(раз, два) и снова

Вэй Усянь крепко сжимает руку Цзян Чэна в надежде на ответ, но безуспешно. Его единственным утешением было то, что Цзян Чэн все еще дышит, пока его раны лечит сестра Вэнь Нина. Его раны. Они ужасны. Вэй Усянь и раньше видел Цзян Чэна избитым во время ночных охот, тренировок и их обычных стычек, но никогда не видел раненым до такой степени. Ему требуется вся сила воли, чтобы удержаться на ногах, когда сестра Вэнь Нина снимает слои пропитанной кровью одежды с тела Цзян Чэна, чтобы в конечном итоге обнажить кровоточащую рану, которая рассекает его грудь. Вэй Усянь понимает, что могло ее вызвать, и ярость вскипает внутри него. Дисциплинарный кнут Юньмэн Цзян. Как он смеет… Нет. Вэй Усянь восстанавливает равновесие. Ему нужно быть сильным ради них обоих, но он в ужасе. Видеть Цзян Чэна в таком уязвимом состоянии, лежащего на кровати, и при этом не иметь возможность как-либо помочь, пугает его больше, чем видеть легион секты Вэнь, вторгшийся в их дом. Вэй Усянь вздрагивает, судорожно выдыхая. Он не мог нормально дышать, когда вернулся в темный переулок, получив их скудную порцию еды, только чтобы оказаться в пустом месте, где Цзян Чэн должен был его ждать. Почему? Этот вопрос время от времени крутится у него в голове. Почему Цзян Чэн сбежал, когда он ясно сказал ему этого не делать? Цзян Чэн, которого он знал, никогда не был таким безрассудным в своем поведении — безрассудным всегда был сам Вэй Усянь. Цзян Чэн, с которым он вырос, никогда не был таким глупым, таким беспечным — но Цзян Чэн скорбит, не так ли? Они оба скорбят. Цзян Чэн был не в своем уме с тех пор, как увидел тела своих родителей, выставленные напоказ, как мясо у мясника, висящие у входа в Пирс Лотоса — грандиозное представление победы секты Цишань Вэнь. Горе может заставить людей совершать самые безумные поступки. Вэй Усянь не хотел этого признавать, но он не мог понять никакой другой причины, по которой Цзян Чэн в одиночку побежал обратно на Пирс Лотоса, если только это не было связано с тем, чтобы забрать тела своих родителей или, что еще хуже, вернуться и умереть вместе с ними. Вэй Усянь отказывался думать о последнем, потому что это означало, что Цзян Чэн был готов покинуть — бросить — его, а он не хочет верить в это даже на секунду. Цзян Чэн всегда был почтительным ребенком. Тем не менее, это оставляет горький привкус на его языке. Горький, как грязь, покрывающая баоцзы, которую он выронил из нетвердых рук, обнаружив исчезновение Цзян Чэна, и которую он поспешно запихнул себе в рот, чтобы набраться сил и помчаться обратно в их оскверненный дом. Почему? Вэй Усянь смотрит на грудь Цзян Чэна, пристально наблюдая за её поднятием и опусканием с каждым тихим вздохом — показатель того, что Цзян Чэн все еще здесь, с ним, а не уведен Мадам Юй, потому что Вэй Усянь не сдержал своего обещания. Он так сосредоточен, что не замечает, как к нему подходит Вэнь Нин, подпрыгнув на своем месте, когда мальчик похлопывает его по плечу. Поражение. Вэй Усянь никогда раньше не ассоциировал себя с этим словом. Это странно. Это больно. И это очень реально. Исчезла беззаботная жизнь молодого культиватора под надежной защитой одной из великих сект. Он просто Вэй Усянь; слишком молодой, слишком слабый и слишком напуганный. — Поешьте чего-нибудь, — тихо говорит Вэнь Нин, как будто если он скажет хоть немного громче, то остальные культиваторы Цишань Вэнь соберутся в их маленьком укрытии. Вэй Усянь качает головой, сгибая пальцы, чтобы облегчить боль в напряженных мышцах, все еще отчаянно сжимая руку Цзян Чэна. Потребность прикоснуться к нему, быть в контакте с ним, сильна, как и нужда убедиться, что он не исчезнет из поля зрения, когда внимание Вэй Усяня снова будет сосредоточено на чем-то другом. — Я подожду Цзян Чэна, — хрипит он, глаза слегка расширяются от звука своего голоса. Он сглатывает комок