Я тебя тоже

      Спэрроу — пламя. Рыжее, озорное, пляшущее искрами в глазах, трескучее и бойкое. Если пламя где-то рядом, ты о нём узнаешь — почувствуешь жар, услышишь пощёлкивание поленьев, увидишь тёплый золотисто-оранжевый свет. Если где-то рядом Спэрроу, его не пропустишь — высокий голос взрежет царственную тишину коридора, гитарный перебор проберётся в самое нутро, проскрипят подошвы ботинок, запахнет жёсткой кожей и металлом от одежды. Декстер не пропускает, цепляется слухом, взглядом, ощущением — Спэрроу всегда касается, когда с кем-то говорит, ладонь в перчатке у тебя или на плече, или на макушке, или где ещё, куда дотянется; даже если захочешь, остаться равнодушным не сможешь. Декстер не остаётся — согревается от костерка и тянется, как любой другой на его месте, к этому теплу.       Тепло — хорошо, а огонь — уже опасно. Огонь уже оружие, огонь уже беда, и если ты с ним неумело или бездумно, то пеняй на себя, если обожжёшься. Декстер не любит обжигаться, но он человек — а людям свойственно тянуться к тому, что их убивает. Он тянется к теплу чужого огня, тянется посмотреть, послушать, почувствовать, тянется выловить в коридоре, подставить плечо или спину, тянется даже поймать руками — и думает, что пламя уже начало его убивать. Перекинулось на него, поселилось прочно-прочно в груди и разрастается, охватывая с ног до головы. Декстер не любит обжигаться, но в пламени Спэрроу почему-то хочет именно что сгореть дотла — понимает с горькой улыбкой, когда вдруг по пламени начинает скучать.       Скучать по звонкому голосу, по лязганью цепочек и скрипу кожи, по бережно взятым аккордам, по хитрому, типично-рыжему такому взгляду, от которого горящие искорки разлетаются в стороны. Настолько, что искрить начинает и у тебя в груди. Настолько, что хочется сцапать — и пусть искрит у тебя в руках. За крепкие бёдра, за острые плечи, за щёки в колючей щетине; сцапать и не отпускать — но попробуй ещё сцапай. Спэрроу и сам сцапает, кого хочешь, он вам не кисейная барышня и не безрукая принцесса со взглядом, полным покорности и трепета; и как-то даже хочется, чтобы сцапал — в ответ. До синяков под пальцами и до искр из глаз уже своих.       Декстера предупреждали, что игры с огнём заканчиваются плохо, но он мальчик взрослый и достаточно ловкий для того, чтобы в беснующемся пламени не обжечься.       Если Спэрроу — огонь, то Декстер — лёд. Всегда на месте, всегда строгий и непробиваемый, нечитаемый, в глазах (зеркале, вроде бы, души) ни намёка на то, о чём думает и что внутри себя держит. Ему доверяешь потому, что знаешь — похоронит под вековыми льдами любой секрет и любую тайну, но его самого расколоть на крупицы и кусочки да растащить по рукам не получится ни за что. Разве что подтопить немного, чтобы потаял — но Спэрроу топит всех, всех облизывает языками пламени; но никому из тех, кто растаял, не даёт себя тушить. Беснующееся пламя само успокоится, когда придёт время и когда будет, кому его постеречь.       Но лучше пусть горит. Кожа у Спэрроу горячая, горячие и поцелуи, терпкие и несдержанные, тёплые ладони заползают под одежду и пересчитывают позвонки. Декстер зажимает его в углу без разговоров, разве что даёт себя узнать — и жаркий огонь прыгает к нему в руки, не обжигая, а только распаляя. Спэрроу умеет целоваться так, чтобы кровь бурлила в венах, чтобы в лёгких пересыхало и перед глазами темнело. Декстер ему, пылкому и резвому, почти сдаётся — но оказывается достаточно холодным, чтобы выждать. Буйное пламя, нацеловавшись, остывает, льнёт к рукам, тихонько придыхает и ластится, как ластятся к тёплому солнцу кошки. Декстер — лёд, а лёд — это штука твёрдая и крепкая; крепко сжимает мягкие бока, напирает коленом между чужих ног, срывая с губ до одури сладкую высокую ноту — особую, только для него прозвучавшую. Теперь сдаётся Спэрроу, обнимая за плечи и покоряясь гасящему его льду.       У пламени нет формы, нет размера, оно извивается в воздухе, танцует всполохами, переливается и подстраивается под ветер. Спэрроу подстраивается тоже — когда его переворачивают лицом к стенке и сильно сжимают бёдра; почти до девичьего визга, задушенного укусом в шею. Шея солёная и густо пахнет одеколоном — Декстер притирается носом и жадно лижет, звеня чужими пряжкой и от неё цепочками. Спэрроу подстраивается, раскрывается и поддаётся, принимая его всего, — а Декстеру кажется, что он ледяной настолько, что от пламени в его руках не останется ничего. Увидеть бы, что пойманный в ледяные руки огонь всё ещё искрится — да только трахнуть, глядя в глаза, не получится; Спэрроу крепче, весит больше, даром что ростом соблазнительно ниже, Декстер его на руках не удержит. Потому — носом в стенку, сжав за бока и кусая за шею.       Синяков не остаётся. Наверное, Декстер пока не знает — ещё слишком рано. Глаза затуманенно искрятся — устало, довольно и сыто. Поцелуи не пылкие — размеренные, ласковые и как в сказках о настоящей любви, пусть даже мокрые и глубокие-глубокие.       У них было быстро и страстно — теперь хочется томительно и нежно.

