(раз, два) и снова

А, значит, это конец. Цзян Чэн несет знамя секты Юньмэн Цзяна вверх по Могильным Курганам из-за тьмы, которая течет в жилах Вэй Усяня. Нет, может быть, это неправильно, ведь Вэй Усянь когда-то был шисюном Цзян Чэна, и долг Цзян Чэна — избавить цзянху от пятна, которым является Вэй Усянь. Его шиди ещё так молод. Вэй Усянь сожалеет. Ему действительно жаль. Он никогда не хотел причинить вред. Правда. Он не хотел убивать Цзинь Цзысюаня, не хотел убивать Цзян Яньли. Он вообще ничего из этого не хотел. Всё, чего он хотел: это жить спокойно и беречь своих близких. Почему это было так трудно? Почему? В теле Вэй Усянь больше не осталось слёз. Всё в порядке, Цзян Чэн здесь. Цзян Чэн всё исправит, как всегда. Теперь Вэй Усянь понимает, почему Цзян Чэн всегда жалуется на то, что приходится убирать за ним. Он бесполезный шисюн. Может, Вэй Усянь сможет что-то сделать, помочь Цзян Чэну нести это бремя? Конечно, он не может взвалить ещё один груз на тяжелые плечи Цзян Чэна — у него нет на это права. Он опускает взгляд на ладонь, где лежит Тигриная Печать. На этот раз он сам разберется со своей проблемой. Так что, Цзян Чэн, будь осторожен и счастлив, хорошо? Вэй Усянь дает себе ещё один шанс заглянуть в глаза Цзян Чэна. Он ожидает увидеть чистый гнев и ненависть. После всего, что он сделал, глупо было бы ожидать чего-то другого. И это нормально. Вэй Усянь не против. Честно. Вэй Усянь погибнет, перестанет существовать при жизни Цзян Чэна, а со временем Цзян Чэн забудет о том времени, когда они росли вместе, о радостях и смехе. Забудет о боли и страданиях, которые причинил Вэй Усянь. Забудет о нём. Вэй Усянь сильно прикусывает нижнюю губу, кровь — лишь капля в могиле, на котором покоится гора мертвецов. Вэй Усянь в порядке, он в порядке, он наводит порядок, видите? Вот только когда он смотрит в глаза Цзян Чэна, то видит в них мириады эмоций — опасение, да, ненависть, да, но ещё… смеет ли он надеяться? Вэй Усянь уже не успевает обдумать увиденное, как его зрение медленно поглощает тьма, нахлынувшая на него, а темная энергия перестает быть подвластной ему после разрушения Тигриной Печати. Его конечности словно горят, кожа сдирается с костей, разгрызаемая призрачными челюстями обиженных призраков. Боль мучительна, но в глубине души Вэй Усянь испытывает чувство удовлетворения. Вэй Усяня больше не будет, но, по крайней мере… Он спас Цзян Чэна. «Нет». Мадам Юй? Вэй Усянь чувствует, как угасает. Вокруг темнота, звуки из курганов стали глуше. Вэй Усянь умирает, его душа распадается на бесчисленные части. «Ты так ничего и не смог изменить, глупое дитя».

***

— Дурак. Это Мадам Юй. Почему она здесь? Подождите. Где она? Вэй Усянь пытается открыть глаза, но они сопротивляются, словно погребенные под землей.

— Вы не в моём вкусе. Мой типаж, как Хангуань-цзюнь!

Вэй Усянь слепо обернулся. Это его голос — стоп, нет, не его, но почему он решил, что это он?

— Ты сказал, я стану лидером секты, а ты — моим подчиненным, что будешь помогать мне всю жизнь, что никогда не предашь Юньмэн Цзян… ты так сказал.

Цзян Чэн? Цзян Чэн плачет, Вэй Усянь слышит это по его голосу. Нет, почему Цзян Чэн плачет? Кто заставил Цзян Чэна плакать? Кто посмел?

— Прости, я нарушил своё обещание.