в горле и повторяет, — я подожду. Вэй Усяню не нужно оборачиваться, чтобы представить себе обеспокоенное хмурое лицо Вэнь Нина. Дверь слегка скрипит, открываясь лишь немного, чтобы сестра Вэнь Нина смогла протиснуться, прежде чем быстро закрыть её, чтобы какие-нибудь случайные глаза не заметили их гостей. Она хмурится, увидев, что Вэнь Нин все еще держит поднос с нетронутой едой. — Если хочешь уморить себя голодом, можешь сделать это вне моего поля зрения. — Цзе… — комментирует Вэнь Нин, нахмурив брови, тем самым проложив путь морщинам. — Это окажет нам с братом услугу, поскольку ваше присутствие здесь подвергает всех нас опасности. -Цзе! — Вэнь Нин ставит поднос с едой и поворачивается к Вэй Усяню, теребя пальцы. — Пожалуйста, не слушайте мою сестру, она не это имеет в виду… — Чего ты хочешь от… — Вэй Усянь замолкает, неохотно отводя взгляд от Цзян Чэна, — …меня? — Правду? — говорит сестра Вэнь Нина, расставляя ноги на ширине плеч, когда она оценивает его недоверчивым взглядом. Вэнь Цин, напоминает себе Вэй Усянь, ее зовут Вэнь Цин; имя, которое он слышал несколько раз во время собраний Великой секты, любимое самим Вэнь Жоханем, тем самым человеком, который отвечает за разрушение Пирса Лотосовой — их дома. — Мы не ищем одолжений, — запинается Вэнь Нин, явно испытывая дискомфорт от леденящего напряжения между его дорогой сестрой и тем, кого он уважает и боготворит, совсем немного — ладно, может быть, сильно. — Ничто не дается бесплатно, — бормочет Вэй Усянь себе под нос. Его пальцы дергаются вокруг Цзян Чэна, и он продолжает, — к сожалению, сейчас мне нечего предложить. Вэй Усянь снова чувствует себя пятилетним ребенком, бездомным и бродящим по улицам после смерти родителей, но на этот раз на кону стоит нечто гораздо более ценное, нечто гораздо более важное, чем попытки набить желудок и найти место для ночлега. Вэнь Нин бросает взгляды на Вэй Усяня и свою сестру, его беспокойство и тревога настолько сильны, что почти обретают телесную форму. Вэй Усянь не отрывает взгляда от Вэнь Цин, отказываясь съеживаться и отступать; он может быть жалким, слабым и бесполезным, но он не может позволить другим увидеть это. Либо невысказанные мольбы ее брата — выраженные широко раскрытых, водянистых глаз лани — либо что-то в Вэй Усяне делают Вэнь Цин более дружелюбной. — Просто… Просто не забудь уйти через три дня. Она поджимает губы и выскальзывает за дверь, украдкой и осторожно, тем же путем, которым вошла. Вэнь Нин снова поворачивается к Вэй Усяню, но Вэй Усянь вновь сосредоточен на бессознательном Цзян Чэне. Он едва замечает удрученный вздох и бормотание о том, как ему следует попытаться поесть. Не имея другого выбора, Вэнь Нин выскальзывает из комнаты с той же осторожностью, что и его сестра. Вэй Усянь прослеживает черты лица Цзян Чэна глазами, по скату носа, по изгибу губ, по линиям челюсти, отчаянно желает увидеть миндалевидные глаза Цзян Чэна открытыми и смотрящими на него. Вэй Усянь не верит в божества и богов, но чем дольше он сидит рядом с Цзян Чэном, тем сильнее он молится. «Дурак», — шипит Мадам Юй. Вэй Усянь не согласен с ней, но возражение сидит на кончике языка, ожидая выхода.

***

Три дня прошли таким же образом, Вэй Усянь сидит на страже у бессознательного Цзян Чэна. Хотя сестра Вэнь Нина не угрожала телесными повреждениями, Вэй Усянь не хотел злоупотреблять их гостеприимством. Как раз когда он размышлял, как он собирается нести Цзян Чэна на спине и покинуть офис надзора Илин так, чтобы никто не заметил, Цзян Чэн просыпается. Он просыпается молча, как человек, который хотел бы никогда этого не делать. В его глазах нет света, когда они открываются. Вэй Усянь парит над своим шиди, облегчение охватывает его душу, потому что Цзян Чэн проснулся. Но это облегчение превращается в беспокойство и страх, когда Цзян Чэн не признает его, даже когда Вэй Усянь