Если друг оказался вдруг

      Первый день лета решил не баловать теплом и палящим солнцем, показывая свой характер, вместо этого поприветствовал нас свинцовым одеялом туч и ливнем, что плотной стеной закрывал обзор на дома через дорогу.       Я просыпаюсь от барабанящих по металлическому козырьку капель, скидываю с себя прилипшее к телу одеяло и подхожу к плотно замурованному окну – Ба, опять закрыла, переживая, что я простужусь, при этом, наверняка, сокрушалась о моем легкомыслии. Дергаю на себя ручку и наслаждаюсь свежим воздухом и запахом сырого асфальта. Из-за осадков небо серое, так что даже не понятно, сколько я проспал, но, судя по звенящей тишине квартиры, – достаточно.       Мать рано уходит на работу, так что я редко могу застать ее дома утром. Она всю свою жизнь проработала поварихой в столовой местного отделения полиции, платили гроши, зато стабильно, да и какие-никакие связи имелись, не то, чтобы она этим часто пользовалась, но всегда приятно иметь козырь в рукаве на случай чего, хоть даже козырь этот – обычная шестерка, а не туз. К тому же, она часто домой приносила излишки, как она их называла, но я-то знал – это остатки. «Всего лишь слово, зато разница ощутимая». Так что, по крайней мере, голодная смерть нам точно не грозила, поэтому мать и держалась за свое место.       Прохожу на кухню, попутно потягиваясь и разминая затекшие мышцы, и вспоминаю, что планировал приготовить завтрак на всех, но так устал вчера, что проснуться раньше матери уж точно был не в состоянии. Заглядываю в холодильник и понимаю, что сырки и хлеб остались нетронутыми, зато в лотке с яйцами заметно поредело. На плите меня дожидается сковорода, а из-под крышки на меня смотрят не аппетитные желтки, а будто два бельма ослепших глаз. Сквасив недовольную физиономию, возвращаю крышку на место и плетусь в душ.       Тело липкое, а во рту будто кошки нагадили. Долго стою под обжигающими кожу струями воды, подставляю лицо и руки, стараясь смыть с себя вчерашний день, а когда выхожу из ванной, выпуская пар в тесноту узкого коридора, слышу, что из моей спальни доносится недовольное бормотание. Прохожу в комнату, закидывая полотенце на турник, что давно уже не используется по назначению, и вижу, как бабуля прокладывает себе дорогу к окну, ногами отпихивая с пола разбросанные вещи, при этом в одной руке зажимает тряпки, а во второй несет ведро, расплескивая пенное содержимое на пол.       – Ба, ты чего тут? – забираю у нее из рук тару, – На работе не натаскалась, что ли? – после того, как в нашем селе развалился молокозавод, где бабуля когда-то занимала должность технолога, она стала подрабатывать на почте, приходя утром и вечером мыть полы.       – Да прогенералить бы надо, ноги-то к линолимуму уже липнут, – коверкает она слова и разводит по сторонам руками, мол: «Смотри, какой ты тут бардак устроил!», – Да окна помыть пора уж, а то солнце так не увидим.       – Ну так ты тапочки надень, и не будешь липнуть, – говорю я, усмехаясь, – А окна я и сам помою, не переживай, – подхожу к подоконнику и продолжаю, – Ты же вроде говорила, что их в дождь мыть нельзя – типа к несчастью? – теперь уже поворачиваюсь к ней и пытаюсь скрыть в голосе скепсис.       – Чепухня это все! – машет она рукой, – Я вот сегодня в газете вычитала, что мыть их надо по утрам. И в ведро плеснуть святую воду обязательно, тогда в доме поселится счастье, благополучие, и уйдет нечистая сила! – загибает она пальцы, а потом тычет ими мне в грудь, когда я начинаю уже откровенно смеяться, – Так что мой давай! Да на вечер не оставляй, а святую воду я сейчас принесу и добавлю, где-то у меня еще есть… – шелестит она себе под нос и направляется к серванту, что стоит в зале.       Я еще с минуту сверлю взглядом тяжелые тучи, пытаясь призвать, наконец, летнее солнце, и окидываю взглядом комнату. «Мда, убраться действительно стоит», – собираю с пола грязные вещи, стаскиваю постельное белье, и, захватив чистую футболку и серые спортивки, направляюсь в ванную. Закидываю в машинку к уже имеющемуся там барахлу и запускаю стирку, чуть не с пинка закрывая дверцу, потому что иначе не влезает. Переодеваюсь, а то ходить перед бабулей в одних труханах – как-то не очень, если бы знал, что она меня застанет в таком виде, взял бы вещи с собой в душ сразу.       – Ба! Ты обедать будешь? – кричу я из кухни и ставлю кастрюлю с водой на огонь. Но она не отвечает, все еще копошась в старом серванте.       Через двадцать минут блюдо готово – отварил макароны, порубил сырки и закинул в кастрюлю, дождался, когда расплавятся, и перемешал: «Мак энд чиз, епта!» Обедаем в тишине, а когда тарелки опустели, бабуля вдруг подрывается, ставит на огонь чайник и тянется к кухонному ящику.       – Забыла совсем! Меня тут Любаша пряничками угостила, я их для тебя припрятала – ты же сладенькое любишь! – и, выудив из глубины увесистый пакет, ставит его на стол с таким звуком, будто на поверхность кинули кирпичи.       – Когда? Год назад что ли? – стучу одним по столу: «От булыжника не отличишь – и звук соответствующий», – Ба, да ты зубы сломаешь, пока их грызть будешь.       Оглушительный свист, доносящийся со стороны плиты, разрезал пространство тесной кухни, заглушая мои последние слова.       – Тебе с молоком? – перекрываю газ, достаю из холодильника непочатый пакет и ставлю на стол вместе с двумя разномастными кружками.       – Плесни немного, – она толкает мне коробку с дешевыми чайными пакетиками, которые представляют собой непонятную красящую труху, а не сушеные листья, отчего внутри красной дедовской кружки, из которой теперь чаще пью я, многолетними кольцами образовался коричневый несмываемый налет – по нему, в теории, можно высчитать год приобретения посудины.       Я наливаю себе полную кружку молока, и осушаю ее одним заходом, и теперь уже наполняю бабулину чашку.       – Хватит, хватит. И кипяточку, – выполняю ее просьбу, так что теперь содержимое ее бокала приобретает мутноватый оттенок. Тянусь к заварке, и, когда пакетик уже нависает над ее жижей, она вдруг меня останавливает, – Не надо, мне крепкий нельзя – давление.       