Ветер в его руках

Рваное, судорожное дыхание разрывало мертвую тишину владений Черной Воды, смешиваясь с шелестом проносящегося мимо воздуха. Тяжелые, оглушающие удары их сердец отдавались в висках, заглушая все прочие звуки, кроме безумного, почти болезненного темпа их бега. Две низверженных фигуры, когда-то величественные божества, теперь неслись сквозь гнетущую тьму, словно загнанные звери, цепляясь за призрачную надежду хоть немного изменить неумолимый ход событий. Но на самом деле все было предрешено задолго до этого отчаянного рывка, задолго до того рокового дня, когда генерал Сюаньчжэнь принял непростое, выстраданное решение вмешаться в чужую судьбу, безвозвратно поставив на кон свою собственную жизнь и прежнее положение. Теперь их стремительное, хаотичное движение больше походило на последние, беспомощные трепыхания жертвы, обреченной на необратимую гибель. Каждый шаг был агонией, каждый вдох – борьбой за мгновение отсрочки. Сюаньчжэнь, чье лицо было мрачно, а глаза – непроницаемы, лишь крепче сжимал в своей ладони дрожащую, почти окоченевшую руку Цинсюаня. Он чувствовал, как сквозь тонкую ткань его рукава проникает ледяной холод, исходящий от пальцев бывшего повелителя ветров – холод, пронизанный липким, первобытным страхом. Цинсюань, в свою очередь, из последних сил, стиснув зубы и удерживая немой крик, подавлял подкатывающую к самому горлу истерику, душил рвущиеся наружу всхлипы. Его собственные холодные, непослушные от ужаса пальцы тоже впились в ладонь бывшего генерала, будто пытаясь не выпустить единственную ниточку, связывающую его с реальностью, с возможностью спасения. Эта хватка была не только жестом поддержки, но и отчаянной мольбой, негласной клятвой держаться вместе до самого конца. Несказанные слова, обрывки мольбы, сожаления и невыносимой боли, до сих пор вертелись мертвым грузом на распухшем языке Цинсюаня, но он не мог произнести ни звука. Перед его внутренним взором, словно в кошмарной, зацикленной петле, вновь и вновь прокручивалась жуткая картина – обезглавленное тело его любимого, обожаемого старшего брата. Этот образ, отпечатавшийся на сетчатке глаз, окатил Цинсюаня новой, ледяной волной ужаса, которая подкосила и без того слабые ноги. Ему безумно хотелось просто упасть на землю, отдаться во власть эмоций, зайтись в приступе дикого, безумного хохота, переходящего в рыдания. Но такой роскоши, такой возможности сорваться, он себе позволить не мог. Не сейчас, когда Му Цин – его Му Цин, или же генерал Сюаньчжэнь, как бы он ни назывался сейчас – бежал рядом, сжимая его руку и тяня вперед. Он тянул его не просто физически, а словно дарил призрачную, но такую желанную надежду на спасение. Надежду, что вот-вот этот нескончаемый кошмар закончится. Что они просто закроют глаза и, словно по волшебству, вновь окажутся в Небесных Чертогах, где не было ни тьмы, ни боли, ни предательства. Всего одна секунда – и Цинсюань снова будет сидеть в тихом, благоухающем саду, принадлежащем генералу Сюаньчжэню, наслаждаясь видом прекрасных, нежных цветов, что источали сладкий, обволакивающий аромат. А бог войны, с присущей ему нежностью, будет расчесывать его густые, шелковистые волосы, собирая их в высокий хвост и закрепляя недавно подаренной заколкой из белого нефрита, что символизировала их нерушимую связь. Идиллия, которая сейчас казалась далекой, недостижимой мечтой, миражом в бескрайней пустыне отчаяния. Но сколько бы Цинсюань ни моргал, сколько бы ни пытался стряхнуть с себя наваждение, ослепительная картинка из прошлого — яркий солнечный свет, нежный аромат цветущих слив, теплый ветерок, играющий в волосах, и мягкая, заботливая улыбка Му Цина — явью не становилась. Она лишь тускнела, растворялась в липком мраке, уступая место жестокой, удушающей реальности. Становилось только труднее дышать, легкие горели от беспрерывного, изматывающего бега, а в боку кололо острой болью, словно кто-то вонзал нож. Картинка перед глазами все больше теряла свою четкость, расплывалась в темные, угрожающие пятна, а ноги, ослабленные до предела, все больше подкашивались, так и