соединяет их носы друг с другом, пока не убеждается, что у него косоглазие. — Цзян Чэн? — шепчет он, нехарактерно мягко и нежно, потому что если кто-то и может вытянуть исключения из Вэй Усяня, так это Цзян Чэн. Его шиди медленно моргает, не видя. — Как… как ты себя чувствуешь? — Вэй Усянь съеживается, задавая вопрос, это кажется излишним, потому что он видел степень травм Цзян Чэна и, таким образом, знает, что Цзян Чэн ни за что не ответит простым «хорошо, спасибо» — не то чтобы Цзян Чэн когда-либо сказал так даже в обычный день. Вэй Усянь отступает, давая ему немного времени, чтобы перевести дух, и задается вопросом, как он собирается найти Вэнь Цин, не привлекая внимания никого другого. — Я жив. Заявление, лишенное эмоций, все в Цзян Чэне — это лист, протертый дочиста, порванный и скомканный с неумолимой силой. Вэй Усянь тут же возвращается назад к Цзян Чэну, черт возьми. Он хватает руку Цзян Чэна и сжимает ее, надеясь, что его прикосновение сможет передать все эмоции, которые он не может выразить. — Ты жив, А-Чэн, пожалуйста, посмотри на меня Вэй Усянь стоит на краю обрыва, ожидая, когда расфокусированный взгляд Цзян Чэна достигнет его, когда дверь медленно открывается, и Вэнь Нин протискивается в крошечную щель рядом со своей сестрой. Вэй Усянь ясно видит, как взгляд Цзян Чэна задерживается на красно-белых одеждах секты Цишань Вэнь, как он дрожит от ярости и как Вэй Усянь вынужден удерживать своего всё ещё восстанавливающегося шиди, когда тот рычит и пытается броситься на брата и сестру Вэнь. Это напоминает Вэй Усяню о бешеной собаке, которую он однажды видел, когда жил на улице, загнанный в угол и держащий жалкий клочок гнилой капусты, который он украл из сточных канав после того, как отбился от крыс размером с его голову. Это пугает Вэй Усяня до глубины души, потому что он ни разу не связывал Цзян Чэна с той частью своего прошлого, когда у него не было ничего за душой, и с будущим, которое он не мог предвидеть после ночи, надеясь, что не замерзнет насмерть на холоде. Цзян Чэн громкий, слишком громкий, и Вэй Усянь морщится, закрывая глаза, когда он держит его за талию, прося и умоляя Цзян Чэна успокоиться — потому что Вэнь Нин и Вэнь Цин не представляют для них угрозы, они помогли, понимаешь? Вероятно, тогда Вэй Усянь также осознает, что что-то не так — то, о чем он никогда не думал из-за других более важных дел, таких как «о боже, их поймают, пожалуйста, Цзян Чэн, успокойся». Было слишком легко сдержать Цзян Чэна, ему не нужно было использовать ни капли духовной энергии, только силу рук и вес своего тела поверх Цзян Чэна. Это никогда не бывает так легко — Вэй Усянь знает — он спарринговал с Цзян Чэном каждый день всю свою жизнь. Он знает силу Цзян Чэна, восстанавливается он или нет. — О, черт возьми, —бормочет Вэнь Цин, прежде чем вонзить иглы в кожу Цзян Чэна, и тот падает обратно на кровать, как тряпичная кукла. — Ты не мог заставить его замолчать хотя бы на секунду? — обращается она к Вэй Усяню. — Зачем ты пришла? Все было прекрасно до твоего появления! — не задумываясь, рявкает Вэй Усянь. Он не хотел этого, но в его груди горит огонь, который нужно выпустить. Вэнь Цин смотрит на него с презрением и фыркает. — Правильно. К счастью для нас, поблизости никого не было, но никогда нельзя быть настолько уверенным в том, что услышит заклинатель. — она подходит, чтобы помочь Вэй Усяню устроить Цзян Чэна в более удобном положении, прежде чем раздвинуть верхнюю часть его мантии, чтобы проверить бинты. Вэй Усянь подавляет дрожь, когда замечает, как на белых бинтах расцветает краснота. — Он скоро проснется? — Он проснется, как только я их вытащу, — Вэнь Цин указывает на острые иглы, торчащие из акупунктурных точек Цзян Чэна. — Убедись, что на этот раз он не устроит переполох. — Я поговорю с ним. Просто… оставайся снаружи? Вэнь Цин бросает взгляд на