Если друг оказался вдруг

      К концу лета, как это обычно бывает, жара уже порядком надоела, поэтому наличие кондиционера в рейсовом автобусе было очень кстати. Пока стоял на платформе в ожидании посадки, думал, расплавлюсь на раскаленном асфальте. Но двери распахнулись и народ ломанулся в арктическую прохладу салона. Сверился с билетом и понял, что ехать придется с уже развалившимся у окна толстяком, захватившим своими телесами половину моего кресла. Швырнул на багажную полку сумку и потрепанный портфель и примостился рядом с мужиком.       Когда последние пассажиры распрощались с провожающими, двери закрылись, перерезая поток горячего воздуха, и автобус тронулся с места, сопровождаемый бегущими рядом женщинами, которые то и дело размахивали руками и посылали воздушные поцелуи. Ба тоже порывалась отправиться на вокзал со мной, но я не готов был снова смотреть на ее слезы, которые за последнюю неделю видел неоднократно. Может, и нужно было сказать ей об отъезде раньше, но я решил, что выносить ее причитания на протяжении всего лета, мне будет точно не под силу. К тому же, она только начала приходить в себя после смерти отца, найдя утешение в местной церкви, куда стала ходить гораздо чаще. Мать была на работе, так что с ней мы распрощались еще утром.       Так странно, я ведь не хотел уезжать, думая, что не смогу оставить их одних. Но стоило только автобусу свернуть и пересечь невидимую границу, как я почувствовал себя таким легким и свободным, будто не камень, а целая скала, наконец, рухнула с моих плеч. Впервые я с предвкушением желал узнать, что же там будет дальше. Вспомнилось Тёмино лицо, когда он рассказывал про наш следующий год на новом месте. Сейчас я, наверное, выглядел так же с этой глуповатой улыбкой, что приклеилась к лицу, и подрагивающими в нетерпении пальцами. Я ощущал эту новую жизнь уже сейчас, сидя в автобусе, пока мой сосед, что все это время шумно дышал над ухом, громко не всхрапнул, дернувшись при этом, как в припадке. Не желая всю дорогу слушать его тарахтение, достал наушники, что шли в комплекте с новеньким смартфоном, приобретенным ровно через две недели после дня рождения, когда старая мобилка внезапно перестала подавать признаки жизни, врубил музыку погромче и уставился в лобовое.       За окном проносились маленькие деревеньки с покосившимися домами, раскуроченные грунтовые дороги, многочисленные болота и озера, что заполняли пространство между островками обжитых поселений. Вскоре однотипные картинки за стеклом сменились яркими летними воспоминаниями.       На последний звонок мы с Тёмычем, его родителями и моей матерью отправились вместе. Как только пересекли школьный порог, за которым теть Лена становилась Еленой Ивановной, руссичкой и классной в одном лице, мы с другом двинулись к нашим в то время, как предки присоединились к кучкующимся у большого зеркала в вестибюле взрослым. Девчонки крутились друг перед другом, демонстрируя прически, то и дело поправляли платья, бесконечно что-то щебетали, озираясь на стаю парней, собравшихся у окна. Мы подошли к ним как раз в тот момент, когда Илья, наш главный заводила, уже вовсю рассказывал очередной прикол, которых у него на всю жизнь бесчисленный запас. Мы громко заржали, обращая на себя внимание всех собравшихся, в том числе и фотографа, притаившегося за гигантской монстерой, разросшейся на пол коридора.       Через пару дней после вручения дипломов в кафе-столовой, где проходили все сельские свадьбы и юбилеи, праздновали наш выпускной. Пока народ постепенно заполнял второй этаж здания, откуда уже доносилась музыка, я присоединился к кучке смолящих подростков за углом кирпичного здания и закурил. Тёмыч увязался за мной пропитывать табачным дымом свой синий костюм-тройку. Сам он не курил, только пробовал, когда мы все в восьмом забились за школой с купленной кем-то пачкой, чтобы быть, как старшаки.       – Держи, – говорит друг, и заговорщически лыбится, – Мне папа перед выходом сунул, – он протянул мне запечатанный квадратик с резинкой внутри.       – Опять читал лекцию о том, как ими пользоваться? – я хохотнул, и сунул презик в задний карман своих джинсов.       Как-то Виктор Петрович решил провести нам индивидуальный урок о контрацепции и ЗППП, наверное, он, как врач, чувствовал себя обязанным посвятить нас в такие детали. Мы стоически выдержали его лекцию и не подали виду, что частично осведомлены в этой теме. Хотя, надо признать его слова были сухими и четкими, и немного устрашающими в некоторые моменты, в отличие от нашего первого просветителя.       Про половое созревание никто мне не объяснял, поэтому, когда однажды проснулся с мокрыми от спермы трусами и одеревеневшим членом, испугался, и обратился к «Википедии» – Толику из девятого, он нас, пацанов, частенько будоражил, рассказывая о строении женского тела и подробной инструкции по его применению. Откуда он все это знал, мы не выясняли. В тот день он поведал мне о таких понятиях, как эрекция, поллюции и оргазм, а так же в красках описал женское влагалище, отчего я, наслушавшись о чем-то неведомом и, по словам Толика, теплом, розовом и хлюпающем, перестал брать в столовке вишневый кисель, который до этого так любил – теперь он ассоциировался у меня с женской вагиной. Глаза мне смогла открыть биологичка, когда вместо фасоли и гороха мы вдруг начали изучать строение тела человека. Вот было открытие! Но столовский кисель я избегать не перестал. Слишком уж прочная была ассоциация.       Поэтому мы как-то не удивились, когда вместо выпускного Толик праздновал собственную свадьбу с восьмиклассницей Алёной, что скакала в свекровиной фате и платье сестры, которое еле сходилось на ней, потому что ни один корсет не подстроится под размеры восьмимесячного живота. Они кстати до сих пор вместе.       – Не, в этот раз сказал только: «Пофиг, с кем, главное – с “ним”», – пародируя низкий бас, проговорил он и убрал ленту запечатанных презервативов обратно во внутренний карман пиджака.       – Я так понимаю, у тебя другие планы на ночь? – докуриваю, и мы направляемся в сторону входа.       Мы с ребятами планировали после выпускного пойти гулять, пацаны заранее купили алкоголь и спрятали в каких-то кустах, так как сегодня ничего уже не продавали, а на банкете нам наливать точно не будут.       – Ну, я предложил Лильке вечером прогуляться… – сквозь громкую музыку до меня донеслись его слова, пока мы поднимались по лестнице на второй этаж, – Надо попробовать, пока не уедем, а то там как-то не солидно будет появиться девственником.       Кузьмина уже давно на Тёмыча вешалась, так что я не сомневался, что сегодня у них точно будет. Она ему последний год уже откровенно строила глазки и подмазывалась, но он постоянно сливался. Сначала говорил, что она не в его вкусе, потом, что ему не до отношений, но при этом и не отталкивал, видимо не хотел спугнуть, чтобы в итоге все же реализовать свой коварный план.       – Папа сказал, их до двенадцати дома не будет, так что надо успеть. Ты тоже давай, – продолжил он, когда мы вошли в небольшое помещение, по периметру которого были выстроены столы с закусками, а центр освобожден для танцев, – Лилька сказала, что ты Настюхе нравишься, – он кивнул в сторону толпы девчонок в разноцветных платьях.       Я ничего не ответил, потому что из-за дребезжащей в углу колонки все равно было трудно что-либо расслышать.       Народу пришло, на удивление, много. Были ребята, которые ушли после девятого, решив не утруждать себя учебой, а сразу начали работать или поступили в местный техникум, многочисленные родственники, и даже отпрыски наших учителей. В селе, где проходит не так много мероприятий, чужой выпускной – тоже повод повеселиться, даже если не имеешь к нему особого отношения.       