***

      Ловить взглядом мало — хочется ловить руками, ловить губами, ловить в объятия и не отпускать. В коридорах и на людях нельзя, даже если Спэрроу нарывается и откровенно заигрывает. Делая вид, что, конечно же, в шутку. С Декстером он заигрывает, Хопперу стреляет глазами (одинаково зеленющими), а Дэринга и вовсе, вытянув губы, едва не чмокает в щёку — но Дэринга так перекашивает, что с ним всё становится совершенно понятно.       На людях нельзя, но Спэрроу нарывается, украдкой подлизывается языками пламени и искрами бросается в самое сердце — чтобы пожар, устроенный им внутри, не гас, чтобы подтаявший (и потёкший по нему) лёд не смел застывать. Чтобы хотелось эти чёртовы искры из него выбивать вместе с мучительно сладкими высокими нотами. Спэрроу не кисейная барышня, но совращать и распалять умеет не хуже, разве что без ужимок и елея. И брать его хочется так же, как берут невинных барышень в ночь после свадьбы; Декстер знает, что Спэрроу отдастся, и нетерпеливо впивается взглядом туда, куда впивался зубами.       А ладонями сминает совсем по-другому — бережно и легко, игриво, понарошку, чтобы навстречу к нему потянулись и подластились, чтобы беснующееся пламя льнуло и слушалось, будто совсем ручное. И пламя льнёт — телом к телу, затылком к плечу; Декстер сажает Спэрроу к себе на колени, разводит в стороны его бёдра, гладит по раскрытому животу и тяжело вздымающейся груди. Дыхание тяжёлое, на грани от картинных вздохов и всхлипов, чужие ногти впиваются в ноги и бессильно процарапывают по джинсам.       Спэрроу шипит, ёрзает и не словами, но всем остальным собой просит — но больше рук Декстер ему не даёт. Заигрывает тоже, тоже нарывается, долго держа на грани и вышёптывая за ухо грязные пошлости о том, какой он желанный. Спэрроу с придыханием кончает в его объятиях — и соскакивает с его колен, делая вид, что оскорблён такой издёвкой до глубины души. Не хватало подобрать тяжёлые длинные юбки, как леди; думать об этом Декстера смешит почти что до улыбки. А думать о забытой (нарочно или нет) потрёпанной косынке — мурашит по спине и рукам. На ней отпечатались запах одеколона и запах Спэрроу — Декстер повязывает под свой шарф и мелко глотает, чувствуя их шлейф.       Ещё попробуй пойми, стало лучше или хуже. Лучше — потому что два дня Декстер протаскал косынку на себе и побился об чужую нарочитую гордость; Спэрроу будто убегал и ускользал, проходил мимо, прятал взгляды и искры из глаз, но Декстер знал, что они не погасли, знал, что всё это бравада, а зажми в укромном месте — набросится, как пожар на политую горючим ветошь. Хуже — потому что зажать и наброситься хотелось невыносимо; им обоим, даже если держали дистанцию и играли в разжигающие азарт игры, и если в прошлые разы хотелось брать, то в следующий — Декстер бы подчинился. Позволил бы Спэрроу спалить его до костей, оставить лишь горстку пепла и ту разметать по сторонам. Если бы Спэрроу того, конечно, хотел, но а так — пусть берёт тоже.       И он берёт — крепко-крепко за задницу, вжимая всем собой сначала в стену и клацая зубами под подбородком, а потом в отпертую дверь, за которой темнота кладовки и завеса пыли. Декстер спотыкается и осаживается на невысокий, но добротный столик — и к нему же оказывается припечатан севшим на его коленки Спэрроу. Руки знают своё дело, расстёгивают ремни и молнии, а сползти не дают — замозоленные от струн пальцы впиваются в подбородок, когда Декстер пытается соскользнуть ниже, и от жгуче-хлёсткого взгляда он едва не кончает в штаны. Кончить ему не дают, возвращая на место и безмолвно приказывая слушаться. В этот раз ведёт Спэрроу, ровно так, как Декстер желал, чтобы он вёл — разве что бёдра не закидывает на свои, а в мерном темпе объезжает, держась за плечи и приглушённо матерясь. Спэрроу не умеет и не любит быть тихим, но Декстера он хочет больше, чем проблем по обе задницы.       Переворачивая и подминая его под себя, Декстер вообще ни разу не обещает, что столик под ними не развалится. Самому бы не развалиться — когда наконец можно лицом к лицу, когда наконец можно видеть и прижмуренные глаза, и покусанные губы, и разметавшиеся вдоль румяного лица прядки пламенных волос, когда наконец-то можно поцеловать и своровать надломанный вздох. Спэрроу очень хочет расстонаться во весь свой высокий голос, но терпит и сдерживается; не наградить его лаской и нежностью было бы кощунством. Впрочем, перестать размашисто трахать — кощунство ещё большее; Декстер лишь разгоняется и берёт, а Спэрроу, прогибая поясницу, послушно отдаётся. Так, как будто в пыльной кладовке они оба до одури влюблены.

