I think I’m falling

Настоящее отвращение в Син Цю вызывают немногие вещи: например, ложь, безответственность, астрология, ненависть к животным, беспомощность, бумажная работа и даже собственный почерк. С недавних пор к этому списку присоединяются “попытки избегать Чун Юня”. Син Цю удается делать это профессионально: все его знания о любимых местах, проторенных ногами экзорциста дорожках и переулках, которые он обходит , играют ему на руку. Всегда играли и будут. Син Цю очень занят. Ему не до умирающего от тоски сердца, которое забито куда-то вглубь грудной клетки серьезным “потом разберемся”, даже если от него зависит вся работа его организма. Пока он справляется все хорошо. Не имеет остальное значение. Если он продолжит справляться, то никто не заметит его отсутствующий взгляд и беспокойные раздумья, вылетающие из его короткими вздохами, будто передышками. Ни у кого не возникнет мысли, что ему сейчас очень плохо от грызущей обиды, уже успевшей от юной души оторвать неприличный кусок, что Син Цю ищет куда примкнуться, потому что, справедливости ради, кажется, что ему просто некуда это все деть. Может не все, но себя точно. Он, наверное, вообще никогда себя таким одиноким не чувствовал. Поэтому так цепляется за любую возможность прикрепиться к кому-то или чему-то. Донимает секретарей Нин Гуан и Гань Юй вопросами об отраслях острова, требующих, как ему думается особого внимания; ни свет ни заря хватается за меч, оттачивая и без того плавный танец Гухуа, снова и снова заставляя пройти от начала до конца, пока нельзя будет поставить отметку “идеально” в голове; не дает сну застать его в кровати, в ночном небе выкручивая пируэты верхом на драконе; ждет, когда тело дойдет до критической точки, чтобы не слушать мысли, лезущие в голову, чтобы тело само их отключило, упав в глубокий сон. Чтобы можно было, как фонарик выключиться. Как бы после такого тяжело вставать не было, он продолжает марафон с особым старанием. Пока не понимает, что это не помогает. Но больше всего из жителей Ли Юэ страдает Альбедо. Получив от него рисунок с драконом, а точнее зарисовку его силуэта и парой точных деталей, Син Цю не мог не восхититься способностью чужеземца рисовать. Альбедо и подумать не мог, что после одного наспех сделанного рисунка, Син Цю начнет досаждать внезапно появившимися делами: перерисовать те или иные рисунки из старых фолиантов, особенно изображения драконов. Альбедо соглашается лишь из вежливости и логики, что он, в целом, не занят, поэтому можно и поработать. Ему все приносят; пергамент, карандаши и чернила. И как только приходит час чайной церемонии, комната более не принадлежит тишине и Альбедо. В нее врываются рассказы о порте, многочисленных делах, ворохи одежды и новые запахи трав. Всегда разные. Син Цю будто ставит перед собой цель угостить чужеземца всей коллекцией чаев, что у него хранится, и выявить самый-самый. А иначе не объяснить его допрос после: «как тебе?», «а этот лучше, чем прошлый?», «а если расставлять оценку по десятибалльной шкале, то сколько можно ему поставить?». И пока единственное, что ясно — Альбедо противно каркаде. И ладно, если бы на этом его мучения заканчивались. Он и не против посидеть за столь медитативным и абсолютно не требующим умственной загрузки делом, как и оценить китайское травы, параллельно слушая, как драконы разгромили часть порта в порыве игры-драки, и теперь снова приходится его восстанавливать, что по сути редкость все также неприятная. Однако Син Цю переходит все рамки дозволенного, утянув его на занятия с драконами. На ранних этапах в основном дети 12-13 лет и драконы уже Подростки, прошедшие детский, не поддающийся дрессировке возраст, но такой важный для создания связи между будущим всадником и драконом. И Альбедо приходится просто наблюдать. Син Цю не заставляет его приближаться и как-либо контактировать с этими огромными тварями, поэтому наблюдать взаимодействие драконов с людьми кажется меньшим из зол. И самым удачным, прошу заметить. Альбедо жадно впитывает методы дрессировки и всякие хитрости, которым обучает Син Цю своих подопечных, пока не понимает