Это снова Вэй Усянь! Но это не его голос! Что за обещание? Вэй Усянь погрузился в раздумья. Неужели это он заставил Цзян Чэна плакать? Нет, он уверен, что Цзян Чэн ненавидит его за всю ту боль, которую он причинил… боль? Какая боль? Вэй Усянь нахмурил брови, застыв в долгой борьбе с плотно сомкнутыми веками. Что с ним случилось? — Мадам Юй? — позвал он в темноту. Он слышал её раньше. Вэй Усянь не понимает, что происходит. Если кто и может ему помочь, так это она. Он делает шаг вперед, не зная, движется ли он физически или это все жестокая иллюзия. Вэй Усянь протягивает руки, на его губах звучит имя одного из немногих взрослых людей в его жизни, которым он доверяет. — Мадам Юй! Увы, его встречает гробовое молчание. Внизу живота появилось тягостное чувство. Ощущение чего-то надвигающегося. — Мадам Юй! Пожалуйста! В его руках внезапно появилась тяжесть. Холод. Пальцы и ладони наполнены липкой субстанцией, слишком густой, чтобы быть водой, почти… почти как кровь. Вэй Усянь отчаянно пытается открыть глаза, веки все еще упрямо сомкнуты. Он должен знать, он должен видеть!

— Пирс Лотоса, мы должны идти к Пирсу Лотоса!

Отчаяние в голосе Вэй Усяня — нет, это не его голос — что-то испугало его. Это не он, клянется Вэй Усянь, это не может быть он, потому что где еще быть Вэю Усяню, если не на Пирсе Лотоса? Почему он должен умолять вернуться домой?

— Лань-эр-фужень и Хангуан-цзюню вход воспрещен. Пожалуйста, уходите.

Кто осмелится запретить ему входить в дом? Титул, которым называют Вэй Усяня, остается незамеченным. Он замечает лишь ощущение копания мелких камней в коленях и пыль грязи на лбу. Странно. Вэй Усянь может быть слепым, но он все равно остро чувствует верх и низ — и Вэй Усянь уверен, что стоит. Но почему же органы чувств подсказывают ему, что он кланяется?

— Пожалуйста, умоляю вас, дайте мне аудиенцию у Цзян Чэна. Я обещаю, обещаю, что буду вести себя хорошо…