Вечер проходил довольно скучно, родители и учителя выпивали, а приглашенный ведущий пытался завлечь нас какими-то идиотскими конкурсами, музыку крутили старую, как будто скачали лет десять назад и ставили потом из года в год одно и то же. Трудовик наклюкался самый первый и по очереди приглашал всех учителок на медляк – мерзкое зрелище.       Часам к одиннадцати почти все родители отправились по домам, за исключением немногих, в том числе Тёминых. Так что, когда заиграла очередная сопливая песня, друг начал воплощать свой план в жизнь. Пока они покачивались под незамысловатую мелодию с текстом о любви, я вышел на небольшую террасу, заприметив знакомого, и, подойдя к нему, закурил. К этому моменту взрослым уже было не до нас, и выпускники перестали бегать на улицу, облюбовав это место.       – Вот почему всегда так? – пока мы болтали с Саней, ко мне подвалил одноклассник, навалился спиной на ограду и устремил свой взор через стеклянные двери в зал на танцующие парочки.       – Как? – я проследил за его взглядом и остановился на Тёминых руках, которые лежали на пояснице девушки. Шурик поднял большой палец вверх, когда Артём, покачиваясь в танце, оказался повернут к нам лицом. Друг широко улыбнулся, увидев его одобрительный жест, и притянул девушку ближе к себе.       – Почему девчонки вечно выбирают таких, как Тёмыч? – он повернулся ко мне лицом, обсыпанным в хаотичном порядке огромными прыщами, – Вон, и Лилька пошла с ним танцевать, – он склонил голову и обреченно вздохнул. В нашем классе все понимали, что он по ней сохнет, но очень стесняется подойти. Хорошо, что он не знал, какие еще у Артёма на нее планы.       – Я б с тобой тоже не пошел… – смеюсь, а он вдруг ощетинивается и злобно глядит на меня через стекла очков, так что от этой картины я еще больше рассмеялся.       – Это еще почему? – цедит он сквозь зубы.       – Ну, так ты в Москву свою укатишь через месяц, ищи тебя потом, – Витёк был хоть и скромный, зато башковитый парень, и собирался изучать ядерную физику в столице.       – А он че? – Бубликов аж поник, и снова зыркнул в сторону танцпола, откуда народ стал расходиться, уступая место другим, потому как музыка сменилась на более ритмичную.       – Ну, может, будут пересекаться, – говорю, а сам ищу глазами объект нашего обсуждения, но парочку нигде не видно. Значит, уже ушли.       – Не, пацаны! – вклинился в разговор Саня, до этого бывший только молчаливым свидетелем нашего диалога, – Всем известно, что девчонок из школы в универ тащить нельзя! – выдал он, будто со знанием дела, – Так вы тамошних тёлочек не попробуете, и будете потом сюда на все праздники к ее родакам кататься. Оно вам надо? – хмыкнул он и закурил еще одну.       Мы простояли там еще с полчаса, потому что возвращаться в душное помещение не было никакого желания. Я ждал, что Тёмыч вернется, но когда ушли и его родители, присоединился к пацанам, которые заворачивали со стола в салфетки колбасную нарезку и канапе, и прятали по карманам. Мы выходили по несколько человек, чтобы не привлекать внимание учителей, хотя в этом не было нужды – большинство либо были уже не в кондиции, либо засыпали прямо за столом – и отправились к реке, выудив перед этим из кустов припрятанный пакет со звенящим содержимым.       Зависли на плитах под мостом, развели костер, разложили закуски и пили дешевое пиво. Кто-то приволок с собой гитару и начал перебирать те песни, которые нам были по душе. Так и просидели там полночи. Под утро завалился домой, по пути не встретив друга. А на следующий день увидел сообщение в телефоне, оповещающее, что он таки стал мужчиной.       Толстяк рядом снова вздрогнул и, причмокивая, повернул лицо к окну, прислоняя щеку к стеклу. Я заозирался по сторонам, в надежде найти свободное место, потому что тело затекло от сидения в ограниченном пространстве половины своего кресла. Но такого не оказалось, так что я вытянул ноги вперед, и потянулся сам, растягивая мышцы спины и шеи, сцепил руки в замок и покрутил, завершая свою разминку, вдруг заметив, что растираю пальцы, как это часто делает друг. Видимо, за это лето с бесчисленными тренировками появилась новая привычка.       