Будильник

Патологоанатома Леви Аккермана знают в участке все. У него специфическое чувство юмора, всегда эстетски начищенные туфли и пара седых прядей в коротких темных волосах. Патологоанатому Леви Аккерману едва за тридцать - но всем, кто чуть дольше посмотрит ему в глаза, почему-то становится неловко. Становится немного жутко - потому что иногда из этих непроницаемых глаз смотрит гипнотически пустая черная бездна. Ебаный глубокий космос, блядская черная дыра. И они обычно отворачиваются. Обычно - опускают взгляд, отводят в сторону, предпочитая смотреть даже на аккуратно вскрытые трупы. Только бы не туда. Не в эти топкие омуты. Иногда кажется, что патологоанатом Леви Аккерман - порождение самих стен этого участка, их часть, сама их суть. Потому что обычно он всегда на работе. Обычно - в какой бы час кто не зашёл в холодный полуподвал - там всегда горят холодным светом белые лампы. Всегда звякают инструменты или слышится шелест ручки по листку бумаги. И в целом Леви Аккерман - вполне себе нормальный человек. Говорят, если его угостить кофе, то он даже может улыбнуться. Ещё говорят, что он каждый раз улыбается, когда определяет причину смерти - хотя этого, конечно, наверняка не знает никто. Но в этот раз Аккерман не улыбается. В этот раз ему привезли парнишку. Почти ребёнка. Леви командует: - Выньте тело из мешка. На стол его. Одежду сниму сам. Документы! Молоденький стажер робко тянет жалкий листок, стараясь не смотреть в сторону никелированного хирургического стола. - Это всё? - скептически поднимает бровь Леви. - Да, - кивает стажёр. - Парня нашли на улице, при нем - только студенческий. Наши щас по базе пробивают родных и адрес. Леви пробегает глазами по бумажке. Марко Ботт, 17 лет. - Блядство, - дёргает он уголком рта. Стажёр вздрагивает, смотрит непонимающе, но не спрашивает. Боится уточнять, или не хочет лишнюю минуту оставаться здесь? Хер его знает. Впрочем, Аккерману как-то похуй. - Окончу вскрытие - наберу. Вернёшься за заключением. Стажёр всё-таки глянул на стол - и теперь явно не слышит ничего, что говорит Аккерман. Глаза пацана полуобморочно расширяются. Леви цепляет пальцами железный лоток - пустой, конечно, - и аккуратно роняет его прямо на кафельный пол. От грохота стажёр крупно вздрагивает, но зато отводит глаза от стола. - После. Вскрытия. Позвоню. - четко, раздельно говорит Аккерман, натягивая перчатки. - Да. Да. Простите. Я… Да. Через минуту Леви остаётся один. Не считая трупа парнишки на столе. Три пулевых ранения прямо в грудную клетку не оставили ему и шанса. Ёбаное гадское блядство. Патологоанатом Леви Аккерман любит свою работу. Действительно любит. Потому что его работа позволяет хоть как-то контролировать зло, расползающееся по улицам города. Потому что от её результатов во многом зависит, поймают убийцу или нет. Потому что он, Леви Аккерман - голос тех, кто больше говорить не сможет. Чего он не любит - так это вскрывать трупы детей. Вот таких же подростков, как тот, что теперь смотрит вверх невидящими зелёными глазами. Совсем как тот, последний, увиденный им на той короткой, глупой войне. - Капитан!! Капитан, помогите ему!! Капитан, сюда!!! Леви перекатывается из одного сырого, с осыпающейся жирной землёй окопчика в другой, соседний. Сразу же по брустверу барабанит вражеская очередь, заставляя всех вжать головы в плечи. Он, молодой капитан медслужбы, здесь уже полгода. Вызвался добровольцем сразу после училища. Если бы он знал, в какой ад рвётся, то прямо на вручении диплома пустил бы себе пулю в висок. Честное слово, всем было бы лучше. У Леви страшно болит голова от недавнего взрыва. Почти наверняка контузия - но сейчас не до неё. Сейчас надо… Он понимает, что сумка осталась там, наверху. Вон видеется край ремня - всё-таки порвался, сука, когда Леви совершал этот последний перекат. Он тянет руку, чтобы зацепить сумку - потому что на дне окопа громко, с хриплым бульканьем дышит молоденький солдатик. Его товарищ зажимает рану у него на шее, сквозь грязные пальцы струится странно чистая, яркая кровь. Но рикошетом от бруствера взвизгивает очередная пуля, и собственные пальцы Леви пронзает невыносимой болью. Ощущение, будто ладонь сунули в кипяток. Леви всё-таки дёргает сумку, которая падает рядом - и лишь затем смотрит на руку. Из пяти пальцев осталось три. - Капитан, быстрее!! Да что же ты, сука!! Что ты возишься там??! - орут ему. И он пытается. Пытается, смешивая свою и чужую кровь, сделать что-то со страшной рваной раной на шее парня. Пытается - хотя знает, что