На Вэй Усяня снизошло озарение. Ах! Должно быть, он чем-то разозлил Цзян Чэна. Его шиди действительно может обижаться по самым ничтожным поводам. Должно быть, дело в этом! А Мадам Юй, которая до этого не обращала внимания на его отчаянные мольбы, вдруг фыркнула ему в ухо. — Глупый и заблуждающийся, — сказала она, делая ударение на каждом слоге. Если бы Вэй Усянь мог видеть, что она говорит, и если бы Мадам Юй не была той достойной женщиной, которую он знает, то он бы ожидал, что это будет сопровождаться смехом. — Мадам Юй, вы не собираетесь мне помочь? — спрашивает Вэй Усянь, немного расслабившись в своем тоне и поведении. На его вопрос последовала тишина. — Подождите, серьезно?! Мадам Юй! Лай! Вэй Усянь кричит, его сердце выпрыгивает из груди. Лай. Собаки. Подождите, почему здесь собаки? Разве он не был на Пирсе Лотоса? На пирсе Лотоса нет собак, Цзян Чэн в этом убедился. Его рука крепко сжимает другую, как бы утешая. Вэй Усянь нахмурился и отмахнулся от этого ощущения, ведь оно приносит лишь противоположный комфорт. Рука не принадлежит Цзян Чэну. Вэй Усянь и с закрытыми глазами распознает, как его держит шиди. — Цзян Чэн! А-Чэн, шиди, помоги! Лай переходит в рычание, такое грозное и агрессивное. Это множество собак, он слышит их, почти чувствует на своей коже капли их слюны от ужасающего рычания. Руки тянутся к нему, но ни одна из них не Цзян Чэна. Вэй Усянь застыл на месте, его мышцы застыли, как бы ни тянули к нему эти неведомые руки. Злобные монстры быстро приближаются, он слышит топот их задних лап, они так близко, что Вэй Усянь на мгновение посчитал за счастье, что не видит. Вот только в тот раз, когда он пожелал остаться слепым, не замечая окружающего, мир не внял его молитвам — да и не внимал никогда, верно? Его зрение, которое оставалось темным, несмотря на все его усилия, расцветает пурпурным цветком, окрашенным в красный цвет. Вэй Усянь не может даже закричать. Он падает на колени и судорожно ползет вперед. Вэй Усянь дрожит так сильно, что даже не знает, работают ли его конечности и двигается ли он вообще. Нет. Нет. Нет. Нет. Это не может быть реальностью, этого не может быть. Это ложь. Ему снится кошмар, да, именно так. Вэй Усянь должен проснуться. Проснись, давай, Вэй Усянь, проснись! Звук рассекаемой плоти, прокусываемой и отрываемой от костей, леденящий кровь. Собаки впиваются клыками в тело Цзян Чэна со свирепой решимостью. Месть за своих хозяев. Здесь так много крови. Почему? Почему?! Вэй Усянь не может говорить, он не может дышать. Воздух такой тяжелый и густой, что он задыхается. Цзян Чэн кружится — почему он все еще движется? Остановись, остановись! Не двигайся! А Цзыдянь… бездействует. Санду пронзает шею одного из зверей, и его огромное тело безжизненно падает с тяжелым стуком. Другой зверь продолжает кусать руку Цзян Чэна. Кап. Кап. Вэй Усянь проползает мимо обезглавленного зверя. Талисман ослепляет его. Второй зверь убит. Вэй Усянь вытягивает руки. Цзян Чэн падает. Вэй Усянь не сумел поймать. Цзян Чэн лежит без движения, Вэй Усянь рядом с ним. Он не знает, как и когда оказался здесь. Вэй Усянь едва видит, сквозь слезы на глазах. Он все еще не может дышать. — А-Чэн? — Вэй Усянь не кричит, его голос настолько тих, что его едва слышно. Его имя называют несколько человек, но Вэй Усянь не обращает на них внимания, полностью сосредоточившись на неподвижном теле своего павшего шиди. В голове мелькают образы — нет,воспоминания— Цзян Чэна после сожжения Пирса Лотоса, шицзе в объятиях Цзян Чэна. Тогда Вэй Усянь не осмелился прикоснуться к ней. Его пальцы дрожат, когда он легонько касается Цзян Чэна в плечо — часть его тела, которая не разорвана на части и не кровоточит. Они так дрожат, что он даже не может понять, реагирует ли Цзян Чэн на его прикосновение или это просто дрожь его руки. По его щекам стекает жидкость — он полагает, что это слезы. Глаза болят так сильно, что он удивляется, почему. Чья-то рука отбрасывает его назад, и он падает на землю. Вэй Усянь видит… Он должен видеть красное; красное от безумия, от гнева. И всё же. Призрак вдалеке. Невидимый для остальных, прямо перед ним, среди множества оттенков белого, синего и фиолетового. Зритель. Он сам. Вэй Усянь перед своей первой смертью, с исхудавшими щеками, тёмными кругами и налитыми кровью глазами. Не Мо Сюаньюй, а Вэй Усянь. — Видишь? — говорит мираж, но это не голос Вэй Усяня. Голос Мадам Юй вырывается из его уст — жуткий, тревожный, открывающий глаза. — Ты никогда ничего не мог исправить. Глупец. Ты вернулся к началу. Фон становится чёрно-серым. Всё, что происходит вокруг, не имеет значения. Вэй Усянь переживает ситуацию вне тела. Существует только он. И он. Мадам Юй никогда не существовало. По крайней мере, не той Мадам Юй, которая, как он думал, была в его сознании всё это путешествие. Двойник Вэй Усяня улыбается, леденяще и во все зубы. — Глупое дитя. Это неправильно. Всё неправильно. Цзян Чэн в его объятиях… как Вэй Усянь оказался здесь? Вэй Усянь хочет закрыть глаза, хочет не видеть правду, которая перед ним, в отличие от того времени, когда он отчаянно боролся за зрение. Незнание — это блаженство. Однако, как он не мог открыть глаза, так и не может их закрыть. Видения настигают его, и Вэй Усянь беззащитен перед бушующим потоком времени. Последняя просьба Цзян Чэна и обещание Вэй Усяня… Обещание. Очередной провал Вэй Усяня. Два Вэй Усяня стоят лицом к лицу, а мир вокруг них грохочет и растворяется. Цикл повторяется снова.