Я непонимающе уставился на нее, но не стал задавать вопросов. «И как она собирается пить бурду эту?» Казалось, хуже быть не может, но тут она берет в руки каменный пряник и окунает в свое пойло, после чего вгрызается с причмокивающим звуком. «Ну и гадость!»       – Ммм, сладкое мне тоже доктор запретил, но тут уж ничего не могу с собой поделать, – она продолжила свои махинации, а я, не в силах больше на это смотреть, убрал посуду и направился в свою комнату.       Первым делом подхожу к столу, собираю все ненужные черновики и тетради, огрызки карандашей и не пишущие ручки, какие-то непонятные фантики, и скидываю все в пакет, найденный среди остального хлама, чтобы потом избавиться. Учебники составляю в стопку – их еще предстоит вернуть в школьную библиотеку. В ящике стола тоже навожу порядок, среди кучи бесполезной ерунды нахожу порванные наушники, и отправляю их в уже доверху заполненный мешок.       Когда со столом было покончено, приступил к комоду и разбросанным по полу вещам, а после этого сменил постельное белье и даже застелил кровать.       Прежде чем дело дошло до окна, чтобы не залить ненароком водой, вытащил припрятанный ноутбук, который идеально помещался в пространство между радиатором и стеной, а главное, если не знаешь – никогда не догадаешься, что он там находится. Такой изобретательностью я очень гордился. Компьютер купил с рук года два назад у мужика с нашего села, когда тот решил технику обновить, а свое старье отдавал по дешевке. Ноут простенький, но работает, я был доволен. Докупил к нему USB модем, скорость не бог весть какая, но для редких школьных докладов и эпизодического просмотра порно – потянет. За одним из таких случаев меня отец и застукал однажды.       Дома я был один, и в ближайшие пару часов его уж точно не ждал, но на всякий случай дверь в комнату прикрыл и вооружился наушниками и мотком туалетной бумаги, чтобы замести за собой улики. Но до них дело не дошло – не услышал, как отец вошел в мою комнату, пока я надрачивал на двух голых мужиков, один из которых отсасывал второму, при этом томно причмокивая. Разъяренное лицо отца увидел только после того, как он выдернул наушники, как потом выяснилось, надорвав провод, и орал, нависая надо мной своей красной рожей.       – Ах ты, выблядок! Я из тебя эту садомию сейчас быстро выбью! – он саданул по лицу, отчего я крутанулся и свалился на пол вместе с табуретом, на котором сидел еще мгновение назад, приложившись лбом о чугунную батарею, благо, хозяйство успел в штаны спрятать, а то было бы совсем стремно. Он схватил меня за грудки, приближая свое лицо к моему, отчего приходилось дышать перегаром. Его физиономию я тогда уже не видел, потому что перед глазами мелькали только темные пятна, и по правому веку стекала горячая кровь, заслоняя итак расплывающуюся картинку. Он тряхнул меня еще пару раз, приговаривая: «Еще раз увижу – убью!», и вылетел из комнаты, так и не объяснив, зачем вообще приходил. Почему не разбил комп, для меня до сих пор остается загадкой.       Тогда, сидя у батареи, нашел свой второй тайник. «Символично…» Сначала была мысль унести его в гараж, но, как бы я тогда им пользовался, да и зимой пришлось бы искать другой вариант, а тут вон как совпало.       После того случая у меня на лбу, чуть заходя на волосы, остался глубокий шрам, который я научился прятать под челкой. А мастурбация стала еще более редким явлением в моей жизни, к тому же тщательно спланированным и скрытным.       Стараясь не слишком отвлекаться на посторонние мысли, быстро помыл окно. Стоило мне закончить, как небо прояснилось, и показалось солнце. Не знаю, что бабуля еще в ведре намешала, но, походу, – сработало.       Оглядел вылизанную комнату, «Ну вот – совсем другое дело!», и спрятал ноутбук в привычное место. Толку от него все равно нет, интернет в ближайшие пару месяцев не понадобится – так что решил, что деньги тратить на такую роскошь, как-то глупо.       Захватив пакет с мусором, направляюсь к выходу. На балконе уже суетилась бабушка, развешивая постиранное белье на натянутые веревки, так что я остановился спросить, не нужна ли моя помощь, но она отрицательно помотала головой и махнула на меня рукой, мол: «Иди, куда шел». Уже из коридора крикнул: «Я закрою!», и, не дожидаясь ее причитаний на тему, где я вечно шляюсь, выскочил за дверь.       Откинулся на скамью у соседнего подъезда и закурил, подставляя лицо солнцу, решившему все же порадовать нас своим появлением под конец дня. Мать должна была скоро вернуться домой, так что я спешно докурил и опустил бычок в уже опустошенную кем-то жестяную банку. Не то, чтобы она не знала о моей пагубной привычке, но я старался лишний раз не расстраивать ее, поэтому не светился. Набрал другу сообщение и остался ждать. Не хотелось тревожить его родителей – итак постоянно у них ошиваюсь.       Тёма появился передо мной через пятнадцать минут все в той же белой футболке, которую он почти не снимал с себя с тех пор, как получил в подарок, и светло-голубых джинсах. Мы жмем друг другу руки и сталкиваемся плечами в привычном приветственном жесте.       – Как инглиш? – спрашиваю, когда мы отходим от дома и направляемся по главной улице вдоль ряда типовых двухэтажек, квартиры в которых предоставлялись администрацией, как служебное жилье для госслужащих, или выдавались при расселении бараков во времена молодости моих бабушки и деда.       – Not bad, – отвечает он, провожая взглядом группу проезжающих мимо мотоциклистов.       – Причем тут кровать? – пытаюсь перекричать рев моторов и непонимающе кошусь на него, но он лишь хохотнул.       – Нормально, говорю. Куда пойдем? – спрашивает он, когда шум стихает, и я указываю в сторону стадиона, прямо за которым начинается лес.       