норовя уронить их владельца на сырую, холодную, липкую землю, которая казалась такой чужой и враждебной. Только вот бывший генерал, Му Цин, сдаваться отказывался. Его губы были сжаты в тонкую, непреклонную линию, челюсти стиснуты, а взгляд, хоть и наполненный безумной усталостью, лихорадочно рыскал впереди, выискивая хоть какой-то путь, хоть малейший просвет. Он знал, что всё это лишь жалкие, последние трепыхания перед неизбежным финалом, что их борьба подобна агонии пойманного зверя, но его хватка на руке Цинсюаня была стальной, неумолимой, словно он пытался передать ему свою собственную, несломленную волю. Он тащил, тянул вперед, его тело горело от усилий, но он не смел ослабнуть, не смел остановиться. Пока в след им гналась целая толпа мертвецов, их гнилые, скрюченные руки тянулись из мрака, их сухие, скрипучие стоны разносились по затхлому воздуху, заставляя кровь стыть в жилах. А за ними, неспеша, почти с небрежной грацией, следовал сам властитель этих жутких, проклятых мест. Его силуэт был темной кляксой на фоне непроглядной тьмы, его шаги не издавали звука, но его присутствие ощущалось как ледяной укол в спину. Он двигался, словно наслаждаясь каждой секундой погони, каждым последним, судорожным трепыханием своих жертв перед их неизбежной, заранее предрешенной гибелью, его молчаливый взгляд был полон холодной, расчетливой жестокости. Му Цин уже давно потерял счет времени. Дни и ночи слились в одно бесконечное, мрачное пятно. Он потерял ориентир на местности, каждый поворот казался одинаковым, каждый шаг вел в никуда. Вязкая, давящая атмосфера Черных Вод обволакивала его, высасывая последние силы. Но одно он знал точно — с того момента, как он схватил Цинсюаня за руку, в тот миг, когда он принял это роковое, но единственно верное для себя решение, прошло не так много времени. А значит, ещё не все потеряно. Возможно. Упиваться этими последними, тонкими лучиками надежды, цепляться за эту хрупкую иллюзию спасения, было так по-человечески, так отчаянно и так необходимо. — Генерал Сюаньчжэнь… я больше не могу! — голос Цинсюаня надломился на полуслове, измученный, полный отчаяния, словно ломающаяся ветка. Его ноги, не выдержав больше, подкосились, и он рухнул на колени, его тело сгибалось пополам под собственным весом. Он тяжело дышал, хрипло, рвано, его легкие горели, а в горле стоял ком, который он безуспешно пытался проглотить, стараясь выровнять дыхание и не дать истерике, уже бушевавшей в его душе, взять над собой верх, прорваться наружу безудержными рыданиями. Бывший бог войны в безумной панике оглядывался по сторонам, его глаза лихорадочно бегали по окружающему мраку, пытаясь найти хоть какой-то путь, хоть какую-то зацепку, хоть одно укрытие. Но к его огромному, сокрушительному шоку, местность была совершенно безлюдна, лишь высокие, скрюченные деревья простирали свои ветви, словно когти, а туман стелился по земле, скрывая любые очертания. Казалось, что кроме них двоих в этом зловещем, проклятом лесу никого не было. Их тяжелое, прерывистое дыхание было единственным звуком, нарушавшим мертвую, зловещую тишину чужих владений, которая поглощала их, оставляя наедине со своим ужасом. Не раздумывая ни секунды, не позволяя себе ни одной мысли о собственной усталости или подступающей опасности, бывший бог войны, Му Цин, рухнул перед Цинсюанем на колени. Его тело, ещё недавно напряженное от бега, теперь казалось податливым, но движения были полны решимости. Он отчаянно старался отодвинуть липкий, всепоглощающий страх за их судьбу, за их неизбежный конец, куда-то на второй план, сосредоточившись только на хрупкой фигуре перед ним. Его единственной целью было дотянуться, прикоснуться, удержать. — Зачем?! Зачем вы это сделали?! Вас здесь совершенно не должно быть, Генерал Сюаньчжэнь! — слова вырывались из Цинсюаня надломленным, хриплым шепотом, полным боли, отчаяния и невыносимого, жгучего непонимания. Он задыхался в новом, неудержимом приступе истерики, его тело сгибалось пополам, а беспомощные губы судорожно ловили воздух, пытаясь вдохнуть хоть каплю жизни. Он трясся всем