для чего все это. Альбедо претят подобные мысли, но как он ученый он не может не замечать, как филигранно наследник выстраивает доверие между всадниками и драконами. Ему открывается вся картина «дрессировки» драконов, потому что этим словом нельзя назвать их обучение. Около месяца постоянного наблюдения за всеми этапами обучения, делящиеся на три года, ему были открыты нараспашку. Син Цю хихикает, видя ошеломленные лица учеников, понявшие суть его уроков. Кажется, что и проживающие с самого детства вместе с драконами и, казалось бы, абсолютно им доверяющие, имеют страхи перед ними: бояться отпустить поводья и отдать контроль животному. Для Альбедо это выглядит все довольно странно. Все эти занятие нельзя назвать дрессировкой, скорее зарождением дисциплины и осознанного послушания. Уровень контроля слишком высок для простых условных рефлексов, поэтому это ни с чем несравнимо с собаками. Драконы имеют больше когнитивных функций, чем все животные, что и до этого было известно Альбедо из его экспериментов, но все равно не так… Главной целью его алхимии было использование драконов и полное подчинение их воли с помощью препаратов, то есть притупление драконьего мозга. А Син Цю использует их на максимум. И Альбедо может наблюдать за конечным итогом перед своими глазами каждый день. Связь Сирены и Син Цю тяжело не видеть. Со стороны выглядит как биологический симбиоз. Син Цю едва заметно хмурится — Сирена уже рычит на объект раздражения; Син Цю устало вздыхает — Сирена лезет ему под руку, дабы тот облокотился на нее. Все эти мелочи заставляют трещать прежнюю картину мира чужеземца. Особенно цепляет его событие последних дней — как Син Цю чистит когти Сирене. Одна лапа покоится на его коленях, и железной щеточкой всадник старательно вычищает всю грязь из чешуек и когтевых пластин. Терпения Сирены хватает буквально на пять минут — далее она начинает вздыхать, устало мурчать и даже ворчать, но не смеет укусить или рыкнуть на хозяина. А на вопрос, почему подобным занимается наследник Ли Юэ (разве у него своих дел мало? Все чаепитие сегодня нос воротил), Син Цю отвечает: — Она бы и не подпустила никого. Пожалуй, после этого Альбедо решает начать задавать вопросы, и Син Цю с удовольствием объясняет каждую мелочь. Для него самым любимым годом обучения оказывается последний, когда доверие и понимание между всадником и драконом доходит до нужного уровня, объявляется череда упражнений со сменой партнеров. Всадники меняются драконами, и Альбедо собственными глазами видел, как и люди, так и животные буквально теряются, становятся такими же непутевыми, как и в первый год, хотя и старательно пытаются выполнить задания, но даже простой полет по кругу становится пыткой для обеих сторон. — Видите ли, господин Альбедо, это задание дает понять всаднику, что его дракон не просто послушный зверек, ведь чужие не собираются его слушаться. Это учит смирению и уважению к своему дракону. Драконы же понимают, что их всадник особенный. Остальные двигаются, командуют и даже пахнут иначе. Не по родному. Одно удовольствие наблюдать после за их воссоединением. Драконы и правда становятся нежнее и послушнее со своими всадниками. Это поражает. Альбедо вечерами после сидит за своими записями, пытаясь структурировать все увиденное и услышанное, и чем больше он погружается в эти мысли, тем больше логики находится в этом методе обучения. По крайней мере, негативных последствий доселе выявлено не было. — У нашего Архонта есть дракон Аждаха. Он спит с тех времен, как Моракс покинул наши земли. Во всех летописях он упоминается, как его сын. И мне нравится мысль, что мы — люди и драконы — братья и сестры. Просто не смогли ужиться без строгого надзора нашего отца. И это единственные слова Син Цю, которые Альбедо прокручивает в голове из раза в раз, но не записывает. *** — Я хочу поблагодарить вас, генерал Витой Моллюск, что защитили наш порт от морозов, — шепчет Син Цю, опаляя горячим дыхание в молитве сложенные ладони. Красные кончики пальцев подрагивают и щипают от холода, поэтому наследник спешит как можно скорее расправиться с