В нашем райцентре не так уж много мест, где можно погулять, в основном, мы просто шатаемся по улицам, редко останавливаясь в парке или возле дома культуры, чтобы зависнуть на скамейках и спрятаться от палящего солнца под кронами старых раскидистых деревьев. Когда были мелкими, часто ходили на развалины молзавода, откуда народ давно растащил все, что можно было унести по домам или продать на чермет. Прыгали там по разрушенным перекрытиям, стреляли из рогаток по уцелевшим стеклам и белой квадратной плитке, которой были выложены стены давно заброшенных помещений, перепрыгивали через сломанную мебель, пытаясь догнать друг друга.       По вечерам там становилось жутковато, особенно от портрета Ильича, что за долгие годы, выгорел от солнечных лучей, и стал больше похож на голый череп, к которому кто-то, к тому же, пририсовал рога, так что чуть только солнце клонилось к горизонту, мы с пацанами улепетывали оттуда, прокладывая себе путь через высоченную крапиву с помощью самурайских мечей из ивовых прутьев. Для разнообразия еще лазили по крышам гаражей, но там было не так интересно, а после того, как Тёмыч распорол себе ягодицу и бедро, неудачно съехав на заднице с крыши, из которой торчал гвоздь, мы стали там появляться значительно реже, потому что его родители всыпали тогда нам всем по первое число.       Сейчас такие места не солидно посещать – там уже следующее поколение пацанов учится выживать, вот и приходится по-пенсионерски прогуливаться по улочкам, восседать на скамейках, да заглядывать на стадион для разнообразия. Туда мы и направились.       Под нескончаемый монолог Тёмыча, быстро миновали «центр» – самую оживленную часть села, где постоянно терлись подростки, свернули к больнице – месту сходки пенсионеров, и по тропинке с крутым уклоном вдоль ручья попали на территорию спорткомплекса, на которой сегодня было весьма оживленно. Пацаны на поле гоняли в футбол – собралась приличная команда, малышня под присмотром старших пускала мыльные пузыри и ковырялась в песке, который, на самом деле, был гарантом мягкого приземления при прыжках в длину, а не детской песочницей. Одни запускали воздушных змеев, другие играли в бадминтон, в общем, жизнь кипела.       Мы направились в сторону трибун, где обычно зависали своей компанией, но внезапно нас окликнул физрук, выходивший из здания нового спорткомплекса, который возвели несколько лет назад.       – Колокольников! Тарасов! – позвал он своим поставленный тренерским тоном, так что мы оба остановились по стойке смирно и, как по команде, развернулись на голос.       – Руслан Анварович! – синхронно поприветствовали мы его, когда тот уверенной походкой направился к нам.       – Чего без дела шатаетесь? Все экзамены сдали уже? – спросил он, закидывая спортивную сумку на широкое плечо.       Артем коротко отрапортовал, как обстоят дела, а я лишь кивал, пока мужчина сканировал взглядом футбольное поле, и, остановившись на одной фигуре, резво перемещавшейся от ворот к центру, звонко свистнул, сжав нижнюю губу зубами.       – Таргаев! – подозвал он к себе футболиста-девятиклассника, и тот, отдав пас другому игроку, спешно покинул поле. Когда парень поравнялся с нами, тренер продолжил, – Так, мужики, предлагаю собрать сборную команду, пока еще никто не уехал, – он перевел взгляд на Артема, который уже потягивал и растирал пальцы в предвкушении, – Проведем пару тренировок, чтобы без дела не сидели, а через месяц устроим собственный турнир. Соберем всех, кто есть, чтобы пацаны на старших посмотрели – пример есть с кого брать, а выпускники сыграют напоследок в свое удовольствие, у них впереди сложный этап, там не до игр будет.       – А я-то вам на кой сдался? – говорю, уставившись на тренера, – Меня уже три года нет в команде.       – Ну вот, чтобы корни свои не забывал, – резко оборвал он и продолжил, – Все, отговорок не принимаю. Собирайте всех, и через две недели жду на тренировке! – и он направился за территорию.       Руслан Анварович был физруком в нашей школе и тренером волейбольной команды, довольно хорошей, надо сказать. Ребята много тренировались, регулярно ездили на сборы, занимали призовые места на региональных турнирах, а между районами вообще были первыми.       Артем был капитаном и планировал попасть в команду университета после поступления. Я же забросил тренировки из-за нелепого падения, последствием которого стал перелом левой ключицы и длительное восстановление. Тёмин отец мои кости как паззл собирал, и взял с меня слово, что на тренировки ходить не буду в течение следующего года. Но я обещание не сдержал и появлялся в зале каждый раз, когда собиралась команда, правда протирал штаны на трибунах, потому что с перемотанной рукой толку от меня было мало, да и тренер ясно дал понять, что предписания врача нарушать не собирается. Я жутко злился тогда на них, а потом все больше на себя. Хотелось волком выть, когда смотрел, как пацаны играют, завидовал им. А потом надоело – перестал вслушиваться в настаставления физрука, стал реже посещать тренировки, а затем и вовсе ходил только на соревнования, но почти не следил за игрой, вместо этого засматривался на Артема. Тогда я, наверное, и понял, что занимался только из-за него. Поэтому, когда гипс с меня, наконец, сняли, в команду я так и не вернулся, а плечо восстанавливал на подработках, которые тогда оказались важнее.       Пока мы обсуждали спортивные планы на лето, на трибунах, где врассыпную сидели родители, верхний ряд заняли девчонки, соседствовать с которыми и становиться невольными свидетелями их сплетен, совсем не хотелось, так что мы с другом единогласно решили прогуляться в сторону леса.       От дальних ворот стадиона вела тропа к небольшому ручью, что проходил через хвойные заросли, где мы иногда прятались от посторонних глаз. Стоило уйти метров на десять, как мы погрузились тишину, нарушаемую лишь пением птиц и шуршащими под ногами ветками. В воздухе витал запах хвои, влажной земли, свежести и пряной листвы. Мы дошли до ручья и уселись на упавшее дерево, перед которым чернел след бывшего костра.       