телом, словно осиновый лист на ветру, его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. И в этот момент, когда он был готов рухнуть окончательно, он внезапно был пойман в чужие теплые, такие знакомые и надежные объятия. Му Цин прижал его к себе так крепко, словно пытался впечатать его в свое тело, защитить от всего мира, даже если это было уже невозможно. — Потому что должен был, — Му Цин произнёс эти слова после короткой, мучительной паузы, его голос был низким, глубоким, полным невысказанной боли, но и непоколебимой, граничащей с фанатизмом, решимости. Он сжимал дрожащее, хрупкое тело бывшего Повелителя Ветра в своих руках, чувствуя каждый его вздох, каждый трепет. — Потому что не мог поступить иначе… Му Цин медлил, его разум лихорадочно работал, взвешивая каждое слово. Стоит ли продолжать свою речь? Сейчас? В этот момент, когда смерть дышала им в спину? В его душе боролись долг, честь и проклятая, всепоглощающая любовь. Но все сомнения сметал прочь один неоспоримый, жестокий факт: им обоим осталось недолго. Может быть, минуты. Может быть, секунды. И если он не скажет об этом сейчас, не произнесет эти слова, которые столько лет хранились под замком, то не скажет уже никогда. Он не мог уйти, не открыв ему свою душу. — Повелитель Ветра… — Сюаньчжэнь слегка, едва заметно отстранился от юноши, его руки, которые только что крепко обнимали, теперь осторожно легли ему на плечи, словно боясь причинить боль. Он осторожно, но настойчиво приподнял лицо Цинсюаня, вынуждая его смотреть в свои обсидиановые, непроницаемые глаза. Сейчас они были наполнены невыносимым переживанием, глубокой, безграничной нежностью и той самой, пронзительной искренностью, которую он так долго скрывал. — Я не мог поступить иначе, потому что уже не представляю свою жизнь без вас. Мои дни стали бессмысленными, а ночи – невыносимо пустыми без вашего присутствия. Именно вы, вашей бесхитростностью, вашей искренностью, вашей доверчивостью, научили меня вновь доверять, без оглядки, без вечного страха получить нож в спину от тех, кого считал близкими. Несмотря на все обстоятельства, несмотря на наши различия, на мою вечную отстраненность и вашу открытость, вы стали мне близки, стали частью моей души, самой важной частью. Без вашего звонкого смеха, который разгонял любую мою мрачность, без вашей беззаботной, счастливой улыбки я уже не представляю ночи в собственном саду, не представляю своего существования. Моя жизнь, какой я ее знал, закончилась бы в тот момент, когда вы исчезли. И теперь… я не жалею о своём выборе. Ни секунды. Ши Цинсюань был поражён. Его обычно живые, искрящиеся глаза теперь широко распахнулись, в них плескались шок, внезапное, ошеломляющее понимание и жгучая боль. Слова Му Цина, сказанные в этот последний, отчаянный момент, пронзили его до глубины души, раскрывая всю скрытую за десятилетиями завесу правду. В горле застрял комок, язык словно онемел, и он не мог вымолвить ни слова, лишь беззвучно дышал, пытаясь осознать масштаб откровения. Молчание между ними, тяжелое и густое, давило, усиливая напряжение, которое и так было на пределе. Му Цин, не выдержав такой невыносимой тишины и безмолвного, пронзительного взгляда Цинсюаня, повернул голову, его взгляд метнулся в сторону, пытаясь отвлечься, найти хоть какую-то опору в окружающей их зловещей ситуации. Но Цинсюань, словно повинуясь невидимой силе, поднял свою теплую, искалеченную ранами ладонь и нежно, но с такой силой, которая говорила о многом, положил ее на пыльную, покрытую царапинами руку бывшего генерала. Он заставил его вновь устремить свой обсидиановый взор на себя, и в следующий миг, не позволяя ни себе, ни Му Цину хоть на секунду сомневаться, приник к его губам. Поцелуй был отчаянным, почти грубым, с горьким, металлическим привкусом крови и неизбежности. В нём было всё: невысказанная нежность, горечь упущенного времени, безнадежность их положения и всепоглощающая любовь, которая наконец-то вырвалась наружу. Этот поцелуй говорил больше всех слов мира, больше всех обещаний и клятв. На миг, всего на одно короткое, драгоценное