благодарностями. Тем более, что палочки так неохотно разжигаются в такой ветер. Справедливости ради в такую погоду не все драконы выходят на улицу (Только Чунхуа, пожалуй, но подобные мысли сразу отбрасываются), предпочитая скрываться внутри горы не только по приказу защиты, но и в поисках защиты от метели. Стоило только всем в Ли Юэ поверить, что весна не за морями, и всадникам можно сменить форму, а фермерам вспахивать землю, пока Южный Крест готовится к новому отплытию, как прошлой ночью ударил такой мороз, что недавно вышедшие подснежники, уже незащищенные снегом, к утру погибли. Повезло, что животных не успели на улицу выгнать и семена разложить сушиться под весеннее солнце — мадам Пин настоятельно рекомендовала заняться этим позже. И если за ее мудрость она уже отблагодарена Цисин и Фэйюнь (уже не первый десяток лет помогает советами), оставалось преподнести подношение Адептам, строжайше следящих за благополучием острова. На эту роль оказывается идеально подходит наследник Ли Юэ. Сирена терпеливо ждет на почтительном расстоянии своего всадника, прикрыв хвостом передние лапы. Ее красные глаза слипаются от желания заснуть, свернувшись калачиком, но она упрямо держит голову прямой, ворча и иногда переминаясь с ноги на ногу. Даже огнем место под собой не согреть: палуба деревянная – сразу воспламениться. Теплое тело животного кажется благодатью, к которому Син Цю сразу льнет. Остается еще одна статуя. И можно будет скрыться за стенами гильдии, отвлечь Альбедо от рисунков и отогреться чаем. А пока наследник может прятать свой нос в вороте накидки, щурясь от ветра и полностью отдавая право вести Сирене. Это даже умиротворяет по своему. Приятно иногда абсолютно ни о чем не думать, двигаться на автомате, когда единственная забота — посильнее закутаться в меховой плащ. Син Цю лежит на спине дракона, смотря на серое небо и мельтешащие снежинки. Странное чувство окунает его в детство, меланхолия, застрявшая в сердце, наконец окутывает его и дает ему то неясно чувство спокойствия, ранее прятавшееся где-то в закоулках подсознания. Когда в последний раз Син Цю никуда не спешил, не был занят многочисленными мыслями о реальной жизни и выдуманными мирами? Ой! Он так нелепо скатывается со спины по крылу Сирены, и только тогда понимает, что это конечная остановка. Только он почему-то не у статуи Индариас. Син Цю поднимает хмурый взгляд на дракона, а после оглядывает вывеску прямо перед ним. Похоронное бюро “Ваншэн”. Янтарные глаза после никак не могут поймать взгляд животного — Сирена стоит рядом с отвернутой от него головой. — Все не настолько плохо, чтобы хоронить меня, — криво усмехается он, скрестив руки на груди, но она не реагирует. Сердце прерывисто стучит, заполняясь неприятным волнением: таким облизывающим легкие, явно выбирая место укуса. Рука сама тянется толкнуть двери, а дальше ее подталкивает Сирена, жажду оказаться во внутреннем дворике и схорониться от холодного ветра. Еще на пороге слышен запах ладана и засушенных трав, а с карнизов свисают красные фонарки, холодным огнем светясь. Мертвым. Не греющим. Всегда здесь такая атмосфера, под стать нынешнему настроению наследника. Поэтому в детстве они всегда играли у него, захаживая к дедушке нынешней владелицы лишь по редким случаям и то чаще оставаясь на пороге. — Ну, вот. Я думала, что первым из нашей компании придет Чун Юнь. Ему в таком холоде привычнее, чем нашему солнечному Син Цю, — легкая, усталая кривая усмешка — первое, что видит наследник, подняв глаза в сторону голоса. — А я смотрю уже не такой солнечный. Твоя аура похожа на помятый погребальный венок. Как же приятно слышать легкую поэзию из чужих уст! Такую родную, давно не ласкающую его слух. Син Цю даже не сразу замечает под нахлынувшими эмоциями, как внимательно и с ожиданием его осматривает старая подруга. — Ху Тао, прости, что вторгаюсь, — Син Цю неловко бегает глазами в поисках Сирены, чувствуя как все его естество растерянно перед девушкой напротив, — я просто… — Заходи! Холодно же, — не дождавшись сбитых оправданий Ху Тао разворачивается и заходит в дом. Ветер не успокаивается. Сирена