешь предложение другого альфы. – бросила она холодно, будто незнакомцу, и тихо отправилась к себе, оставляя родного ребёнка на мокром полу.       

──────── • ✤ • ────────

      В ту ночь Хёнджин понял, что в своём ожидании он остался один. Помимо матери, от него как от прокажённого отвернулись все односельчане.       Почти все…       – Вот ты где, Джинни?! – раздался за спиной чужой добрый голос, – Давно здесь сидишь? Замёрзнешь же.       На плечи опустилась тёплая накидка с волчьим мехом, а рядом, нарушив его уединение у реки за деревней, сел Чан.       – Завтра мой восемнадцатый день рождения… – пряча замёрзшие от вечернего холода руки и нос в мягкую шерсть, едва слышно сказал он мужчине. Больше ему не с кем было поделиться той болью, что нарастала в груди с каждым прожитым в ожидании днём. – У него остались сутки, чтобы вернуться ко мне, или…       – Не думай об этом! – обрубил негативные мысли, словно сорняки, Чан. Хотя сам глубоко внутри себя считал, что они больше походили на правду, чем мысли о том, что Минхо сможет вернуться в срок. – Знаешь, я мог бы посвататься к тебе… – начал осторожно он, – Ты мой друг, Минхо я считаю братом, и мне бы хотелось помочь вам. Никакого супружеского долга я бы от тебя не потребовал, но дал бы защиту и поддержку. И тогда бы у Минхо появилось ещё много времени, чтобы вернуться домой…       – Ох, Чан. Я… – все слова застряли в горле. Хёнджин не знал, что и сказать. Своим безумным ожиданием он отравлял жизнь не только себе, но и другим. Вот и Чан – будто омега заразил и его своим бредом – предложил ему такой великодушный жест. – Я не могу принять твою помощь! Став ложным мужем тебе, я отниму твой шанс на семейное счастье. Я не могу так… Как бы сильно не ждал Минхо – не могу. Не могу, потому что боюсь, что он…       – Тише… не говори этого. – опять попросил альфа, слыша как ломается в истерике голос омеги, – Пока ты веришь в него – он жив будет! Все его похоронили давно, но не мы. Однако же моей надежды меньше в разы, чем твоей. И именно по твоей молитве он найдёт тропинку домой. – Чан улыбнулся ободряюще, но из глаз омеги потекли горючие слёзы. Сжимая тёмную шерсть дрожащими руками, он зарыдал, словно младенец – громко и надрывно. Позволяя этим слезам очистить тяжёлое сердце омеги, Чан лишь заботливо обхватил того за плечи и прижал к себе.       Март выдался холодным, кое-где ещё лежал снег, в реке скрипел разбитый лёд, и даже храбрая мэйхуа зацвела много позже обычного, и потому ещё не закончился мэйюй. Но не смотря на это…       – Хах, Джинни… Послушай! Слышишь – клич журавлиный. Нынче рано они вернулись…       – Нет, я не слышу. – утирая слёзы, зашептал Хёнджин и поднял заплаканное лицо к чистому небу. Он хотел услышать. И понять… – Кого кличут они?       – Известно кого – пару свою. Журавли выбирают себе партнера один раз и на всю жизнь.       Звонкий гул птичьего зова пронёсся над речной гладью и эхом раздался в холодном вечернем воздухе. Далеко в темнеющей высоте, словно небесное пламя, появились два журавля с алыми перьями. Птицы кружили друг с другом в причудливом танце, продолжая свой клич.       – Верная птица… Если пара её погибнет – и ей жизни нет. – с тихой грустью заметил альфа неосторожно. И прозвучали те слова как приговор. И свалилось на омегу тяжкое осознание.       «Как и мне нет жизни без Минхо…» – понял про себя Хёнджин, пряча в отеческих объятиях Чана свои постыдные слабость и боль.       И страшное решение, что должно было окончить его мучения.