брата, который выглядывает из-за двери через крошечную щель, и пожимает плечами. — Он поправился, он истекает кровью только потому, что только что напрягся. Заставь его замолчать, или я увижу тебя на разделочной доске, — предупреждает она, прежде чем быстро убрать иглы, и брат с сестрой Вэнь выскакивают за дверь, прежде чем Цзян Чэн успевает снова открыть глаза. Когда он это делает, веки не медленно трепещут, как после глубокого сна. Вместо этого глаза Цзян Чэна широко открываются, взгляд устремлен прямо вперед, к крыше, его тело полностью неподвижно, как будто одержимое. — А-Чэн? — Вэй Усянь осторожно приближается. — Так тебя тоже поймали. — Что? Нет, нет! Мы. Вэнь Нин, ты помнишь его?.. он помог нам, он помог мне увести тебя от Вэнь Чао. Он и его сестра помогали нам — я клянусь! Мы в безопасности». — Нет, — шипит Цзян Чэн. — Не там, где вокруг есть собаки-Вэней! — Цзян Чэн! — увещевает Вэй Усянь. — Вэнь Нин и Вэнь Цин ничего не сделали, кроме как помогли нам! Будь благодарен! Это был неправильный выбор слов, Вэй Усянь знал. Он действительно облажался сегодня со всеми — не в состоянии сказать правильные слова. Возможно, из-за стресса он все еще стесняется взрослой жизни, так много всего произошло за последние несколько дней, и у него никогда не было времени все это осмыслить. — Быть благодарным! Ха! Быть благодарным?! Быть благодарным, что из-за их семьи я потерял свою?! За что мне быть благодарным? Ты должен был просто оставить меня умирать! Раздается резкий стук в дверь, сигнализирующий им, чтобы они понизили голос. — Ты… ты не можешь просто сказать мне оставить тебя умирать! — рычит Вэй Усянь, наклоняясь над Цзян Чэном, его руки хлопают по кровати у его головы. Он пристально смотрит в его глаза, пытаясь найти намек или хоть что-нибудь. Его гнев медленно рассеивается, охлаждаемый присутствием его шиди, хотя в данный момент они ведут себя по отношению друг к другу как полные придурки, и его тон смягчается, почти умоляя, — Не думай, что я способен на такое. Большую часть жизни Вэй Усяня Цзян Чэн всегда был рядом с ним. Они играли вместе, тренировались вместе, ели вместе, вместе попадали в неприятности — они всегда были парой, никогда один без другого, по крайней мере до Облачных Глубин, но даже тогда — даже тогда они жили вместе и были единственными из Юньмэн Цзян. Вместе. Попросить Вэй Усяня представить будущее без Цзян Чэна рядом с ним — значит просить невозможного. — С нами все будет в порядке, да? Нас ждет шицзе с Мэйшань Юй. Мы можем вернуть в Пирс Лотоса, мы отомстим, пока мы живы, мы можем сделать все это. — Я бесполезен для тебя, — отвечает Цзян Чэн на его лепет. — Вэй Усянь. — Что? — Ты же знаешь, что там был Вэнь Чжулю. Я ничего не могу сделать. — Что ты имеешь в виду? — страх наполняет его живот, о чём говорит Цзян Чэн? Вэнь Чжулю, Рука, Плавящая Ядро, что подразумевает Цзян Чэн? Цзян Чэн кладет ладонь на его живот и толкает. Это едва заметный толчок. — Ты это почувствовал? — Что ты сделал? — Я использовал свои духовные силы. Ты ничего не почувствовал, верно? Нет. — Оно исчезло, — признается Цзян Чэн. — Мое золотое ядро. Он его уничтожил. Нет. И на глазах Цзян Чэна наворачиваются слезы. Как долго он их сдерживал? Как долго он осознавал, что он жив, но абсолютно бессилен? — Ты должен был оставить меня умирать. Зачем оставлять меня в мире, где я не способен отомстить? Зачем оставлять меня в мире, где у меня нет моих родителей, моей секты, моих сил? Где я могу только наблюдать, как мои враги продолжают сеять хаос по всему Цзянху? Вэй Усянь, зачем?! Скажи мне! Нет. Вэй Усянь отступает, опускаясь на колени в конце кровати. Он должен это исправить. Он должен. Вэй Усянь неудачник — он не смог защитить Цзян Чэна, не смог сдержать обещание Мадам Юй — не смог, не смог, не смог. «Дурак», — эхом отзывается Мадам Юй, и Вэй Усянь вообще не опровергает ее слова.