Физрук взялся за нас основательно, порой казалось, что он готовит ребят в сборную, поставил тренировки три раза в неделю и одну на выходных, народу собралось столько, что получились две полноценные команды.       Руслан Анварович явно решил отыграться на мне за то, что я когда-то их бросил, и ему в сжатые сроки пришлось искать замену. Он снова поставил меня центральным блокирующим, да еще и против Артёма, который в идеале отрабатывал атаку со сложных передач. Он резал, как осколок карамели по языку, остро и с оттяжкой, загоняя мяч в тапки. Я думал, что восстановил плечо, пока не вернулся к тренировкам, оказалось, что «центр» из меня – никакой, но за лето утраченный навык восстановился. Физрук даже на предпоследней игре сказал мне: «Приемлемо», что я перевел для себя: «Играешь, как Бог!», и даже подумал, не вернуться ли мне в спорт со следующего года. Но как-то быстро отмел эту идею.       После каждой тренировки мы были вымотаны в ноль, так что становилась понятна мысль тренера, когда он говорил, чтобы мы «не шатались без дела». Он уматывал нас так, что после скаканья по площадке сил на это просто не оставалось. Мокрые и раскрасневшиеся мы плелись в раздевалку, пропахшую кислым потом, разбавленным солено-морским ароматом дезодоранта, какой нам девчонки как-то дарили на двадцать третье вместе с брелоками-армейскими жетонами. Дышать невозможно было, когда все эти запахи смешивались в одном тесном помещении с кучкой активно пахнущих подростков. Оставалось только благодарить того, кто построил школу, не забыв возвести душевую, без которой вымерли бы все живые организмы в радиусе километра.       Хотя находиться там теперь было для меня еще большим испытанием, чем раньше. Тёмычу, видимо, тоже было не комфортно от посторонних глаз, он всегда забивался в самый угол открытого пространства голубой кафельной комнаты, и отворачивался лицом к стене, потому что без перегородок по-другому спрятаться бы не получилось. Остальных, кажется, ничего не смущало, они спокойно общались, не опуская при этом глаза ниже лица собеседника, мне же приходилось постоянно быть сосредоточенным на чем-то максимально не связанным с членами и многочленами. Поймав себя в первый же день на этой мысли, нашел способ отвлечься – вычислял, придумывая длинные формулы в голове, производя сложение и вычитание, находя неизвестные. Но как бы я ни старался, глаза то и дело возвращались к фигуре Артёма. С последнего раза, когда мы вот так были в душе после тренировки, у него на груди появились темные завитки волос, тело обросло мышцами, а вот шрам, тянущийся от ямочки на левой ягодице, спускающийся ломаной кривой к бедру, остался все тем же. Я одергивал себя и возвращался к длительным вычислениям, которые приходилось начинать сначала.       Тело подалось вперед от резкого торможения, и мужик, что пустил длинную дорожку слюней по стеклу, вдруг встрепенулся, отлепляясь от окна: «Че, приехали уже?», но не он один всполошился – остальные пассажиры тоже начали мотать головами и оглядываться по сторонам. Если бы они, как и я, следи за дорогой, то поняли бы, что водитель неспроста кроет матом – его подрезал какой-то лихач на ржавом корыте. Мы как раз такое же с Кирюхой и Степанычем перебирали. Все лето, в итоге провозились с той девяткой. Этой колымаге уже давно пора было на покой, но хозяин все пытается из нее что-то еще выжать. Не удивлюсь, если он ее через месяц опять на СТО пригонит. Только Степаныч сказал, больше не возьмется, тем более что помочь будет некому.       Автобус снова затормозил, в этот раз завернув в небольшой карман, и несколько человек покинули салон. Остальные снова начали оборачиваться и заглядывать в окна, судорожно пытаясь прочесть стертую надпись на остановке с покосившейся скамейкой. Буквы гласили «М..