Артем, как и всю дорогу до этого, с горящими глазами рассказывал о переезде, поступлении, то и дело активно жестикулировал или зачесывал назад волосы, спадающие редкими прядями на лицо. Казалось, он уже все распланировал, буквально каждый шаг – с кем надо познакомиться, какие места посетить, чем заниматься, и все в его словах было так правильно и складно – не докопаешься. В то время как он восторженно описывал свое будущее, мечтательно глядя куда-то вдаль сквозь плотный ряд вечнозеленых, я мог откровенно рассматривать его, не опасаясь быть пойманным. И с каждым его словом, мне казалось, что он становится все дальше, как будто прямо сейчас отъезжает с перрона в светлое будущее, а мне остается провожать его взглядом. Я закурил, выпуская длинные струйки дыма. Кажется, я уже скучал.       – Это, наверное, единственное, чего мне будет не хватать, – сказал Артём, глубоко втянув в себя воздух, и запрокинул голову, вдруг резко оборвав свой монолог.       – Мне тоже, – друг, конечно, говорил о природе и уединении, коих в большом городе днем с огнем не сыщешь, но я, продолжая водить взглядом по его острым скулам, думал совсем не о том.       – Ты только заднюю не врубай! Прорвемся – не мы первые, не мы последние, – вцепился он в меня своими карими глазами, что в тени деревьев казались почти черными, гипнотизирующими, и, как будто, просящими.       Я отвернулся в сторону ручья, прячась от его пронзительного взгляда. Вода тихо шуршала по камням, медленно унося наши голоса вдаль, но никак не могла забрать сомнения, что не давали мне покоя, камнем оседая на дне.       – Слушай, я, правда, не знаю, – тихо пробормотал я и, подняв с земли камень, повертел его в руках, царапая острыми гранями подушечки пальцев. – Как я мать с бабушкой оставлю? Что они одни с «этим», – я скривился, представив отцовскую рожу, и швырнул камень в воду – Делать будут одни? Да и работу надо будет сразу найти, а там все чужие, кто меня возьмет-то. Тут каждую собаку знаешь, любой вопрос – не проблема, всегда есть, к кому обратиться, а там… не знаю… – сжал кулаками виски́, пытаясь выдавить из себя все мысли, что поселились там с тех пор, как Тёмыч впервые завел разговор о поступлении.       – Родителям звонить будешь, на каникулы приедешь, да и мои, если что всегда рядом, помогут в любой момент – не чужие все-таки, – его пристальный взгляд я на себе чувствовал даже с закрытыми глазами. – Мы сто раз уже все это обсуждали! На счет работы я уже нашел хороший варик, да и мы же вместе едем, – он толкнул меня в плечо, заставляя поднять на него глаза, и продолжил, – Друг другу поможем, а вот если ты меня одного кинешь – труба, – он тянет улыбку, которой невозможно не поверить, – Вместе не пропадем! – и от его слов уже становится не так страшно.       Мы просидели еще около часа за рассказами друга о том, как его старший брат перебрался в город несколько лет назад, он делился его опытом и советами по устройству на новом месте, пока солнце не приблизилось к горизонту, погружая нас во мрак. Когда вокруг ничего кроме очертаний деревьев невозможно было различить, мы вернулись домой, и, постояв еще немного, пока я курил очередную за этот вечер сигарету, наконец, распрощались, возвращаясь каждый в свой мир.       

***

      Без четкого графика подработок, расписания школьных занятий, и, особенно, после сданных экзаменов было сложно уследить за сменяющими друг друга числами и днями недели, так что суббота подкралась незаметно.       Весь день я проторчал в местном автосервисе, лишь с утра ненадолго заглянул к другу, прихватив с собой ноутбук. Он открыл мне дверь, быстро бросив: «Заходи», и, не дожидаясь ответа, юркнул в свою комнату, откуда доносилось непонятное шуршание.       Он был один – по выходным его родители старались проводить время вне дома, иногда уезжали в город, оставаясь там до начала рабочей недели, или ходили к кому-нибудь в гости.       Тёмина квартира была меньше нашей, так что из коридора я сразу свернул в его комнату, не доходя до зала, который был по совместительству родительской спальней. Друг уже вернулся к своему занятию и что-то шустро щебетал на английском, сидя спиной ко входу, уставившись в экран ноутбука, из которого прямо на меня смотрел темнокожий парень с кучерявой копной волос, с трудом помещающейся в рамку экрана.       – Yeah, dat’s my friend… – сказал Артём, на секунду обернувшись в мою сторону, – I told u ’bout him…– снова вернулся к собеседнику, который в ответ непонятно хмыкнул, и их диалог продолжился.       Я ни черта не понял, из того что он сказал, кроме «friend» и «tall», что, вроде, значит «высокий», хотя я не то чтобы высокий, уж точно ниже Тёмыча, который как-то за лето вымахал на пятнадцать сантиметров, за которыми мне так и не удалось угнаться. Плюнув на попытки понять их тарабарщину, завалился на кровать, принадлежавшую Косте, старшему брату Артёма по отцу, подключил свой ноут к вай-фаю и начал просматривать страницу местного техникума, пытаясь абстрагироваться от речитатива непонятных фраз.       Через полчаса, распрощавшись с иностранцем, Тёма плюхнулся на соседнюю кровать и с минуту смотрел на меня каким-то непонятным заговорщическим взглядом.       – Я думал у тебя репетитор сегодня, – начал я, пытаясь выведать, что это был за хрен, с которым друг так увлеченно о чем-то трещал.       – Не, репетитор был с утра, а это Саймон…– он вздохнул и вытянулся на кровати, мечтательно глядя в потолок.       – Ммм, – я непонимающе уставился на него, позабыв о перечне документов для поступления, что коротким списком задержался на экране.       – Так значит, он тоже помогает тебе с экзаменом? – чувствую, как внутри зарождается непонятная обида на друга, и пытаюсь больше узнать о незнакомце.       – Ну, что-то вроде того… – он потягивается, прикрывая глаза, а потом резко встает и садится рядом, заглядывая в экран, – Мне репетитор посоветовал практиковаться с иностранцами, так что я нашел на одном сайте пару человек, но общение как-то не складывалось, а вот с ним сразу нашел общий язык, – продолжил он, придвигаясь ближе и всматриваясь в текст на открытой вкладке, но я быстро сворачиваю окно, – Он классный, правда! Мы уже несколько месяцев регулярно созваниваемся, с ним можно поговорить по душам, он мне про свою жизнь много рассказывает. У них там, в Калифорнии, совсем все по-другому, знаешь… – мечтательно произносит он и переводит на меня взгляд, но быстро отворачивается к ноутбуку и продолжает, – Что смотришь?       – Да так… – пристально изучая его лицо, судорожно пытаюсь придумать, что бы еще спросить про этого Сэмюэла, или как там его, которого я вдруг возненавидел. Но по тону друга понял, что на большее количество данных рассчитывать не стоит. Обычно, он всем со мной делился, поэтому я не имел привычки клешнями вытаскивать из него информацию, но почему-то при виде кучерявой физиономии в его компьютере внутри забурлила незнакомая ранее ревность. «По душам они болтают, понимаешь ли! Я вообще-то шесть лет, как его лучший друг! Пошел ты, Стивен! Фак ю, если так понятнее будет!»       – Я не понял, ты в трактористы решил податься, что ли? – пока я перемывал кости этому янки, Тёмыч уже скролил ранее закрытую мной страницу приемной комиссии сельского филиала многопрофильного техникума и откровенно смеялся.       – Это просто один из запасных вариантов, – говорю я, перехватывая ноутбук, что уже устроился на коленях друга, – И, какой еще, нахрен, тракторист? – друг прыскает от смеха, а я продолжаю, – Тут есть ремонт сельхоз техники и оборудования, – говорю без большого энтузиазма.       – И че дальше? У нас на все село если три трактора найдется, то уже хорошо. Их что ли чинить собираешься? – он все еще смеется, глядя на меня, – Тебе надо прикупить джинсовый комбинезон и желтую соломенную шляпу, и будешь вылитый фермер, – он хватается за живот и складывается пополам от смеха.       – Идиот! – я толкаю его в плечо, отчего он валится на бок, все еще скрюченный от смеха, – Ты фильмов своих пересмотрел, где ты у нас таких фермеров-то видел?!       Я и сам понимаю, что вариант этот так себе. Кому вообще пришло в голову ввести сельхоз направление в нашем районе. У нас тут ни полей, ни плантаций, одни болота вокруг, их что ли тракторами окучивать? Закончить, конечно, можно было, а куда потом деваться с этим багажом знаний, не ясно. Так что мое стремление остаться из-за родителей, чтобы в конечном итоге все равно уехать, выглядело лишь оттягиванием времени. С таким же успехом у нас можно и на повара или кондитера отучиться, как мать когда-то. Поэтому я открыл закладки и кликнул на сайт городского колледжа при университете.       – Они отсрочку от армии не дают… – вдруг говорю я, щелкая по вкладкам на странице, сам не понимая, зачем это озвучил.       – Отстой, – тянет друг, смотря в пустоту перед собой.       Я как-то никогда об этом всерьез не задумывался. С отцом, у которого «армия головного мозга» даже и мысли не было – не проходить срочку. Это как-то само собой подразумевается, когда постоянно слышишь: «Не служил – не мужик!» и с детства научен строевым ходить. Решив подумать об этом позже, продолжил изучать информацию на сайте.       Просидев еще с полчаса, оставил друга решать тесты по английскому, а сам закинул домой ноутбук и перехватил пару бутербродов, которые собрал из принесенных вчера матерью котлет, хлеба и кетчупа, после чего отправился в автосервис.       На распахнутых металлических воротах гаража большими буквами желтела надпись «СТО». Пройдя по подъездной площадке между старенькой, но идеально вылизанной пятидверной «Нивой» хозяина и неизвестной «Короллкой» в новом кузове, прохожу внутрь и жму руку худому и скрюченному парнишке.       – Киря, привет! – он в ответ только неразборчиво кряхтит и кивает головой, после чего отворачивается к столу с разложенными на нем инструментами с упорядоченностью, какой позавидуют хирурги в операционной.       Подхожу к склонившейся фигуре над капотом ржавой «девятки» и пытаюсь оценить состояние колымаги под недовольное мужское пыхтение.       – Че там, Степаныч? – спрашиваю, когда седая с проплешинами голова выныривает из внутренностей машины и показывается передо мной.       – Да движок полетел, – отвечает он и тянет мне измазанную руку. Я потряс его предплечье, и он снова повернулся к машине.       – Помощь нужна? – спрашиваю и снимаю с крючка на стене повидавшую жизнь олимпийку.       – Ну, помоги, коли не занят, – говорит он и поворачивается к сыну, – Кирюха, давай сюда трещотку, накидной на двадцать два, набор головок и рожковый.       Мы быстро убрали навесуху, открутили все трубки, отключили датчики, нанюхались бензина из впускных коллекторов, убрали всю ненужную шелуху и, с горем пополам, вытащили двигатель. Работали вдвоем, лишь иногда принимая из скрюченных рук инструменты, потому что с диагнозом ДЦП на большую помощь от Кира рассчитывать не приходилось.       Степаныч потому и работал без напарника, чтобы сын был под присмотром, и делом посильным занимался, да и прибыль ни с кем делить не нужно – все в семью. Когда я к нему прибился, он сразу поставил перед фактом: «Сам понимаешь, платить тебе нечем, а вот научить всему, что сам знаю, – могу, так что, если хочешь, оставайся». Я и остался. Приходил в свободное время и часами ковырялся в железках, впитывая в себя знания наставника, как губка. Сам процесс меня успокаивает: упорядочивание, систематизация, следование четким схемам – все это отвлекает от посторонних мыслей. В любой поломке нет никаких «неожиданностей» – всегда есть конкретная причина и следствие, а значит, и решение найдется. И, когда все винтики и гайки оказываются на положенном им месте, проводки, как вены, тянутся от сердца к каждому органу, машина не издает посторонних звуков, и слышен только нежный рокот мотора, а все лампочки горят в положенном месте, – это чистое наслаждение.       Как обычно бывало, просидели в гараже до самого вечера, и грязные и уставшие разошлись по домам, договорившись назавтра продолжить.       