***

— У меня есть выход, — заявляет Вэй Усянь, мешки под глазами тяжелые и темные. Цзян Чэн сидит на углу кровати, прислонившись спиной к стене, свернувшись калачиком. По сравнению со вчерашним днем ​​он выглядит гораздо лучше, что говорит о многом. Цзян Чэну потребовалось несколько часов, прежде чем он заговорил с Вэй Усянем, тихо извинившись за то, что накричал на него, за то, что сказал, что предпочел бы умереть, но Вэй Усянь видит, что какая-то часть Цзян Чэна не имеет этого в виду. — Не надо, — не вселяй в меня надежду. Вэй Усянь жует нижнюю губу и держит миску и ложку. — Сначала поешь. — Это невозможно, перестань лгать. Вэй Усянь молчит, ложка висит в воздухе. Она дрожит долю секунды, прежде чем стабилизируется, как будто это всего лишь игра света. — Вэй Усянь, — Цзян Чэн упрямо избегает брать столовый прибор из его рук, предпочитая голодать в тоске и сожалении. — Вэй Усянь. — Ешь. Цзян Чэн сердито смотрит на него из-под нечесаных волос, которые падают ему на глаза. Было бы мило, если бы они были в другом времени, в другой ситуации. Но сейчас, когда Вэй Усянь работает без сна и только на адреналине, это начинает немного действовать на нервы. В сочетании со всем стрессом последних нескольких дней, неразрешенным горем и печалью от потери всего, гневом на безрассудные действия Цзян Чэна, чувством вины за то, что он не успел, и непрекращающимся пронзительным голосом Мадам Юй в затылке, называющей его дураком, Вэй Усянь ломается. Может быть, именно поэтому вместо того, чтобы натянуть улыбку и выдать идеальную ложь, которую он придумал, правда выплескивается наружу, как прорванная плотина, а в его голосе слышится негодование. Что, несмотря на все это, Вэй Усянь слишком сильно заботится о благополучии Цзян Чэна и что он отдаст всё, что у него есть, чтобы увидеть улыбку Цзян Чэна еще раз. Мадам Юй права. Вэй Усянь действительно глупец. Следующая тишина преследует его. Двое, которые всегда были рядом друг с другом, смотрят друг на друга с недоверием. — Что?.. — выдыхает Цзян Чэн. — Что ты только что сказал? Когда кота вытащили из мешка, ложь, которую Вэй Усянь сплел и сконструировал о своей матери и Баошань Саньжэнь, испаряется из его воспоминаний. Он вонзает основания ладоней в свои уставшие глаза, наслаждаясь жгучим ощущением, которое они вызывают, и повторяет свой истинный план с Вэнь Цин и его золотым ядром. На этот раз Мадам Юй молчит. Вэй Усянь не знает, скучает ли он по ее едким замечаниям и насмешкам или нет. Незаметно для Вэй Усяня, у которого закрыты глаза, на лице Цзян Чэна проносятся различные эмоции. Первоначальный шок, недоверие, боль, пока, наконец, не появляется гнев. — Нет, — кипит он. — Ты не… какого хрена… блять, ты этого не сделаешь. Я не позволю! Ты… ты тупой?! — Это единственный выход, — говорит Вэй Усянь, его голос хриплый. — Ты… ты теперь лидер секты, тебе оно нужно больше, чем мне. — Я не пожертвовал собой, чтобы ты потерял своё золотое ядро ​​вместо меня! Если тишина, последовавшая за признанием Вэй Усяня, была напряженной, то она была ничем по сравнению с напряжением сейчас. Руки Вэй Усяня падают на колени, как будто кукловод обрезал управляющие ими нити, его рот разинут, когда он пытается впитать откровение. — Ты… не… — Вэй Усянь пытается найти намек, знак, что он неправильно понял своего шиди. — Ты лжешь! Цзян Чэн, скажи мне, что лжёшь! К счастью, после шума, когда Цзян Чэн впервые проснулся, Вэнь Цин предусмотрительно развесила по комнате талисманы тишины, потому что Вэй Усянь думает, что вообще не может контролировать свой голос. Цзян Чэн не говорит ни слова, его губы слиплись, как клей, когда он крепко держит взгляд Вэй Усяня. Вэй Усянь знает, он знает, что лжи нет. Это больно. Все его предыдущие обвинения, хотя он никогда не высказывал их вслух, превращаются в чувство вины. Он считал Цзян Чэна таким незрелым, таким безрассудным — он должен был знать лучше. — Зачем? — хнычет он, хватая Цзян Чэна за плечи. — Тебе следовало оставить меня позади! Ты лидер секты! Я всего лишь сын слуги! — ногти впиваются в кожу его шиди. — Как ты мог поставить меня выше себя?! — Что я должен был сделать?! — Цзян Чэн отвечает ему агрессией. Их неконтролируемые эмоции повсюду, поскольку они изо всех сил пытаются понять важность друг друга в их жизни — они всегда считались неуравновешенными в этом. — Они шли прямо за тобой по пятам, а ты не знал, ты никак не мог уйти, и как я мог просто прятаться там, как трус, и… — Цзян Чэн задыхается от своих слов, его кулаки колотят по груди Вэй Усяня, как будто отдавая боль. Боль за боль. — Я мог спасти тебя, и я пошел на риск. Я не мог… ты всё, что у меня осталось… Я не мог… Вэй Усянь клянется, что его сердцебиение замирает, а голос надламывается. — У тебя есть шицзе. Ты не будешь один. Цзян Чэн замирает, опустив голову, его челка скрывает его лицо от Вэй Усяня. — Верно. Вэй Усянь смотрит на Цзян Чэна, действительно наблюдает за ним, и, несмотря на то, что они росли