к.ре.вка». Вот поэтому я никогда не спал в дороге.       Как-то в детстве мы ехали с дедом к его старому приятелю в соседнюю деревню, он засопел, не успел автобус отъехать от вокзала. Я тогда был еще слишком мал, чтобы понимать, где нам выходить, и вообще всю дорогу был занят ковырянием поролона под потрескавшимся дерматином сидения, пытаясь проложить тайный ход для маленьких жителей подседельного пространства, которых я выдумал за время пути. Дед очнулся, когда объявили конечную, так что мы проездили лишних два часа. Время позднее, обратных рейсов не было, так что поролон я ковырял теперь уже на вокзале, где нам пришлось заночевать, и только на утро мы попали в гости к его товарищу. С тех пор, жутко боюсь проспать, даже если мне выходить на последней остановке.       Автобус дернулся с места, выворачивая на автостраду, отсюда до города оставалось не долго. Телефон в руке тихо брякнул, и я перевел глаза на экран. Артём скинул адрес и фото с коробкой из под пиццы и двухлитровой «Колой». Я улыбнулся и снова перевел взгляд на дорогу. Чем дальше мы отдалялись от села, тем больше за окном мелькало машин. Все куда-то спешили, обгоняя друг друга и перестраиваясь из одного ряда в другой, будто играя в шахматную партию. И тачки соответствующие – черная, белая, и снова черная… Я свернул окно мессенджера и, полистав список песен в плейлисте, выбрал ту, что пободрее. Не слишком вникая в текст, только отбивая пяткой ритм, снова погрузился в воспоминания.       Незадолго до моего дня рождения, возвращаясь домой, встретил Виктора Петровича с женой, они не спеша прогуливались, держась за руки, как влюбленная парочка. Мы постояли возле подъезда, о чем-то говорили, и, когда я уже собирался откланяться, мужчина вдруг меня остановил, будто о чем-то вспомнил.       – Иван, зайди ко мне на работу завтра, если не занят. Кое-что надо обсудить, – я не понял, зачем мог ему понадобиться, но просьбу выполнил, и следующим утром уже был в его кабинете, – Вот, я тебе направление выписал, сходи на рентген, завтра еще раз придешь за результатом.       – Это еще зачем? – я как-то напрягся от его слов, опустил взгляд на бумажку с его каракулями, но ничего не разобрал.       – Ты сходи, а там посмотрим, – пробасил он, уже отворачиваясь к компьютеру, – Просто надо проверить… – он застучал по клавиатуре, а я, не найдя, что на это ответить, и вышел из кабинета.       На следующий день встретились там же, но теперь мужчина пялился на снимок, прикрепленный к светящемуся на стене квадрату.       – Хмм, – протянул он, внимательно вглядываясь в черно-белую проекцию моей души, или что он мог еще там так долго рассматривать, – Я так и думал. Сколиоз третьей степени, – он щелкнул кнопку на боковой панели белого экрана, превращая мое нутро в размытое черное нечто.       – И че мне теперь с этим делать? – в недоумении уставился на мужчину, пока он, повернувшись к столу, стал быстро что-то печатать, барабаня пальцами по клавиатуре.       – А тебя что-нибудь беспокоит? Боли в спине бывают? – не оглядываясь на меня, он продолжал отбивать ритм по клавишам.       – Да… нет… вроде, – замялся я, не понимая, что происходит, и с чего он вообще изначально меня к себе вызвал, – Ну бывает, иногда, но не то, чтобы…– я все переводил взгляд с врача на снимок и обратно, – Как у всех, я думал… Так и че это значит-то? – решил не ломать больше голову, а вытянуть информацию у специалиста.       Он коротко рассказал об особенностях моего позвоночника, что-то втирал про ЛФК и возможность в дальнейшем сделать операцию, но посоветовал отложить этот вопрос на пару лет, а когда протянул мне в руки заключение и снимок, сказал, чтобы технику и мебель я больше не таскал, и наказал обязательно взять эти бумаги с собой при переезде.       