***

      В руках у Спэрроу гитара, сидит он спиной к двери и задумчиво играет что-то из баллад — на кровати Декстера, в его комнате, накинув на загривок его повседневный серый шарфик. Тихий день, почти что выходной, случается слишком внезапно — и, наверное, они и правда влюблены, раз цепляются за него вдвоём.       Дверь запирается изнутри, телефон выключается на беззвучный, гитара убирается в кофр. Спэрроу волнуется; наконец-то не по углам, наконец-то, как белые люди, на постели и с комфортом, а его едва ощутимо потряхивает, как будто и правда невинная невеста.       Вместо вуали Декстер снимает с него свой шарф. Обнимает, жмётся лбом ко лбу, ворует поцелуй, ещё один, ещё два, разгорается — и позволяет себя сжечь. Спэрроу облизывает его жаркими касаниями ладоней, суетливо пытается раздеть, но в качестве особого знака внимания — поймав взгляд, опускается на колени. Стоит каменно — и Декстеру вновь кажется, что айсберги на полюсах мягче него; Спэрроу всё ещё как будто без формы и размера, обволакивает его свободно и легко, обнимает губами и ртом, придерживает за бёдра и иногда утыкается лбом в низ живота. Декстер оказывается громким всего раз — едва не кончая, но оказываясь удержанным на грани. Спэрроу смотрит на него снизу вверх и собой очень гордится — так, что не гордиться им невозможно.       Раздеваться сам не спешит, но под волной поцелуев и бережности уступает, плавится под весом чужого тела, позволяет обласкать и мягко раскрыть — так театрально жмурится и отворачивается, что как тут не сболтнуть восторженную пошлость. Уши краснеют, а Декстер целует его под коленкой и ссыпается ниже. Как умеет и как понимает, но берёт в рот тоже — и млеет от того, насколько голос у Спэрроу медовый и тягучий. За закрытой дверью можно, за закрытой дверью его не сдерживает ничего, и Декстера до ужаса подстёгивает выжать из него всё, заставить вскрикивать и надрываться, увидеть и услышать поломанным и усталым, но довольным сильнее, чем на седьмом небе.       Томительная нежность шлёт по коже мелкие колкие импульсы. Так намного ярче отчего-то, даже если не резко и даже если никто не стоит над душой. Так намного ближе, так намного приятнее и так всего намного больше. Поцелуев, касаний, плавных движений, трогательных ласк, слов на устах и выливающихся из них полуулыбок. Жара тоже больше, он накапливается между телами, остаётся тонким маревом на коже, обнимает со всех сторон и пронизывает насквозь. Декстер, вроде бы, лёд, но ему кажется, что он горит заживо, объятый вёрткими языками пламени. Но к рыжему пламени всё равно льнёт, придерживая под бёдрами и зацеловывая по дёрнувшимся плечам. Его принимают, кажется, ещё глубже и покорнее — разглядел бы, да паволока в глазах не даёт.       Слух привыкает к тому, что Спэрроу много — он вздыхает, он всхлипывает, он стонет, он тянет долгие звуки, ахает и придыхает. Декстер слушает, как он отзывается, как меняется в его руках, как становится громче на укусах и выше на поцелуях, как подсказывает и как ведёт, вскидываясь и процарапывая по спине недлинными ногтями. Непозволительная роскошь становится правдой, Спэрроу и правда вскрикивает, когда Декстер вскальзывает в него слишком глубоко; вскрикивает и мечется, цепляется за руки, тянет к себе и не знает, попросить сделать так ещё раз или наоборот больше никогда. Декстер решает сам и повторяет — вскрик уже тише, осознанный и красивый, полный довольства и согласия. Такой, какие он к себе не слышал никогда — и потому выбивает их один за одним, пока заласканный Спэрроу на них не скупится, до жути громкий и яркий.       Меняются местами, и Декстер, вроде бы, уже видел его на себе, но вздрагивает и почти что облизывается; Спэрроу раздет, готов и им очарован, подставляется облизывающему взгляду и движется плавно, наслаждаясь и наслаждая. Руки сами сползают с его плеч по подставленной груди, сами смыкаются на выгнутой пояснице, сами сцапывают в крепкую хватку — Декстер ловит себя вколачивающимся в него так, как будто это их последний секс, когда Спэрроу сипло стонет ему в губы и впивается в плечи, чтобы не потерять равновесие. Слаще этого только жадный поцелуй в шею и багровеющий под ним засос, в которых Спэрроу надсадно прячет короткий визг.       Кончив, он лезет целоваться. Взмокший, вымотанный, немного не в себе и много в приятной обезоруживающей неге. Гладит по плечам, по груди, целует в ключицы, обнимает под лопатками и почти что устраивается на Декстере сверху, но бессильно падает на перекошенную под ними простынь — сдаваясь окончательно. Декстер мог бы взять его ещё раз, да хоть три, да хоть десять — но выбирает расцеловать и, заглянув в глаза, едва не сказать идиотски ванильное «я тебя люблю».