вместе, и он всегда был уверен, что знал Цзян Чэна изнутри, он запоздало осознает, что на самом деле совсем не знает его. Они находятся в состоянии неопределенности, все еще цепляясь друг за друга. — Вэй Усянь, ты не можешь… Старший поджимает губы, ответ вертится на кончике языка. Цзян Чэн качает головой и повторяет, подчеркивая свой отказ. — Но… — То, что случилось с моим золотым ядром… это мерзко. Я ненавижу это, я бы предпочел, чтобы этого никогда не было, и если бы я мог вернуть его, я бы это сделал… но не за счет твоего. Я… я плохо отреагировал раньше, но… но я это преодолею, — Цзян Чэн проводит языком по губе, избавляясь от раздражения от потери надежды. — Я должен. — Тебе не нужно… — Прекрати! Вэй Усянь открывает рот, чтобы продолжить спор, но слова замирают в его горле, когда он видит, как слеза скатывается по щеке Цзян Чэна, словно бриллиант, сияющий в лунном свете. Он осознает, насколько это жестоко — несмотря на свои намерения, он неизбежно причиняет Цзян Чэну еще большую боль, а это последнее, что Вэй Усянь когда-либо хотел сделать. — Ладно, — хрипит Вэй Усянь. — Я не буду… я не буду… пожалуйста, я обещаю. Они не знают, кто протянул руку первым, падая в объятия друг друга так, как они не делали с тех пор, как Вэй Усянь сломал лодыжку и получил сотрясение мозга, упав с дерева, когда им было по двенадцать лет, и Цзян Чэн думал, что он мертв. — Я подвел тебя, я обещал защитить тебя, — рыдает Вэй Усянь в волосы Цзян Чэна. — Это был мой выбор. Они оба — неразбериха, глубоко в сердце войны и катастрофы, но они есть друг у друга, и впервые за долгое время у них может быть все в порядке. По какой-то причине у Вэй Усяня возникло предчувствие, что произошел сдвиг в пространстве и времени, как будто жизненный путь отклонился от своего первоначального назначения. Это теплое чувство в глубине его души. (Может быть, просто может быть, он наконец-то изменил их конец истории.) Вэй Усянь моргает. Что это? Он больше не зацикливается на этом, потому что Цзян Чэн шевелится в его объятиях, щеки его исчерчены высохшими следами пролитых слез. Вэй Усянь не видит и не слышит ее, но чувствует призрачное присутствие Мадам Юй, затаившееся в его голове, и каким-то образом она чувствует себя… Печальной.

***

Знамя Юньмэн Цзян снова развевается под солнечным светом. Вэй Усянь и Цзян Чэн разделяют редкий тихий вечер под лунным светом, касаясь пальцами ног спокойных вод Озера Лотоса. Здания вокруг них все еще демонстрируют признаки разрушения. Восстановление требует времени и усилий после постигшего их опустошения. Но они упорно трудятся, и хотя это не сравнится со славой, которой обладал Юньмэн Цзян во времена правления Цзян Фэнмяня, символ Юньмэн Цзян сегодня больше не кажется карточным домиком, который может рухнуть от одного порыва ветра. Они работали без отдыха, Цзян Чэн был первым лидером секты, у которого не было золотого ядра, и сейчас, всего на некоторое время, это момент для них расслабиться и не обращать внимания на напряжение, нарастающее за их воротами. Алкоголь согревает их тела. Влияние спиртного очевидно на Цзян Чэне; шиди всегда был более восприимчив к нему по сравнению с Вэй Усянем, который может выпить целый город под столом, и без своего золотого ядра он балансирует на грани опьянения после нескольких чашек знаменитого лотосового вина Юньмэн. На его щеках румянец, а его улыбка — во все зубы. Этот Цзян Чэн напоминает Вэй Усяню ребенка Цзян Чэна, а не лидера секты, которым он был вынужден стать в столь юном возрасте. Это горько-сладко. — …иди, — говорит Цзян Чэн, выводя Вэй Усяня из ступора. — А? Цзян Чэн закатывает глаза, опрокидывает еще одну чашу вина и встает. Под удивленным взглядом Вэй Усяня он сбрасывает верхнюю мантию с плеч и нависает над ним в своей белой нижней мантии, словно призрак на празднике Чжун Юань. Вэй Усянь сглатывает комок, образовавшийся в горле. — Что ты делаешь? — спрашивает он странно хриплым голосом. — А что, по-твоему, я делаю? — отвечает Цзян Чэн, как ни в чем не бывало, как будто Вэй Усянь не упустил из виду то, что он сказал ранее, и способен распознать его намерения только по действиям. Прежде чем Вэй Усянь успевает перебрать все возможные варианты, Цзян Чэн прыгает в озеро. Вэй Усянь встаёт на колени и смотрит на поверхность воды широко раскрытыми глазами. — Цзян Чэн?! Подожди… ты пьян! Это опасно! Цзян Чэн появляется спустя, казалось бы, целую вечность, и это зрелище не успокаивает колотящееся сердце Вэй Усяня. Насколько помнит Вэй Усянь, он всегда смотрел на Цзян Чэна. Он не знает, почему и когда он вообще останавливался. Не знает, когда его глаза, которые всегда были пойманы в ловушку мельчайшей улыбки на лице Цзян Чэна, обратились к парню с лицом, таким же красивым, как нефрит, и одетым в скучные и простые белые и синие цвета, пока Цзян Чэн не перестал быть центром его внимания. Он не узнает эту версию себя. Может быть, это должно беспокоить его, может быть, Вэй Усянь должен