Я вышел из кабинета, ошарашенный такими новостями. Покрутил в руках заключение, вчитался в текст, благо он был напечатан, а то врачебный почерк было бы не разобрать. «Жалобы на частые боли, быструю утомляемость, … Осмотр: асимметрия лопаток, выпирание реберных дуг, …» Уже хотел было вернуться обратно и сказать, что нет у меня никаких жалоб, но потом передумал, да и спину вдруг как-то неприятно потянуло.       Я и раньше замечал, что справа мои ребра торчат больше, а про то, что сутулюсь, учителя постоянно напоминали, но мне так сидеть было удобнее, поэтому я каждый раз отмахивался от их слов. «Что за херня? Заходил здоровым человеком, а от доктора вышел почти инвалидом! И как врачам удается это проворачивать? А главное, на кой это нужно было Виктору Петровичу? Че он в мою спину ни с того, ни с сего вцепился?» Не найдя ответы на свои вопросы, поплелся домой и закинул заключение в портфель, желая скорее забыть о диагнозе, и притвориться, что ничего не изменилось.       Хоть мать и обещала немного помогать материально, когда перееду, я понимал, что деньги первое время на новом месте будут нужны, как никогда, поэтому брался за любую подработку, которая подворачивалась. Деревенским бабулькам колол дрова, кому-то сажал картошку, однажды даже перетаскивал книги в местной библиотеке, готовя помещение к ремонту. До этого даже не знал, что там столько макулатуры хранится. И кто только все это читает? И, конечно же, ходил на склад к Рафику. Он был особенно ошарашен новостью о моем скором отъезде, потому что теперь ему придется искать кого-то мне на замену, и, желательно, получше Павлика, от которого толку было немного. В последнюю нашу встречу, привоз был как никогда большой, к тому же, это была пятница – день силовых тренировок у Руслана Анваровича, так что к концу дня я готов был попрощаться со своей спиной. Теперь вдруг стали понятны наставления Виктора Петровича, и я решил на новом месте поискать работу полегче, а вакансии грузчиков рассматривать только в крайнем случае.       Когда автобус, наконец, остановился, народ повскакивал со своих мест и ломанулся на выход, так что в проходе образовался затор, будто бы их не выпустят, если они задержатся хоть на минуту. Я же не спешил покидать прохладу салона, поэтому открыл Тёмино сообщение с подробной инструкцией проезда до его нового пристанища, и дождался, когда все выйдут.       Пересел в остановившуюся возле ларька с чебуреками маршрутку, наполненную луково-масляным ароматом и жмущимися друг к другу людьми с клетчатыми баулами, глянул еще раз на телефон и, дождавшись, когда водитель вернется за руль, держа в руках кулек с беляшами и пластиковый стаканчик с густой черной жидкостью и свисающей ниткой чайного пакетика, попросил сказать, когда будет нужная мне остановка. Тот неразборчиво буркнул что-то себе под нос и, хлопнув дверью, начал движение.       Еще через сорок минут я стоял возле дверей лифта в старой девятиэтажке, в подъезде которой витала непередаваемая смесь запахов, самыми яркими нотами которой были застарелая кошачья моча, отголоски калины и табачного дыма. Заселение в общагу начиналось утром в понедельник, поэтому я решил приехать чуть раньше и остановиться у друга на выходные.       Поднимаясь на восьмой этаж в тускло освещенной и не вызывающей доверия коробке, я не мог поверить, что вот-вот встречусь с другом, которого не видел уже почти месяц, так как он переехал заранее и уже вписался в какие-то университетские движухи, о чем писал мне почти каждый день, и даже иногда скидывал фотки.       Постучал в дверь и подождал с минуту, нервно переминаясь с ноги на ногу, прежде чем Тёма распахнул дверь и, ослепив широкой улыбкой, пожал мне руку, втягивая внутрь квартиры, ударяясь своим плечом о мое.       – Я уж думал, ты заблудился, – сказал он, захлопывая за мной дверь, – Заходи, пицца уже остыла, – махнул он рукой, приглашая меня внутрь. А я от волнения завис на месте, совершенно не соображая, что нужно сделать, так и стоял с растянувшейся на лице улыбкой, разглядывая друга.