***

      Утро воскресного дня началось для меня раньше, чем планировал, и уж точно я не рассчитывал быть разбуженным грохотом кастрюль. Еле продрав глаза, направился на звук, мысленно готовясь к словесному поединку с нарушителем моего сна, в котором то и дело мелькали тонкие губы, светлые волосы и длинные пальцы. Пока бабуля обложившись какими-то тряпками, тихо мычала себе под нос неизвестную мне мелодию, и перебирала содержимое жестяной банки из под печенья с завидной коллекцией различных пуговиц и ниток, мать крутилась на кухне, откуда доносился характерный аромат сдобы. В огромной кастрюле, накрытой полотенцем, ширилось и поднималось дрожжевое нечто, готовое вот-вот перевалиться за борта, а на столе в тазу не меньшего объема возвышалась гора нашинкованной капусты. Отщипнув кусочек сырого теста, и сунув его в рот, поплелся умываться, понимая, что уснуть мне теперь не удастся.       Вместе с бабушкой позавтракали обжигающими пальцы и губы пирогами, пока мать подкладывала новую партию в уже доверху заполненную миску. Она всегда готовила, словно на целый взвод, видимо, – профдеформация – после работы в столовой невозможно рассчитать количество необходимых ингредиентов на троих, так что, скорее всего, через неделю, когда число пирогов все еще будет велико, смотреть на них станет уже невозможно. Но сегодня еще можно наслаждаться божественным вкусом. Из промасленной тесной кухоньки я почти выкатился вслед за бабулей, после того, как мать отказалась от нашей помощи и попросила оставить в тишине. Ба сразу включила новостной канал на полную громкость, и снова принялась за шитье, а я потащился в свою комнату и завалился на кровать с целью переварить съеденное да обмозговать планы на день.       Повертел в руках мобильник, начал набирать сообщение другу, но тут же стер, ввел новый текст, желая узнать, как у него дела, но удалил и его. Отбросил телефон в сторону и перевернулся на бок, потому что лежа на спине, дышать было невозможно из-за переполненного желудка. К Тёмычу идти не стоило, завтра у него предстоял экзамен, так что отвлекать его не хотелось. «Напишу лучше с утра, пожелаю удачи, – пронеслось в голове, – Да ну, нафиг, я же не девчонка сопливая! Ниче не буду писать…» В сервис обещал прийти только вечером, Рафик о себе не скоро напомнит, может недели через две, а то и больше. Чем занять день, было не понятно. Теперь идея с волейболом не казалась такой уж плохой. Если так дело пойдет, то все лето пролежу. С другой стороны, это, конечно, кайф. Мои мысли прервала звонкая трель.       Сквозь телевизионный шум услышал, как мать вышла в коридор, щелкнул замок и помимо ее голоса до меня донесся еще один. Мужской.       – Твои дома? – от басовитого четко поставленного тона я насторожился и высунулся из-за угла поглазеть на прибывшего.       В дверях возвышалась высокая широкоплечая фигура в форменном костюме со звездами на погонах. Встретившись с ним взглядом коротко кивнул, напрягаясь, потому что подполковник полиции утром в выходной день к нам явно зашел не на чай.       – Васька, ты проходи, у меня как раз пирожки готовы, – засуетилась мать при виде бывшего одноклассника. Ее глаза как-то необычно заблестели с его появлением, и она вдруг начала расправлять волосы, что до этого были собраны в тонкий мышиного цвета хвостик.       Василия Григорьевича я знал, в основном, по рассказам родителей, а видел до этого всего пару раз, не считая фото их выпускного класса, которое мать раньше любила пересматривать. На нем она была довольно миловидной девчонкой с горящими глазами и русыми волосами, собранными в две тугие косы. Рядом с ней примостился худой сутулый паренек в очках на пол лица с роговой оправой, совсем не похожий на статного, с прямой, как доска, спиной, мужика, стоящего сейчас на пороге. Отец на том фото – с краю в дальнем ряду, возвышается горой над остальными. Он всегда рослый был, я, видно, не в него. Волосы длинные, как тогда модно было, цвет как у меня, и глаза тоже. Только качество фото не передает оттенок.       – Надежда Викторовна…– обрывает он ее, но она не дает закончить.       – Ой, ну чего ты начинаешь! Раньше Наденькой звал, – тянет она его в сторону кухни и улыбается так по-девичьи, что становится похожа на школьницу из альбома.       – Я по поводу вашего мужа, – от его слов мать съежилась и прямо на глазах посерела, превращаясь обратно в саму себя, – Давайте пройдем… – теперь уже он указывает рукой в сторону кухни, пробегая взглядом по ряду бутылок под столом.       – Что случилось? – теперь и бабушка подключилась к разговору, выходя из зала. Я, не отрывая взгляда от работника полиции, прошел за ними, по пути выключив телевизор, чтобы тот не отвлекал от предстоящего разговора.       Из сковороды брызжет масло, пироги скворчат, в тесной кухне дымно и жарко. Бабушка устраивается на табурет, мать опускается рядом на стул, а я, проходя мимо, жму руку подполковнику. Хватка крепкая, и он задерживается чуть больше положенного, при этом неотрывно смотря мне в глаза с каким-то посылом.       – Вчера ночью поступил звонок от дорожников, – начал он сразу и по делу, вцепившись глазами в мою мать, – Было найдено тело, – на этих словах Ба ахнула, прикрыв рот ладонью, – Лежало за остановкой, недалеко от поворота на Ромашково. Отсюда километра два, – он вынул из внутреннего кармана бумагу и опустил на нее глаза, продолжая, – Врачи установили причину: «Смерть наступила вследствие удушья, вызванного аспирацией рвотными массами. В крови обнаружена концентрация этилового спирта не совместимая с жизнью», – последние слова он зачитал с листа, под судорожные всхлипы бабушки, которая закрывала лицо трясущимися руками.       