***

— Вэй Усянь! Вэй Усянь! Он стонет, моргая от солнечного света, проникающего через открытое окно. Проходит несколько минут, а Вэй Усянь продолжает неподвижно лежать на спине, словно чего-то ожидая: возможно, зубовного скрежета и голоса раздражённого ребёнка. Но всё тихо. Вэй Усянь медленно поднимается, опираясь на ладони и оглядывая комнату. На первый взгляд, ничего страшного. Ничего, кроме смертельной тишины. Это неправильно. Пирс Лотоса никогда не бывает безмолвным. Даже если человек находится в одиночестве, наслаждаясь тишиной и покоем, до него всё равно доносятся нежное течение озера, пение птиц, плеск рыбы под водой, далекий смех детей и рёв торговцев. Пирс Лотоса источает жизнь, поэтому… Эта тишина… это неправильно. Вэй Усянь нахмурился. — Цзян Чэн? Он осторожно ступает в ботинки, стоящие на полу, и заталкивает в них ноги. Вэй Усянь проводит рукой по краю кровати, касаясь каждого предмета мебели и стен, чтобы почувствовать их существование, и крадучись выходит из спальни. Арка дверного проема кажется ближе, чем он помнит, словно она ниже… или Вэй Усянь выше, чем должен быть в данный момент. Сначала он направляется в личный обеденный зал семьи Цзян, где должна проходить утренняя трапеза. По пути он чувствует отсутствие слуг и учеников Цзян в залах и закоулках Пирса Лотоса, и его дискомфорт почти осязаем. — Цзян-шишу? Мадам Юй? — Вэй Усянь заглядывает в пустой обеденный зал. — Цзян Чэн? Шицзе? Где все? Вэй Усянь отчетливо слышал голос Цзян Чэна, пробудившего его от глубокого сна. Он впивается зубами в подушечку нижней губы и продолжает идти, на этот раз в сторону тренировочной площадки. На протяжении всего пути его не покидало какое-то чувство. Незнакомое. Даже больше, чем очевидное. Вэй Усянь уверен, что это Пирс Лотоса, но он не помнит ни тропинок, ни зданий, которые он не узнает. Где он? Тренировочные площадки так же пустынны, как и весь Пирс Лотоса, чего Вэй Усянь уже ожидал. Нет ни учеников Юньмэн Цзян, практикующих свои стойки, ни детей, сидящих по краям и подбадривающих старших учеников в шуточных поединках — ничего. Вэй Усянь без помех проходит через широкую площадку. Когда он переступает порог южного входа на тренировочную площадку, на него накатывает волна головокружения, и он закрывает глаза, чтобы восстановить равновесие. Они открываются перед закрытыми дверями родового зала Цзян. Вэй Усянь качает головой через плечо. Судя по тому, что он знает о структуре Пирса Лотоса, тренировочной площадки, через которую он, клянусь, только что прошел, здесь нет. Вэй Усянь сужает глаза. Вэй Усянь может быть беспечным, но далеко не глупым. Заметив явное отсутствие звука, он понял, что находится не в реальном мире. Ловушка? Но как? Вэй Усянь отчетливо помнит, как укладывался спать в безопасном пространстве своей комнаты, расположенной в самом внутреннем секторе крепости Пирса Лотоса. Не может быть, чтобы ловушка сработала у всех под носом. А если бы даже и так, то почему именно он? Если намерение было причинить вред, то почему не кому-то важному, почему не руководителю секты Цзян? Зачем кому-то устраивать такую сложную ловушку для такого простого ученика, как Вэй Усянь? Не найдя ответов на бесконечный поток вопросов, Вэй Усянь делает то, что у него получается лучше всего — он сразу же бросается на проблему. Вэй Усянь закаляет взгляд и с силой толкает двери зала предков. Раз уж они явно хотят видеть его здесь, он смело войдет! Взмах! Один-единственный шаг, и неприятное ощущение мокрой до щиколоток обуви немилосердно охватывает Вэй Усяня. Темно, лишь вдалеке виднеется небольшое зарево — глубже, чем может вместить зал предков. Вэй Усянь едва различает пальцы перед своим лицом. Вэй Усянь смело делает два шага вперед, и вода рассыпается брызгами. Его ноги чувствуют тяжесть. Тяжелее, чем в обычной воде. Жидкость… густая. Вэй Усянь беспрепятственно движется вперед, к свету. Он не пытается позвать кого-то в ответ, зная, что ответа не будет. Пальцы его рук судорожно сжимаются у бедер, и он старается сохранять спокойствие, с трудом доставая свой духовный меч Суйбянь. По мере приближения к свету в его зрение проникает цвет. Красный. Вэй Усянь вздрагивает, его глаза расширяются, когда он спотыкается о собственные ноги. А? Он словно перенесся в воссоздание осады Могильных Курганов; а? Что это за образы? Вэй