попытаться вспомнить того парня, которого он любил дразнить во времена их учебы в Облачных Глубинах, чтобы увидеть его взволнованное выражение. Парня, с которым он провел дни, запертый в той пещере, сетуя на то, что он хотел бы, чтобы вместо него был Цзян Чэн. Парня, который был таким тихим, что Вэй Усянь чувствовал, будто говорит за них обоих, когда они были вместе. Парня, чье имя он больше не может вспомнить. И… и, возможно, Вэй Усянь должен был бы беспокоиться, но Цзян Чэн стоит перед ним, кожа под прозрачными одеждами блестит под лунным светом, капли воды скользят по его груди, на которой видны шрамы, которые Вэй Усянь хотел бы стереть, и он чувствует себя так, будто ему снова одиннадцать — версия себя, которую он узнаёт. Когда он впервые узнал о влечении и любви, и он посмотрел на Цзян Чэна, пока тот спал, и подумал, что его шиди — самый красивый человек во всем мире. У него пересыхает во рту от этого зрелища. Цзян Чэн громко смеется, задрав нос, как один из тех чванливых практикующих секты Ланьлин Цзинь, указывая на лицо Вэй Усяня. — Почему ты так смотришь? Заходи! У нас есть вызов! — после его молчания Цзян Чэн надувается и продолжает — Дыша под водой, ты никогда меня не слушаешь, да? — и теперь Вэй Усянь понимает, что он действительно пьян. — Это будет… несправедливо, — каким-то образом он умудряется ответить, концентрируясь на том, чтобы держать пальцы неподвижно и не делать ничего неподобающего, например, щупать свой шиди. — Я не слабак, ты же знаешь. Вэй Усянь знает. Черт, он знает. Их путешествие после того, как они ускользнули из надзорного штаба Илин в темноте ночи, с помощью припасов, предоставленных братом и сестрой Вэнь, было долгим и трудным, но они преодолели это — вместе. Даже без золотого ядра Цзян Чэн — самый сильный человек, которого знает Вэй Усянь. Он боролся изо всех сил, чтобы завоевать уважение культиваторов, которых им удалось завербовать; Вэй Усянь, тогда собрал культиваторов из кланов, оскверненных собаками Вэнь, в то время как Цзян Чэн уговаривал и завлекал бродячих культиваторов Цзянху своей речью и уравновешенностью. Он неустанно тренировался с ними, поддерживая свои формы и мускулы, не отставая от них, несмотря на отсутствие духовной энергии для повышения своей выносливости. Он бежал вместе с новоиспеченными членами секты, чтобы забрать их духовные мечи, чтобы медленно уничтожить заразу, которой была секта Вэнь, занимавшая районы вокруг Юньмэн, и, наконец, их дом, Пирс Лотоса. Ничто из того, чего им удалось достичь, не было легким. Вэй Усянь считает, что в цзянху нет никого, кто мог бы посчитать Цзян Чэна слабым. Поэтому Вэй Усянь говорит единственное, что может. — Я знаю. Кажется, этого достаточно для Цзян Чэна, чтобы расценить это как принятие Вэй Усянем его вызова, потому что он выскальзывает из его хватки и начинает обратный отсчет, тонкие пальцы поднимаются прямо к небу, прежде чем начать сгибаться по одному. Они оба погружаются под воду, когда последний палец опускается. Их глаза остаются открытыми. Глаза Вэй Усяня щиплет от воды, и он не может много видеть в темноте, так как лунный свет может проникать только сквозь поверхность воды, но он не может оторвать глаз По правде Цзян Чэн напоминает не более чем темную фигуру под водой, только достаточно близкую, чтобы увидеть форму его лица, размытое водой. Но Вэй Усяня видит Цзян Чэна неземным. Это может быть все в его воображении, но Вэй Усянь клянется, что это реально. Несколько свободных прядей волос развеваются вокруг лица Цзян Чэна, и мягкое, почти невидимое сияние лунного света, которому удается пробиться сквозь поверхность воды, освещает его бледную кожу — словно божественный дух озера. У Вэй Усяня перехватывает дыхание. Буквально. Он обнаруживает, что задыхается, его легкие жаждут воздуха, и он икает, невольно вдыхая воду, и он барахтается, прорываясь сквозь поверхность воды с изяществом одноногой лягушки. Его кашель и хлюпанье гармонируют со смехом Цзян Чэна, его шиди ликует из-за своей победы. Легкие Вэй Усяня горят, и это определенно неподходящее время для осознания, которое изменит его жизнь, но он осознаёт, и глупое — глупое, глупое сердце Вэй Усяня замирает, потому что… О. Он влюблён. Вэй Усяню уже не одиннадцать, и он не новичок в концепции любви, нет. Вэй Усяню восемнадцать, и его когда-то блуждающие глаза, которые падали на других, возвращаются к началу, где, как он теперь знает, они навсегда останутся. Это радостный момент. Тот, который он хотел бы навсегда запечатлеть в своих воспоминаниях. Мир пока небезопасен, еще много нерешенных проблем, пока секта Цишань Вэнь остается на пике своей кровожадной погони за властью, но Вэй Усянь думает, что, возможно, просто возможно, поскольку внутри расцветают теплые, игристые эмоции, они будут в порядке. (Только намного, намного позже, когда его мир рушится на части, Вэй Усянь понимает, что он не слышал Мадам Юй уже очень-очень долго. Как будто она наконец сдалась.)