пристраивается уже в драконьем ложе, обогрев его огнем, видимо, позаимствовав его у Харона — дракона Ху Тао. Син Цю вздыхает — у него больше нет причин сбегать — и идет вслед за подругой. Кажется внутри ничего не изменилось с его последнего пребывания здесь. Невольно падает взгляд на стену с семейными фотографиям, украшающие коридор на кухню. Они в том же порядке, что и раньше. Только одной нет, где Ху Тао с дедушкой запускают фонарь на празднике. Она там еще совсем маленькая, настолько, что она не могла обхватить его. Табуретки с выбитыми уголками стоят то тут, то там, и на некоторых из них стоят потрепанные и новенькие книжки в мягком переплете, свитки и листы бумаг. Двери покрашены свежим ярким красным цветом. На кремовый стенах висят свитки с изображениями сливы мэйхуа и карпами кои. Стол уже уставлен пиалами, Син Цю остается лишь сесть за него, наблюдая за торопливыми, но четкими движениями Хуже Тао. Даже взгляд на него не поднимает. Хвостики завязаны снизу багровыми лентами, а не как обычно — сверху, из-за чего она сразу кажется ниже обычного. — Я хочу извиниться, — выдыхает наследник, чувствуя, как пальцы на руках обижают, щипая. — Мы не виделись четыре месяца. Мне не стоило оставлять тебя после смерти господина Ху Фухуа. Я не знал, как тебя утешить и… И он не знает, что говорить, на самом деле. Все соболезнования, сочувствующие слова, поддержку он вылил еще в первые недели, и Ху Тао его оттолкнула, потребовав больше не появляться на пороге ее дома. Всем. Син Цю не приходил, уважая ее выбор и считая, что она сама лучше знает, что сейчас нужно израненному сердцу, хотя и чувствовал, как неправильно оставлять ее одну. — Мне нужно было это, — перебивает его Ху Тао, прекрасно зная, что его поток мыслей лучше остановить сразу, И садится рядом с ним, — правда, очень нужно. Я сама закрылась от вас и оттолкнула, как можно дальше. Не хотела, чтобы моя скорбь отразилась на нас. Мне нужно было время и одиночество. Мне было достаточно разговоров с духами. Семь недель пролетели слишком быстро, а дело семьи нужно было продолжать. Приходилось совмещать. Раны нашей разлуки еще свежи, но я готова перевязать их. — Ох, — Син Цю, наверное, должен был почувствовать облегчение от ее слов, но чувство неловкости оказывается больше, — я могу как-то помочь в этом? — Да, — улыбка на лице подруги становится шире, — попей чаю со мной и расскажи мне обо всем, что произошло за это время. Янь Фэй приносит только рассказы о том, кто чью овцу своровал, да и претензии о земельных участках. — Лучше пусть такие проблемы народ гложут, — искренне улыбается ее слова наследник Ху Тао тянется к изящному чайнику, чьи бока еще хранят жар углей. Тонкая струйка янтарного напитка с тихим плеском наполняет пиалы, и над столом плывет густой аромат поджаренных чайных листьев, смешанный с едва уловимым, терпким запахом сандала — вечного спутника похоронного бюро «Ваншэн». — Народная суета — это лучший признак мира, — кивает она, пододвигая чашку к Син Цю. — Когда люди спорят о границах полей, они забывают о границах между жизнью и смертью. А мне, как ты понимаешь, порой хочется послушать о чем-то менее… окончательном. Син Цю осторожно обхватывает теплыми ладонями тонкий фарфор. Онемение в пальцах медленно отступает, сменяясь покалывающим теплом. Он смотрит на подругу сквозь полупрозрачную вуаль пара. — О чем же тебе поведать? — начинает он, и его голос обретает привычную певучесть, словно он читает вслух один из своих романов. — Об очередном чужеземце, захватившем твой вольный дух своей инородностью, — хихикает Ху Тао, на что Син Цю невольно смущается. — Ох, прости уникальностью. — А ты все смеешься надо мной, — снисходительную усешку надевает наследник, отпивая первый глоток чая. — Он ничего не помнит о прошлой жизни, и я даже этому рад. Он отличается от Итэра настороженным отношением к драконам, но очень схож тем, что в абсолютно незнакомой обстановке не теряется. Буду честен, меня напрягает его отношение к миру, хотя с такой же силой оно мне и интересно. Думаю, он найдет общий язык с Янь Фэй, может даже с Нин Гуан, не будь она так противоречиво