задета артерия и шансов нет. Пытается. Пытается. Пы…та… - Я ему ору уже полчаса, что Конни помер!! А он вцепился! - Эй, да он щас и сам… Остальное Леви не помнил. Уже потом, в госпитале, ему рассказали. Как разжимали намертво вцепившиеся в бинты руки. Как - пока тащили из того окопчика - попали под очередной обстрел, и пуля перебила сухожилие на ноге. Рассказали, как он стал калекой. - Повезло тебе, парень! - говорили они. - Да. Повезло, - мертво скалился в ответ Леви. Когда на выписку пришел жирный штабный писарь и попытался вручить ему какую-то медаль, Леви аккуратно взял её и со всей дури запустил в оконное стекло. - Пошел нахуй отсюда, - прошипел он в перекошенное ужасом лицо. Конечно, его комиссовали. Конечно, больше не дали никаких выплат, медалек и прочей поебени - единственное, за что Аккерман был искренне благодарен. Когда Леви заканчивает вскрытие, то аккуратно закрывает трехпалой ладонью мертвые зелёные глаза. Он уже знает - этой ночью лучше не спать. Лучше не спать, потому что он не хочет разбудить Соширо своими чертовыми воплями под утро. Всегда - под утро. Если кошмары - только утренние. Но Хошина, замком группы захвата, всегда будто чует, когда с Аккерманом что-то не так. Ебаное волчье чутьё, не иначе. Он вваливается без стука, вытряхивает себя из тяжёлого бронежилета, стягивает каску - всё это небрежно летит прямо на пол. Хошина - несмотря на то, что всякой херни видит даже побольше, чем Аккерман - совсем другой. Хошина умеет улыбаться. Он любит улыбаться. Любит насвистывать по утрам в их маленьком душе. Любит старые фильмы и - неожиданно - классическую музыку. Соширо даже внешне не походит на одного из лучших бойцов группы. На первый взгляд - обычный, не самый накачанный парень с широкой улыбкой и чуть раскосыми глазами. Но Леви знает, сколько силы в этих руках и пальцах. Леви знает, он много раз проводил пальцами по этим мускулам, упрятанным глубоко внутри под светлой кожей, ощущал их стальную упругость. Леви знает, каким быстрым и неуловимо ловким может быть Хошина. Единственное, чего Леви не знает до сих пор - нахуя он-то такому, как Хошина. Нахуя ему моральный и физический инвалид с убитой наглухо психикой. - Молодой? - кивает Соширо на стол, где тело уже упрятано в блестящий черный глянец спецмешка. - Семнадцать. Хошина молчит с минуту, затем шагает к двери. - Я за кофе, - говорит он перед тем, как её захлопнуть. Перед тем, как оставить Леви наедине с черным пластиковым мешком. И Аккерману внезапно до дрожи хочется рвануться следом. Зацепиться пальцами за что-то живое, за что-то … близкое. Любимое. Услышать знакомый смешок, услышать, как уверенно стучит в груди чужое сердце. Но он остаётся. Тупо смотрит на серую дверь, отрезавшую его от жизни. Мертвая тишина нервно звенит в ушах. - Вот. Держи. Леви цепляет пальцами горячий стаканчик, поднимает голову. Хошина, как обычно, слегка улыбается - но сейчас эта улыбка болезненно-нежная, почти невесомая. - Ничего, ничего, - говорит он, кладя собственные ладони поверх обхвативших стакан пальцев Аккермана. - Просто херовый день. - Да. Просто херовый день, - соглашается Аккерман, устало прикрывая веки. Хошина пьет с ним кофе, шумно фыркает, рассказывает какие-то дурацкие вещи - как они спугнули белку в парке, когда задерживали наркокурьера, и как она сердито цокала на них с дерева. И Леви отпускает. Незаметно, исподволь. И Леви слушает все эти нелепые рассказы - и чувствует, как мертвая тишина покидает нутро. Как теплеют и перестают дрожать изувеченные пальцы. Как уходит тупая ноющая боль из раненой когда-то ноги. Потому что вот она, перед ним - его жизнь. Потому что сам Аккерман - как чертово дырявое решето, которое больше не может удерживать в себе ничего живого, ничего светлого. Но Хошина - его личный пластырь. Его жизнь взаймы. И да, конечно, паталогоанатом Леви Аккерман - ебаный эгоист и редкая сволочь, потому что он цепляется за эту жизнь так отчаянно, как никогда не цеплялся за свою. И ему, блять, при этом нихуя не совестно. - Три часа ночи, - замечает Хошина. - Идём домой, а? И Леви соглашается. Он кладет заключение на стол стажёра и они уходят, даже не вызывая такси. Идут по холодной снежной улице, и Хошина - как и всегда - греет в своей ладони вечно мерзнущие пальцы Леви. И дома, уже лёжа в кровати, уткнувшись подбородком в теплое чужое плечо, Аккерман внезапно спрашивает: - Нахуя я тебе, а? Рядом хмыкают и весомо говорят: - Чтобы жить. А теперь заткнись, пожалуйста, и спи. И Аккерман спит. И ему Совсем Ничего Не Снится.