──────── • ✤ • ────────

      За дверьми храма ещё царствовала тьма, но Хёнджин исправно был уже в молитве. Двадцатый день весны уже вошёл в свое право, а значит времени у него и у Минхо стало ещё меньше.       С окончанием данного ему срока, омега всё чаще думал о том, что любимый его давным-давно погиб и превратился в цветы у подножия северных гор. Эти мысли как яд травили его сердце, но он, что было сил, гнал их прочь, боясь даже вслух произнести. Но они были сильнее его. И с каждым днём становились ещё сильней, чем светлые мысли о возможном счастье. Те же угасали как звёзды в утреннем небе. Но и не покидали окончательно сердце, возвращаясь к ночи. Не давали покоя, но зато давали надежду. Возможно, Хёнджину было бы лучше оставить их, стереть, забыть, но… Но разве возможно навсегда позабыть то, о чем беспрестанно вспоминаешь?       То, что дорого сердцу и памяти…       То, что ты выдумал сам.       Хёнджин, ещё будучи глупым ребёнком, решил для себя, что его будущее возможно только лишь рядом с Минхо. Смешной и наивный каприз юного сердца. Но этот каприз стал единственным поводом жить. Особенно после долгожданной взаимности, что раскрылась в письме. Своим признанием Минхо лишь укрепил невинную фантазию детства, что красной нитью держала Хёнджина над обрывом жестокой действительности. Однако сил держаться за неё больше не было. Ежедневно утончаясь, она глубоко входила в кожу, резала безжалостно плоть и причиняла нестерпимые муки, которые должны были отрезвить омегу и помочь ему понять, что…       Минхо больше нет.       Нет.       А раз нет его, то и Хёнджину жить невмочь. Потому сегодня он зажигает свечу и благовония в последний раз.       – Невыплаканные слёзы отдаю этой молитве, Минхо. Если ты всё-таки жив, если всё-таки слышишь – приди. Я любил и люблю единственно только тебя, и без твоей любви жизни не вижу. И потому вот ещё тебе клятва моя: если ты не вернёшься по окончании дня, значит мёртв ты. А если ты, то и я. И посему завтра меня тоже не станет – я перережу руки свои и покину белый свет вслед за тобой. И тогда, если духи нас пощадят – в следующей жизни мы будем вместе…       Хёнджин плакал и не было ему утешения.       Потому что пришло время наконец-то проститься.       

──────── • ✤ • ────────

      Серая предрассветная дымка опустилась на землю, когда, спешившись с торгового обоза, на главную деревенскую дорогу ступил хромой незнакомец, опиравшийся на крепкую трость.       Пейзажи, улицы и дома его малой родины нисколько не изменились с тех дней, когда он видел их в последний раз. Казалось, что то было в прошлой жизни – такими далёкими ощущались воспоминания о здешних местах. В эти ранние утренние часы торговые лавки и питейные заведения ещё были закрыты, на улочках не было ни души. Только дикие сливы, будто помня его, приветливо качали резными ветвями, устилая ему путь последними ало-малиновыми лепестками…       С трудом добравшись до знакомых ворот любимого дома, незнакомец не сдержал сентиментального порыва и примкнул всей грудью к ним. Спустя столько лет краска на досках потрескалась, кое-где полиняла, потемнела. Но то всё ещё был его дом – родной и знакомый.       Незнакомец думал пройти поскорее во двор, но тяжёлые ворота не поддались – заперты. Его старики, видимо, отчаялись и не ждали гостей. Не ждали его. Но им он это простит, ведь главное, чтобы ждал именно тот, кто поклялся дождаться.       Железная ручка с громким звоном несколько раз тяжело опустилась о ворота, извещая о приходе гостя. Но тому пришлось подождать с десяток минут пока те отворились.       В путника упёрся сначала уставший и сердитый, а после тревожный и удивлённый взгляд миндалевидных кошачьих глаз. Таких же, какие были и у самого незнакомца.       – Ты ли? – с хрупкой надеждой, опасаясь отрицательного ответа, спросил глава семьи Ли.       – Я, отец. Я… – незнакомец, улыбаясь до боли знакомой улыбкой, опёрся на деревянный костыль и обнял слабое старческое плечо. – Я живой. Прости меня, что так долго не мог возвратиться. Прости за это и то, что мне нужно скорее отправиться дальше. Буди пока мать! Как проснётся, я уже вернусь обратно. Но сейчас мне нужно скорее увидеть его. Скажи мне отец: где мой Хёнджин-и?       