настроена. Однако мне многое в нем непонятно, и я сомневаюсь смогу ли стать ему хорошим другом и помощником в сложившейся ситуации. Я просто хочу, чтобы он чувствовал себя в безопасности здесь, понимаешь? Ли Юэ стало местом, куда в любое время может вернуться Итэр, чтобы отдохнуть от поисков сестры и набраться сил, так почему я должен лишать такой же возможности Альбедо? — Ты справишься, не переживай, — кивает медленно на его слова владелица Ваншэн, — не знаю ни одного человека на острове, кто мог быть хоть одно худое слово о тебе сказать. Ну, кроме госпожи Е Лань и госпожи Шэнь Хэ, пожалуй. Ты ведь даже торговцами из Снежной частенько разговоры водишь, каждого поименно знаешь. Уж мертвого при жизни тоже разговоришь и распишешь внутри него чистый лист. Только постарайся над почерком. Син Цю смеется, чувствуя тепло от ее слов. Слова сами льются из него уст все больше и уже не подбираются в голове. Он рассказывает об успехах учеников, о его книге, успешно выпущенной в Инадзуме, о переживаниях насчёт погоды и дальнейших планах на остров и о том, что происходит за морями по рассказам Бэй Доу. И это всё не утоляет в Ху Тао любопытства. В ее голове звучит лишь один вопрос. — Что же тогда ты пришел похоронить в этот холодный день? Син Цю замирает. Ответа нет. Впервые за столько лет в голове вой ветра и отголоски прошлых слов. —Рассказывай-рассказывай. У нас по обновленному тарифу консультации для друзей бесплатная. Никого просто так дорога не приводит в похоронное бюро. — Да меня Сирена принесла, я вовсе не… Но Син Цю спотыкается в словах, ясно видя красные пронзительные глаза напротив. Ничего от них не утаить. Даже то, что удается схоронить от себя. Наследник отпивает уже остывший чай, заметив горьковатый вкус, и кривится, осознавая, что он хорошо описывает состояние души. — Я признался Чун Юню в чувствах. Ху Тао удивленно распахивает глаза и ставит пиалу на место. — И он мне отказал. В целом, реакция Ху Тао за эти пару секунд не меняется. — Ты сейчас серьезно? Признался? О, Архонты, спустя сколько лет? Плечи юноши нервно дергаются, и взгляд он отводит так неловко, что хозяйка Ваншэн меняет удивление на сочувствие. Она безмолвно накрывает его руку своей, мягко погладив по костяшкам пальцев. И этого хватает, чтобы ощутить ее поддержку и безопасность. — Он посмотрел на меня с такой жалостью, Тао, — тихо говорит Син Цю, пытаясь вычленить то, что больнее всего отдается в сердце. — Сказал, что я его лучший друг. Лучший. И все. Хуже всего осознавать, что у меня было столько ненужных никому чувств. Наследник ждёт совета, насмешки, хоть чего-нибудь. Но ему в ответ тишина и сочувствующие глаза. — И тогда я понял, что я все, во что я верил про любовь — про верность, про терпение, про то, что если любить достаточно сильно, то тебя полюбят в ответ — все это было таким неправильным и в какой-то степени эгоистичным и отвратительным по отношению к нашей дружбе. Я уже месяц с ним не вижусь, Тао. Бегу как от огня. Только о нем постоянно думаю. Уже не знаю, куда спрятаться от этих мыслей. — Прими мои соболезнования, Син Цю, — тихо отвечает Ху Тао, и тогда он понимает, что в нем и правда что-то умирает. — Устроим похороны твоим чувствам. Бежать от них не надо — вылей все на бумагу. Ты ведь всегда так поступал, когда много слишком много чувствовал. Так и родилась «Легенда о клинке». Может из-под твоего пера выйдет еще один шедевр? Маленькая искра надежды сверкает в душе писателя. Он и правда давно не изливал свою душу на бумаги. Все некогда было. Столько важных дел наваливается ежедневно, что он и толком рассмотреть приплывшую из давних краев свое первое издание не смог. — Пожалуй, так и поступлю. Пора писать второй том. *** Следующим утром Тай Цю находит сына в библиотеке, держащего в руках книгу из Инадзумы. Она не знакома глазу господина, да и не особо интересна. Он мельком проходится взглядом по названию, накрывая одеялом Син Цю и забирая из его рук том. Решает, что позже узнает у него почему так долго вчера не было и чем ему показалась увлекательной книга неизвестного в Ли Юэ Чжэнь Юй, раз он даже заснул с ней.