Усянь схватился за голову, пытаясь вытряхнуть из головы навязчивые сцены. Воспоминания? Нет. Этого не может быть. Вэю Усяню пятнадцать, и, кроме нескольких ночных охот с сектой Юньмэн Цзян, он не заходил далеко от Пирса Лотоса. Он никогда не видел, чтобы кровь проливалась так жестоко, что образовывала лужу на земле, и чтобы небо было оранжевым от пламени и пепла. — Прекратите! — Вэй Усянь говорит сквозь стиснутые зубы, его глаза зажмурены. Образы набрасываются на него: боль, страх, гнев, печаль, смесь эмоций переполняет его. Внезапно Вэй Усянь выпрямляется и смотрит в лицо стоящему перед ним человеку. Спина мужчины прямая, поза лидера, за которым стоит множество последователей, плечи тяжелые от ответственности, но такие сильные и крепкие. Первая мысль Вэя Усяня — ученик секты Цзян, в одежде секты Юньмэн Цзян и с гуанью лидера секты, но нет. Это не лицо Цзян-шишу, нет, незнакомец знаком, удивительно знаком. Как Мадам Юй, с фиолетовым духовным оружием в форме кольца на пальце — нет, как Цзян Чэн. Нет, невозможно. Цзян Чэн не такой взрослый. Цзян Чэн еще молод — он юноша, а ему нужно выбраться из этой зловещей ловушки. Вэй Усянь поджимает губы и пристально смотрит на самозванца. Самозванец отвечает ему тем же. В конце концов, самозванец язвительно качает головой и бормочет себе под нос: — Я всё думал, что скажу, когда увижу тебя снова, но оказалось… что говорить нечего. Глаза Вэй Усянь превратились в щели от интенсивности его взгляда. Демон невозмутим, словно ожидал такой реакции Вэй Усяня. Он не хочет отвечать, ведь они узнали о бесчисленном множестве различных видов демонов, и что, если этот демон должен вызвать ответную реакцию, прежде чем сожрать Вэй Усяня? — Вэй Усянь, — говорит самозванец, демон, кто бы он ни был, это не Цзян Чэн, и неважно, что это лицо его шиди. — Пора остановиться. Что остановить? Перестать видеть сны? Перестать быть в ловушке этого демонического кошмара и вернуться в свой тёплый дом, где его окружают близкие? Конечно, он хочет этого! Если бы он только знал: как. Они находятся в огромном море пустоты, а дверной проем, через который прошел Вэй Усянь, давно исчез. Нет ничего, кроме крови у их ног, жуткого сияния неба и их двоих. — Вэй Усянь, — повторяет демон с оттенком раздражения от отсутствия ответа. Небо вокруг них темнеет, в воздухе вихрятся листья и пыль — они находятся в эпицентре грозы. Вэй Усянь крутит головой вправо-влево, настороженно вглядываясь в меняющийся пейзаж. Лай! Плоть разорвана, кровь течет свободно, лицо бледное, и наконец, неизбежно, смерть. — Цзян Чэн! — кричит Вэй Усянь, нарушая тишину. Его руки раскинуты, а колени подгибаются под ним, он тянется к небесному миражу. Невозможно сомневаться и отрицать, что сцена перед ним была реальной — в том смысле, что это воспоминание, произошедшее в другом времени — прошлом, будущем, настоящем. Это, несомненно, ситуация, которая произошла, произойдет, происходит. Цзян Чэн умер. Умрёт. Умирает. Вэй Усянь падает на колени, слёзы ослепляют его, он закрывает лицо руками, задыхаясь от рыданий. — Вэй Усянь, — снова обращается к нему самозванец — нет, это Цзян Чэн. — Теперь ты понимаешь? — Нет… нет… — Вэй Усянь решительно отвергает правду. Он может всё исправить. Он должен это исправить. Он не допустит, чтобы это было правдой, он не может. Как он может? Как может существовать мир, в котором Вэй Усянь жив, а Цзян Чэн — нет? Он неуверенно поднимается на ноги и тянется к Цзян Чэну, желая прикоснуться, почувствовать, что Цзян Чэн здесь, с ним. — Вэй Усянь! — Я могу всё исправить! Не надо, Цзян Чэн, не останавливай меня! — Вэй, чтоб тебя, Усянь! Ты слышишь себя?! Вэй Усянь попятился на шаг назад от силы вырвавшихся слов. — Я… я не… Почему Цзян Чэн не позволяет Вэй Усяню спасти его? Неужели Цзян Чэн… Цзян Чэн ненавидит его? Нет. Нет, он спас его. Всё потому, что там были собаки. Цзян Чэн сдержал данное ему обещание. Обещание. Цзян Чэн — не Вэй Усянь. Цзян Чэн всегда выполняет свои обещания, в отличие от него. Вэй Усянь смотрит на красную жидкость, бурлящую у его лодыжек. Он сжимает и разжимает кулаки, гнев потух и не может разгореться даже перед лицом каждого напоминания о правде. Остается только печаль. Ему больно. Ему страшно. — Что ещё мне остается делать? — прохрипел Вэй Усянь. — Всё, чего я хочу — это чтобы ты был жив.