мгновение, два низверженных божества позволили себе позабыть, в какой кошмарной ситуации они находятся, где они, кто их преследует. Они видели только полные отчаяния, но и бесконечной преданности глаза друг друга, отражающие их общую судьбу, их последние секунды вместе. В этом поцелуе был и прощание, и клятва, и обещание, что даже смерть не разлучит их. Но время было на исходе, и оба они это понимали. Чужая жизнь, отсчитываемая каждой секундой, была жестокой реальностью. Уловив едва слышный шелест сухой травы под чьими-то шагами и тяжелые, зловещие звуки приближающихся ступней, Му Цин резко выдернул руку из объятий. С молниеносной быстротой он выхватил из-за пояса Чжаньмодао – свой верный меч, который все это время, словно продолжение его руки, был с ним, – и с глухим лязгом вынул его из ножен. Клинок сверкнул в тусклом свете, отражая их отчаяние. Му Цин немедленно заслонил собой Цинсюаня, его тело напряглось, становясь в боевую стойку. Он был готов, готов встретить свой конец, но не раньше, чем защитит того, кто был для него дороже всего. Всё это было бессмысленно, оба ясно понимали это. Никто не окажет им помощь. Небесные Чертоги были далеки, связи со смертными были давно разорваны, и даже Наследный Принц, Сяньлэ, не имел такой роскоши – вмешаться в чужую судьбу, когда его собственное положение было настолько шатким. Они были одни, брошенные на произвол судьбы в чужих владениях, в этом проклятом месте. Но одно было ясно, как день: никто из них не выберется из владений Черновода живым. Внезапно из-за искривленного, покрытого мхом дерева вынырнул до боли знакомый, ужасающий силуэт. Цинсюань судорожно зажал рот ладонью, давя испуганный, рвущийся наружу вскрик, чтобы не выдать себя и не ослабить концентрацию Му Цина. — Заставили же вы меня побегать, — раздражённо, с нотками усталости, но и глубокого удовлетворения, выдал Хэ Сюань. Его облик не изменился – он так и остался в своем настоящем, жутком виде, от которого по коже бежали мурашки. Он небрежно щелкнул пальцами, и из теней, словно по волшебству, начали выползать те самые умалишенные, безумные тени из башни, их глаза горели лихорадочным огнем, а их искаженные лица были полны предвкушения. — Зачем продолжаешь скрываться под чужой личиной? Все уже знают, что настоящий Повелитель Земли уже мертв, — голос Му Цина звучал твёрдо, без тени страха, несмотря на ужас, который он видел в глазах Цинсюаня. Он всё так же стоял наготове, его Чжаньмодао был направлен на врага, а пристальный взгляд, полный вызова, обводил Непревзойдённого, который медленно, словно наслаждаясь каждой секундой их предсмертной агонии, приближался к ним. Хмыкнув – звук этот был сухим и бездушным, словно треск костей, – Хэ Сюань бросил на бывшего бога войны взгляд, полный чистейшей, неразбавленной ненависти. Этот взгляд был не просто злобен, он был полон векового презрения и холодной, расчётливой жажды возмездия. И после этого короткого, но иссушающего взгляда, он вновь щелкнул пальцами. Мгновенно всё вокруг изменилось. Мрачные, влажные деревья, которые только что казались просто частью ночного леса, теперь исказились, их ветви скрючились в уродливые когти, а стволы превратились в черные, зловещие очертания. Земля под ногами забурлила, из нее поднялся густой, едкий туман, сквозь который проглядывали силуэты утопленников, их лица были синими и раздутыми, а глаза пусты. Перед ними предстала не просто местность, а сама суть Черной Воды, её истинное, кошмарное обличье – болото скорби, обиталище призраков и воплощение безумной мести. Их переглядки – короткие, наполненные невысказанными словами между Му Цином и Ши Цинсюанем, и долгие, полные презрения между Хэ Сюанем и его жертвами – продолжались недолго, хотя по ощущениям каждому казалось, что прошла целая вечность, застывшая в этом мертвом, зловещем воздухе. Наконец Хэ Сюань, скрестив руки на груди в непринужденной, но угрожающей позе, и нарочито небрежно опершись плечом о покрытый мхом ствол искривленного дерева, смерял парочку низверженных божеств долгим, надменным взглядом. В его глазах не было ни тени