──────── • ✤ • ────────

      Огненные ленты рассвета расчертили помещение храма, проникнув сквозь щели и окна вовнутрь, тем самым тревожа древние монументы с вырезанными на них именами далёкий предков. Курительная палочка и ритуальные свечи прогорели ещё до восхода солнца – Хёнджину пора уходить...       До алого зарева молился и плакал омега, прощаясь не столько с собственной жизнью, что, кажется, уже была решена, сколько с возлюбленным, что по всей видимости действительно был давно мёртв, но так долго был жив в его мыслях.       Оставивший духам все свои силы и чувства он едва смог подняться с колен и двинуться к выходу. Ноги, онемевшие от долгой молитвы, почти не слушались его. Голова тоже беспокоила тупой болью и головокружением, а острая шпилька в высокой причёске нещадно колола нежную кожу. Боясь пасть без чувств, омега прибился к стене и избавился от мешающего украшения. Длинные чёрные реки побежали с его плеч на тонкую спину, даруя некоторое облегчение. Хёнджин чувствовал сильную усталость, но при этом, и оглушающее спокойствие. Он выплакал из себя все накопившиеся за годы тяжкого ожидания слёзы, и с этим принял жестокую истину – Минхо не вернётся. И это принятие словно освободило его от оков, в которые он заковал себя сам. Не любовь была оковами, нет, – своей любви Хёнджин остался верен. Оковами была глупая детская вера в чудо. Чудес не бывает – то, что омега понял ещё со смерти дорогого отца, но почему-то проигнорировал, когда речь зашла о Минхо… Однако теперь Хёнджин усвоил этот урок окончательно. Чудес не бывает – потому теперь он знает и свой исход…       Зная его, он уже ощущал себя мёртвым. В храме было душно от благовоний и запаха талого свечного жира, и омеге от этого делалось ещё хуже. Поэтому он поспешил на крыльцо. Там свежий воздух сразу же обласкал его безупречно-белое без всякой пудры лицо, а горячее солнце поцеловало нежные щеки, будто бы прощаясь с ним. Первые лучи были ласковыми и приятными, и Хёнджин позволил себе немного задержаться в их свете. Торопиться ему теперь некуда... И всё же омеге хотелось успеть проститься с матушкой и Чаном… Поэтому, переведя дух, Хёнджин оттолкнулся спиной от храмовых дверей, сделал шаг… И замер. В нескольких метрах от него, на входе в храмовый дворик, в раскрытых воротах стоял кто-то чужой. Стоял и смотрел на него…       Хёнджин не знал этого человека и прежде не видел в деревне. Внешним видом незнакомец походил на бедняка – его одежда была скромной и старой. К тому же мужчина был калекой – жилистые грубые пальцы крепко сжимали деревянную трость, будто без той он мог тотчас рухнуть на землю. Мужчина выглядел измождённым, уставшим: его лицевые кости туго обтягивала загорелая сухая кожа, тёмные тени глубокими ямами залегли под глазами и острыми скулами. Одну из них уродовало светлое пятно рваного шрама. Такой вид был несколько устрашающим. Хёнджину казалось, что перед ним стоит мертвец.       Либо восставший из них…       В длинных волосах, небрежно стянутых в хвост, кое-где блестели серебристые, словно снежные верхушки гор, пряди. Нити седины были как полосы на блестящей шкуре величественного тигра, спустившего с горных хребтов. Мужчина не был достаточно стар для проседи, но та по какой-то причине всё-таки поразила его, и вместе с усами и бородой придавала ему заметно лишних лет. По всем признакам незнакомец выглядел как обычный бедняк и скиталец; но тонкие черты уставшего лица и статная выправка, сохранившаяся несмотря на недуг, выдавали в нём благородное происхождение и что-то знакомое…       Хёнджину казалась так, но больными и опухшими от слёз глазами он не мог детально рассмотреть лицо этого мужчины, что к тому же было в тени от того, что тот стоял против света.       Зато сам незнакомец хорошо видел омегу…       Хотя тоже не узнавал его. Не узнавал, потому что помнил его совсем другим – безусловно красивым, но юным, смешным и нескладным. Но теперь тот был совершенно иным. Неописуемо прекрасным… Окончательно взошедшее над горизонтом солнце залило огненной лавой замершего белоснежной скульптурой юношу на высоком крыльце. И тот, и так с ног до головы облачённый в алые ткани, в этот момент стал похож на охваченную пламенем сливу. И мужчина, не владея собой, сделал болезненный шаг навстречу этому пламени, мечтая обрести рядом с ним тепло и покой. Или сгореть в нём…       Незнакомец сделал всего лишь один шаг, но Хёнджину того стало достаточно. Блики золотых храмовых табличек подсветили чужой тёмный лик и осели в глубине красивых обсидиановых глаз. Сердце омеги пропустило удар. Такие глаза были только у одного человека… Последний раз Хёнджин видел те, когда красивый юноша нанёс на них чёрную тушь, чтобы развеселить его перед своим уходом. И, как тогда той краске не удалось скрыть в них яркие отблески доброты и игривости, так и теперь этого не удалось сделать жестокому времени. И потому, как бы сильно не изменилось лицо того юноши, – глаза его остались прежними.       Хёнджин узнал их, и с его дрожащих губ сорвалось заветное:       – Минхо…       

──────── • ✤ • ────────

有情人终成眷属