Даже если не рядом с тобой. Пока ты жив и дышишь, где-то под тем же небом, что и я, я могу смириться с этим.

-… — пауза кажется целой жизнью. — Мы все сделали свой выбор. Цзян Чэн прав. Вэй Усянь сам принимал решения. Он решил не возвращаться домой, похоронил свои сердечные желания и попытался назвать домом другое место и человека, веря, что будет счастлив. И он был счастлив. Счастлив. На какое-то время. Пока не почувствовал мучительную боль от пустоты внутри себя, которую не заполнить никакими заменителями в мире. А теперь Цзян Чэн просит его вернуться? Туда, где Цзян Чэн мёртв? — Как я буду жить без тебя? Ты ведь здесь, верно? Разве мы не можем просто остаться здесь вместе? Почему ты говоришь мне остановиться и жить без тебя? Глупый вопрос. Вэй Усянь ждёт ответа. Цзян Чэн наверняка не упустит шанс огрызнуться, ведь Вэй Усянь знает, что он сделал это первым. Именно он заставил Цзян Чэна жить в мире без него тринадцать лет. И даже больше. Опровержение так и не приходит — этот Цзян Чэн, который неизмеримо долгое время был один в пустоте, не тот человек, которого, как считает Вэй Усянь, он знает вдоль и поперек. (А знал ли он его вообще? Даже в первой жизни?) Вместо этого Цзян Чэн задает в ответ мрачный вопрос, которого тот никак не ожидает. — Как ты думаешь, ты ещё жив? Вэй Усянь открывает рот в ошеломленном молчании. Он сглотнул, приходя в себя, и заикается: — О… о чём ты? В тоне Цзян Чэна нет никаких колебаний, он передает свои слова уверенно и без выражения. — Посмотри на себя, твоё физическое тело было телом Мо Сюаньюй, кем ты себя сейчас считаешь? Вэй Усянь медленно опускает взгляд на своё тело, не ожидая увидеть ничего плохого. Вот только… Он узнал тело. Это он был в центре событий, Илин Лаоцзу, злое пятно мира совершенствующих. Этого не должно быть. Первоначальное тело Вэй Усяня было разорвано на части и съедено до того, пока от него ничего не осталось. — …как? Цзян Чэн медленно покачал головой. — …тогда а-Лин… — Вэй Усянь пробормотал себе под нос. Он задается вопросом, что должен был чувствовать сын его шицзе, зная, что из-за Вэй Усяня он снова потерял любимого человека. Если Цзян Чэн прав, Вэй Усянь больше не принадлежит миру живых, тому времени, когда Цзян Чэн покинул их. Он не может вернуть Цзян Чэна, как и вернуться самому. Последнее обещание, которое он дал Цзян Чэну, навсегда останется невыполненным. Еще одна строчка в его послужном списке. — Мне жаль. Глупец. Вэй Усянь — глупец. Он знал об этом с самого начала. Даже его собственное подсознание неоднократно называло его таковым. И всё же. Вэй Усянь так и не научился. Даже если Цзян Чэн не возненавидел его тогда, он должен возненавидеть сейчас. — Ты злишься? Вэй Усянь не решается встретиться взглядом с Цзян Чэном, ожидая ответа на своё легкомыслие по отношению к живым людям и эгоистичное отношение к собственным желаниям. — Я хотел, я