сострадания, лишь холодное, отстраненное любопытство. — Интересно наблюдать за вашими бессмысленными попытками отсрочить неизбежное, — его голос был ровным, почти безжизненным, но каждое слово, казалось, звенело в воздухе, проникая в самые кости. — Прославленный бог войны Сюаньчжэнь действительно так отчаялся, что отрицает логику, на которой должна строиться любая стратегия на поле боя? Твоя бесполезная жертва ради такого… ничтожного существа, как он? Это не просто глупо, Му Цин, это – верх отчаяния. Му Цин на этот вопрос отвечать не собирался. Он понимал, что любой диалог, любое оправдание, любая попытка спора были бы бессмысленны. Слова здесь не имели значения, они лишь задержали бы неизбежное, давая Хэ Сюаню больше времени насладиться их агонией. Пальцы генерала уверенно, до побеления костяшек, сжимали рукоять Чжаньмодао, его единственного верного спутника. Острие меча дрожало в его руке, готовое к последнему, обреченному бою. Боковым зрением он постоянно проверял состояние застывшего от леденящего ужаса Цинсюаня. Тот стоял рядом, его лицо было бледнее снега, глаза широко распахнуты, в них плескалась чистая, неразбавленная паника, а губы беззвучно шевелились, словно пытаясь произнести слова, которые застряли где-то в горле. Му Цин чувствовал его дрожь, его отчаяние, и это только усиливало его собственную решимость стоять до конца. — Но закончить всё так было бы слишком просто и неправильно по отношению к великодушной жертве генерала Сюаньчжэня, — голос Повелителя Чёрных Вод снова нарушил тишину, и на этот раз в нём прозвучала едва уловимая нотка извращенного удовольствия. Он медленно оттолкнулся от ствола, на который опирался ранее, его движение было плавным, хищным. В каждом шаге читалась неспешная, рассчитанная угроза, когда он стал медленно сокращать расстояние между собой и Му Цином, словно хищник, наслаждающийся игрой со своей жертвой перед решающим броском. Воздух вокруг него, казалось, сгущался, становясь ещё более тяжелым и леденящим. Голос Хэ Сюаня, низкий и скользящий, как вода по камню, наполнил душный, затхлый воздух владений Черной Воды. Он был лишен всякой эмоциональной окраски, что делало его еще более пронзительным и зловещим. "Меня искренне заинтересовала... нет, скорее, поразила ваша преданность бывшему повелителю ветра. Неужели она настолько велика, настолько всеобъемлюща, что вы, генерал Сюаньчжэнь, решились на потерю титула и положения, к которым шли так долго и мучительно, преодолевая бесчисленные препятствия и жертвуя столь многим? Отказались от всего, что составляло вашу божественную сущность, ради того, чтобы лишь попытаться спасти его от неминуемой смерти?" Хэ Сюань приблизился. Его шаги были бесшумны, словно по поверхности чернильной глади, что обступала их со всех сторон. Дистанция, хоть и сократилась до пугающей близости, сохранялась, не позволяя Му Цину сделать резких движений или прочесть хоть что-то на безразличном лице Владыки Черных Вод. Темные, бездонные глаза Хэ Сюаня с неприкрытым удовольствием скользили по лицу бывшего бога войны, регистрируя мельчайшие изменения в его выражении. Сначала — настороженность, подобная натянутой струне, затем — промелькнувший, почти неуловимый страх, и, наконец, глубокое, всепоглощающее смятение, которое скребло в груди Му Цина, как когти хищника. Каждая эмоция была для Хэ Сюаня немым признанием, доказательством его власти и контроля. "Эта преданность," — продолжил Хэ Сюань, его голос звучал задумчиво, почти академично, но при этом источал леденящую душу жестокость, — "отличается от братской любви, к которой обычно апеллируют небожители. И это делает ее... куда более интересной. Хорошо," — он сделал многозначительную паузу, словно взвешивая в воздухе каждое слово, — "я дам вам выбор, генерал Сюаньчжэнь." С этими словами, столь же спокойными, сколь и угрожающими, черная вода уверенно, почти небрежно, положила свою бледную ладонь на тупую сторону лезвия Чжаньмодао – верного клинка Му Цина, его неизменного спутника и продолжения воли. Жест был медленным, нарочито демонстративным, а на губах Хэ Сюаня расцвела