Пироги начинают гореть, отчего воздух вокруг становится едким, глаза щиплет от дыма. Мать смотрит перед собой, не замечая ничего вокруг, поэтому мужчина перекрывает газ и распахивает окно, после чего набирает в стакан воды и протягивает бабушке, а затем матери. Но никто из них стакан не принял, будто и не заметив помощи вовсе, так что он убирает его на стол.       Под душераздирающий вой бабули мент обращается ко мне, рассказывая подробности, которые меня мало интересуют, говорит, что дальше делать с телом, с какими документами и куда нужно явиться, будто мне есть до этого дело. Что мне действительно хочется спросить, так это: «Не было ли при отце велика?», но понимаю, что при бабушке этого делать точно не стоит, так что остается лишь слушать его наставления.       Когда бабуля хватается за сердце, сорвав голос на очередном вскрике, хватаюсь за мобильник и звоню другу, и через пару минут они с отцом появляются у нас на пороге. Достаю аптечку, пока подполковник с врачом подхватив старушку под руки, ведут ее в зал и укладывают на одну из кроватей, которую когда-то занимал дед. Ставлю контейнер с лекарствами перед доктором, что уже склонился над бабушкой и подсовывал под ее ноги подушку, и спешно задавал какие-то вопросы, но не получал ответа.       Убедившись, что она в надежных руках, вернулся в коридор, где замер друг. А в кухне мать молча продолжала сидеть на кривоногом стуле, смотря перед собой. Василий Григорьевич, что больше не был похож на солдафона с идеальной выправкой, а смахивал теперь на Ваську с фотографии, сидел перед ней на коленях, чтобы глаза в глаза: «Надюш, ты как?», едва касаясь ее рук своими.       Я отвернулся, когда друг сделал шаг мне на встречу, что в тесном коридоре означало почти столкнуться лбами. Все звуки вокруг будто схлопнулись, и в голове осталась только звенящая пустота при виде бледного Артёма, чьи зрачки метались, заглядывая в мой то правый, то левый глаз, в надежде там что-то выискать или подсчитать, хотя мы оба знаем, что в математике он полный профан. Его губы приоткрылись, будто он уже собирался что-то сказать, но ни одного звука так и не вырвалось. Я одним шагом сокращаю итак незначительное расстояние между нами и утыкаюсь лбом в его плечо. Он замирает на мгновение, а после сжимает в крепких объятиях. Словно в вакууме без звуков и чувств, жмурюсь в попытке ограничить еще и визуальное восприятие. Но мне не спрятаться от его колотящегося сердца, отбивающего учащенный ритм прямо мне в ребра и исходящего от него запаха морозной свежести, так сильно контрастирующего с жаром его тела.       – Я поеду с тобой, – шепчу ему в плечо, желая продолжить «хоть на край света», но замолкаю под его пропущенный вдох.       

***

      Следующие несколько дней проходят, словно в бреду, под постоянный вой бабушки и молчаливую отрешенность матери.       В тускло освещенном коридоре, облицованном от потолка до пола глянцевой плиткой, доктор объясняет, что признаков насильственной смерти обнаружено не было. Мы не спрашиваем подробностей, но он рассказывает, видимо по протоколу так надо, что прием алкоголя несовместим с диагнозом эпилепсия, который поставили отцу после несчастного случая на работе. Информация для нас с матерью не новая, все это мы уже много раз слышали, да и отец был предупрежден, но он часто ставил под сомнение высказывание врачей, аргументируя тем, что раз он войну прошел, то ему уже вообще бояться нечего. Как он там шутил? «Если вовремя надеть противогаз, то мгновенная смерть наступает не сразу».       Дальше формальности – документы забрать здесь, унести туда, в морг передать одежду, назначить день выдачи тела – эту беготню взял на себя, пока мать обзванивала родственников, бывших коллег и друзей. Бабушка почти все время была под присмотром теть Лены, чтобы не видеть этой суеты.       В один из вечеров под непрекращающиеся причитания Ба о том, что похороны надо провести «как следует», выяснил, что квартира наша хранит в себе немало тайников. Мать достала из под половицы под кроватью перетянутые резинкой купюры, бабушка тоже выудила откуда-то приличную сумму со словами: «Это я на свои похороны откладывала». Где прятала, до сих пор остается для меня загадкой. В общем, сумма получилась приличная, но я взял немного с каждой, добавил равную долю из своих, заявив: «Хрен ему, а не барские проводы», и под протяжные рыдания отправился в салон ритуальных услуг.       В назначенный день перед подъездом нашего многоквартирника кучкуются люди в черном, окружив простенький гроб с телом отца. Как бы Ба не причитала, что ее распрекрасный сын заслуживает по-другому уйти в мир иной, я настаиваю на своем, поэтому никакого застолья, цветов и бархатной обивки на прощальном ложе организовывать не стал. Матери, кажется, было все равно, так что я посчитал, что за мой выбор большинство. Да и не для кого было устраивать пиршество. Теперь уже единственный оставшийся в живых бабулин сын жил далеко, и отделался только словами соболезнований и длинным телефонным разговором с бабушкой, который представлял собой только ее непрекращающийся вой, и его слова о том, что проститься с братом не приедет. Несколько человек из пожарной части, работавшие когда-то с отцом, пришли к нашему дому в форме, передали небольшую сумму денег, но надолго не задержались. Основную часть собравшихся составляли соседи, среди которых был и Артем с родителями.       – Вань, если что-то будет нужно, обращайся в любой момент, – сказал Виктор Петрович, с которым мы отошли чуть в сторону. В ответ я лишь кивнул, и он, похлопав меня по плечу, вернулся к жене и сыну, что стояли чуть поодаль от собравшейся толпы.       Народ расходится, когда гроб заносят в подготовленную машину, куда садится и мать, перед этим помогая забраться бабушке. Артём предлагает поехать с нами, но я отказываюсь. Его папа снова подходит ко мне и тихо произносит глядя в глаза: «Любая просьба…», я снова киваю, и перед тем, как сесть в машину попадаю в теплые объятия теть Лены, которая мягко гладит меня по спине, ничего не говоря.       Хороним втроем рядом с могилой деда и еще двоих маленьких безымянных крестов в большом пространстве одной голубой оградки.       Утром следующего дня, пока бабушка тихо спала, выпив на ночь успокоительное, мы с матерью как-то не сговариваясь начали перебирать отцовские вещи, избавляясь от ненужного барахла, пытаясь очистить квартиру от любого напоминания о нем. Она, первым делом, вынесла все бутылки, попутно наводя порядок на кухне и в коридоре, а я полез разбирать завалы в кладовке, что находилась между спальней родителей и моей.       Среди старых чемоданов, пыльных книг, пустых трехлитровых банок, лыжных палок, детских саней и кучи другого хлама, нашел отцовскую дорожную сумку с нашивкой «МЧС России», которая отлично сохранилась. Унес в свою комнату – пригодится. Пока рылся в вещах, мать уже закончила уборку на кухне и принялась за спальню, принесла откуда-то два огромных черных мешка и со словами: «Один на выброс, второй – раздать», начала рассортировывать вещи из спальни, периодически заглядывая в кладовку.       За один день мы не управились, в основном потому, что, проснувшись, бабушка начала доставать одежду из пакетов, и прижимая к груди форму, причитала со словами: «Какой был человек! Скольким помоооог!».       Отец устроился в пожарную часть сразу после возвращения из армии, пройдя обучение и практическую подготовку, и проработал там до тех пор, пока однажды, несколько лет назад, на выезде в горящее здание магазина на него не обрушилась балка. Ему придавило ногу, в результате чего пришлось ампутировать пальцы на ноге, а из-за черепно-мозговой травмы появилась эпилепсия. После этого было длительное, тяжелое восстановление, и досрочное увольнение в связи с признанием его негодным к дальнейшей службе вследствие увечья, чего отец так и не смог принять.       Сначала он ушел в себя, стал агрессивным, замкнулся в себе, перестал общаться с друзьями, а потом начал пить. Любую помощь воспринимал в штыки, а попытки найти новое место работы пресекал на корню, говорил: «Я войну прошел! Сержант на кассе стоять не будет!» Пособие и пенсию по инвалидности платили исправно, так что вскоре у него появился новый круг общения, который был только рад ежемесячному поступлению денег на счет, для которого не требовалось предпринимать каких-либо действий. Так он и превратился за пару лет из спасителя в хромоногого пьяницу.       На следующий день мать снова не пошла на работу, и мы продолжили начатое, предварительно отправив бабушку под надзор теть Лены, которая в помощи не отказывала.       На самой верхней полке кладовки, под потолком, нахожу армейскую куртку, в которой отец из Чечни вернулся. На себя мерить не стал, итак видно, что велика, да и куда мне в такой ходить, швырнул в кучу «на выброс», но мать вещицу перехватила.        – Мы с тобой его вместе встречали, – говорит она впервые за день, и аккуратно сворачивая куртку, уносит в свою комнату. Кажется, это единственная вещь, которую она решила оставить.       Я родился, когда он проходил срочку, почти сразу после окончания школы, и мать на протяжении всей беременности даже не знала, вернется ли он домой. Ей тогда было столько же лет, сколько и мне сейчас. «Плодотворно прошли проводы в армию!»       Когда все вещи были разложены по пакетам, набрал Тёмин номер и попросил позвать к телефону Виктора Петровича.       – Вы говорили, «любая просьба»? – начинаю я, услышав басовитый голос, – Мне машина нужна, желательно сегодня, пока бабушка еще у вас.       Через пол часа у подъезда появляется служебный автомобиль с эмблемой местной больницы, а у моих дверей Артём с отцом. Загружаем в багажник мешки и едем в тишине. Проезжаем мимо ворот детского сада, на которых до сих пор висит объявление: «Требуется дворник». Об этой вакансии отцу даже не говорил, знал, что за этим последует. Когда я ему пару лет назад объявил, что в школу нужен охранник, он на меня чуть ли не с кулаками кинулся, мол, как я посмел так задеть его гордость, так что до дворника он бы уж точно не опустился.       Через пару минут подъезжаем к церкви, ворота которой открыты даже в столь поздний час, готовые принять всех желающих и утешить страждущих, но мне требовалось только сбросить с себя ношу. Выгружаем из багажника тюки и ставим на скамью, где все оставляют вещи для нуждающихся, там и сейчас покоится маленький кулек с детскими вещами. Последней выгружаю трость и обувную коробку с почти новыми ботинками внутри, которые были куплены на последнюю не пропитую пенсию, чтобы отцу было легче ходить после потери пальцев. Ухожу, не оборачиваясь, и возвращаюсь в машину, которая везет нас обратно.       На улице темнеет. Мать уже помыла полы, и принялась за окна. Я тоже взялся за тряпку и смахнул пыль со всех поверхностей. Вот и прогенералили, как бабуля хотела. Закончив с уборкой, веду Ба домой и укладываю в постель, накапав ей валерьянки в стакан.       Мать спит тихо, она свое давно отплакала. Раньше я часто слышал вой из её спальни, когда отец уходил в запой. А за эти дни ни слезинки не проронила. Она его уже давно похоронила.