бы так хотел, но… — Цзян Чэн, кажется, с трудом выговаривает слова, — не думаю, что я способен злиться только на тебя. Даже после всего. В сердце Вэй Усяня возникает щекотка, которую он не заслужил. — Ох, — говорит он, в одном слоге заключено так много смысла. Ненависть. Любовь. Гнев. Забота. Возможно, эти эмоции и чувства всегда были двумя сторонами одной медали. Цзян Чэн вздыхает, прерывая размышления Вэй Усянь. — Пора остановиться. — Как долго… — как много прошло с тех пор, как Вэй Усянь отправился в эту бесплодную экспедицию? Как долго Цзян Чэн ждал, пока он придет в себя, застряв в этом измерении и не имея возможности даже перевоплотиться? Цзян Чэн лишь улыбается, ему грустно до глубины души. У Вэй Усяня перехватывает дыхание, в глубине живота зарождается чувство вины, и он медленно выдыхает, опустив руки в знак почтения. — Что мне делать? — Отпусти меня. Губы Вэй Усяня дрогнули при этом ответе, и он прикусил нижнюю губу, чтобы не выдать себя мгновенным отказом. — Ты знаешь, Вэй Усянь, что держит тебя в ловушке. Его одержимость. Его желание. Его мечта. Его цель. — Я больше никогда тебя не увижу. Протест Вэй Усяня слаб, как и его голос. Цзян Чэн подходит к нему так близко, что Вэй Усянь клянется, что чувствует невозможный жар его тела — неужели души излучают тепло? Или это очередная уловка разума Вэй Усяня? — Ты доверяешь мне? — Всегда, — мгновенно, инстинктивно, без раздумий отвечает Вэй Усянь. Цзян Чэн протягивает руку ладонью вверх. Он снова улыбается, его глаза искривляются, на этот раз с надеждой. — Тогда отпусти. Вэй Усянь смотрит на ладонь Цзян Чэна, колеблясь. — Ты должен сделать выбор. Цикл начнётся снова. Я не знаю, когда у нас будет ещё один шанс. Вэй Усянь знает, что Цзян Чэн говорит правду. Он чувствует, как воздух колышется, закручивается, как водоворот засасывает его в свои объятия, как созданное им безумие готово снова затянуть его в кошмарный сон. — Отпусти меня, — повторяет Цзян Чэн, умоляя его глазами и протягивая руку. Как противоречиво. Вэй Усянь медленно берет протянутую руку, запечатлевая это чувство глубоко в душе, чтобы потом узнавать его в любое время, в любом месте, в любой жизни. — Обещаешь?.. — спрашивает Вэй Усянь, его слова наполнены множеством разнообразных эмоций. Они не произносят все свои мысли вслух. В прошлом их погубило упрямство и гордость, но в этот раз, когда нет внешних факторов, отвлекающих и усложняющих ситуацию, несмотря на отчуждение во время жизни, их связь без слов выровнялась. — Я всегда выполняю свои обещания. Прямо в цель. Вэй Усянь фыркнул от такой уверенности и громко захихикал, крепко сжав его руку. — Ты прав, ты — не я. Вэй Усянь закрывает глаза и делает глубокий вдох. Один вдох. Второй вдох. Он отпускает руки. Мир окутывает их ярким сиянием, а заклинание, связывающее их, начинает ослабевать.

Прощай, любовь моя. Мы ещё встретимся вновь.