***

Призыв к действию поступает в Юньмэн Цзян. Буря, которая назревала, наконец, на горизонте. Вэй Усянь и Цзян Чэн направляются на передовую с основной частью учеников секты Юньмэн Цзян, где собираются другие Великие секты — Цинхэ Не, Ланьлин Цзинь и Гусу Лань — и некоторые мелкие секты, обиженные сектой Цишань Вэнь, чтобы сделать последний рывок. Кампания «Солнечный выстрел» совсем не похожа на те стычки, которые у них были в прошлом, когда они полагались на засады и заставали противников врасплох. Вэй Усянь лежит в палатке, которую он делит с Цзян Чэном, не в силах уснуть. Его охватывает огромное чувство страха. Скорее всего, это его нервы, обеспокоенные предстоящей битвой, но что-то глубоко внутри него понимает, что это гораздо, гораздо большее. Он просто не может прикоснуться к нему пальцем. Он поворачивается на бок и смотрит на спящее лицо Цзянь Чэна. С тех пор, как он понял, что влюблен в свою шиди, Вэй Усянь был как подсолнух, тянущийся к солнцу, гоняясь за силуэтом Цзян Чэна во всех направлениях. Он не из тех, кто хочет быть связанным, как он уже заявлял Цзян Яньли, но если это Цзян Чэн, он считает, что не будет против ни капли. Он думает, что должен признаться. Может быть. Может и нет. Прежде чем Вэй Усянь осознает это, его большой палец касается возвышения скулы Цзян Чэна, мягко, нежно, как будто прикосновение может сдуть Цзян Чэна в пыль. Он не может представить себе жизни без Цзян Чэна. Вэй Усянь так, так чертовски благодарен, что Цзян Чэн такой сильный, такой живой. Он принимает решение. Когда война закончится, когда они победят Вэнь Жоханя — он признается. Они сделают это. Вэй Усянь позаботится об этом. Он обещает.

***

Вэй Усянь должен был прислушаться к своей интуиции, должен был внимательнее следить за Цзян Чэном, должен был знать, что его неспособность спать, беспокойство, страх всегда — всегда что-то значат. Если бы он это сделал, возможно, он бы не баюкал неподвижное тело Цзян Чэна в своих объятиях, пока их окружает насилие. Возможно, он бы не слышал безумный смех и возгласы этих — этих предателей — о том, что они избавились от бессердечного лидера секты и позволили более достойному человеку занять это место. Он доверял им. Это вина Вэй Усяня. Он лично отобрал учеников, чтобы сопровождать их. Цзян Чэн доверился его суждениям. Во всём виноват Вэй Усянь. Его обещание. Точно, с каких это пор Вэй Усянь хоть раз выполнял гребаное обещание? «Дурак». Он почти забыл звук голоса Мадам Юй. Как обычно, она не нежна и не приветлива. «Видишь? Чего ты добился, мальчик?» Вэй Усянь не знает; он не знает. Если бы он знал, был бы он в такой ситуации? Как он может жить дальше? Есть ли смысл? В чем смысл? Без Цзян Чэна, кто такой Вэй Усянь? Он осторожно кладет Цзян Чэна на землю, пурпурные одежды учеников Юньмэн Цзян и красное солнце секты Цишань Вэнь сливаются воедино. Вэй Усянь издает безумный крик, и Суйбянь взлетает в воздух, забирая жизни тех, кто украл жизнь Цзян Чэна. Как смеют… Враги. Они все враги. Он слышит, как кто-то зовет его по имени, кто-то в белом, кто это? Какова его цель здесь? Повсюду идут сражения, справа, слева. Он окружен. Рука Вэй Усяня дрожит, кончик клинка Суйбяня царапает землю, и он плачет, извиняясь — перед Цзян Чэном, перед госпожой Юй, перед дядей Цзяном, перед Цзян Яньли, перед самим собой. Он поднимает руку, приставляя острый край Суйбяня к своей шее и…