***

      Спэрроу принимает входящий звонок, слушает, угукает, матерится, вскакивает, сбрасывает трубку, суетливо собирается, на прощание совсем уж по-супружески чмокает Декстера в губы и убегает. Вместо своей косынки сперев его шарф.       Декстер, слишком разморённый после долгого вкусного секса, и правда думает — а вдруг любит. А вдруг он в Спэрроу настолько, что можно уже и съезжаться, можно привыкать к чужим заскокам и перенимать привычки, можно ходить за руку, садиться рядом, подкуривать с одного пламени и точно так же супружески чмокаться при встрече и после. Кончики пальцев находят на шее засос и шлют от него взволнованную дрожь, настолько невероятную, что Декстер сам едва не стонет в голос.       Но всё это, скорее всего, чушь собачья. Это так кажется, что любишь — а на деле просто хочешь, и никакой вам сказки со счастливым концом. Общей так точно. Декстер, вроде бы, лёд, но к пламени Спэрроу привык настолько, что без него замерзает теперь сразу. Залезает под одеяло, вертится, садится в постели и ищет взглядом — но свою косынку Спэрроу унёс тоже. Пламя в груди взрывается гневными искрами, но они рассеиваются и теряют силу — постельное до сих пор пахнет им, и уткнуться в него носом вполне хватает, чтобы переспать ночь.

***

      Влюблён или нет — но Декстер смущённо расцветает, как наивная девица, когда его внезапно целуют его в щёку. Он знает, что это Спэрроу, узнаёт по объятиям на плечах, по шлейфу ещё не успевшего выветриться одеколона и по тому, как оцарапывает колючая щетина. Спэрроу возвращает упёртый шарф, пропаший им насквозь, хлопает по плечу и почти что убегает, скрипя влажными с улицы подошвами высоких сапог, но Декстер его ловит — не за запястье, а за ладонь, почти проскальзывая пальцами по ткани перчаток. К нему оборачиваются со взглядом озорным и светлым, и этого хватает, чтобы признать и признаться.       Но вместо слов — поцелуй. Плевать, что прямо в коридоре, плевать, что кто-то увидеть может. Декстер обнимает Спэрроу под лопатками и целует так крепко, что перед глазами рябит и сводит скулы. Спэрроу улыбается и целует в ответ, складывая руки на его плечах и вальяжным жестом ероша волосы на макушке.       А потом, прижавшись губами к уху, шепчет:       — Я тебя тоже.