тонкая, ехидная усмешка, полная высокомерия и абсолютной власти. Му Цин ощутил легкое покалывание по всей руке, словно само оружие прореагировало на это святотатственное прикосновение. "Вы можете... прервать свою жизнь посредством вашего же оружия," — каждое слово, произнесенное Хэ Сюанем, было острым осколком, пронзающим сознание Му Цина. Владыка Черных Вод внимательно наблюдал, как расширяются до предела, стеклянные глаза Му Цина, как на его лице застывает гримаса ужаса. После короткой, но мучительной паузы, наслаждаясь этой реакцией, Хэ Сюань продолжил, его голос обрел почти гипнотическую монотонность: "И тогда я отпущу бывшего повелителя ветров из своих владений живым. Или... " — он выделил это "или" с особенным удовольствием, словно смакуя отчаяние, которое оно несло, — "вы лишаете жизни Ши Цинсюаня... и свободны оказываетесь уже вы." Му Цина сковал внезапный, парализующий приступ паники. Он был так силен, что казалось, легкие сдавило железным обручем, а сердце забилось сумасшедшим ритмом, пытаясь вырваться из груди. Эта паника медленно, но неотвратимо переходила в вязкое, безнадежное отчаяние. Пальцы на рукояти Чжаньмодао сжимались все сильнее, до побелевших, избитых костяшек, до боли в суставах, словно он пытался продавить сквозь сталь собственную беспомощность. В глубине души он даже не сомневался – этот "выбор" был лишь жестокой иллюзией, паутиной, сотканной из тьмы и обреченности. Так издеваются над жертвами, над которыми зависла неизбежная, неминуемая кончина. И именно ими, жертвами, лишенными воли и надежды, являлись сейчас два низверженных небожителя. Му Цин знал, что Хэ Сюань не отступит, независимо от принятого решения. Этот дьявольский выбор был лишь еще одной ступенью в его безжалостном плане мести. Сюаньчжэнь второй вариант, тот, что подразумевал любое причинение вреда Ши Цинсюаню, отбрасывал практически мгновенно, с такой же непримиримой яростью, с какой отшвыривал от себя самый отвратительный кошмар. Поднять оружие, а тем более свой верный Чжаньмодао, на Ши Цинсюаня? Даже сама мысль об этом была немыслима, кощунственна, отвратительна до тошноты. Генерал бы не смог пойти на это, даже если бы ему пророчила самая мучительная смерть, растянутая на столетия, при самых худших, самых безнадежных обстоятельствах. Его клятва, его чувства, его суть – всё противилось такой возможности. — Хорошо. Я согласен на первый вариант, — голос Му Цина прозвучал глухо, еле слышно, но с невероятной твердостью, ломая окружающую тишину. Он еле слышно сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло сжимается. В этот момент, когда решение было принято, его рука, сжимавшая рукоять Чжаньмодао, дрогнула, а затем медленно опустила оружие, отводя клинок от Цинсюаня. Казалось, вместе с оружием опускается и последний щит их сопротивления. Черная Вода, Хэ Сюань, наблюдал за этим с почти театральным, заинтересованным видом, его темные глаза блестели в полумраке, полные холодной, отстраненной жестокости и предвкушения. Он отошел в сторону, словно приглашая зрителей насладиться разворачивающимся представлением, его губы растянулись в тонкой, едва заметной ухмылке. — Му Цин! Не смей! — Цинсюань наконец вышел из оцепенения, словно пробудившись от кошмарного сна. Его голос, полный боли и мольбы, сорвался в отчаянный, надрывный крик. Он рванулся в сторону генерала, его сердце билось с безумной скоростью, но ватные ноги, ослабленные страхом и изнеможением, не дали ему уйти далеко. Он вновь споткнулся и рухнул наземь, его тело сотрясалось от рыданий. На этот раз он не сдерживал рвущихся наружу слез – они текли по его щекам горячими ручьями, смешиваясь с грязью и потом, и были свидетельством его абсолютного, безнадежного отчаяния. Он полз к Му Цину, протягивая к нему дрожащие руки, словно пытаясь дотянуться до последней надежды. Бывший бог войны, не отрывая взгляда от ухмыляющегося Повелителя Чёрных Вод, уверенно поднял собственную саблю, свой Чжаньмодао, вновь крепко сжимая пальцы на его рукояти. Каждое сухожилие на его руке напряглось, каждый мускул был натянут до предела. Он смотрел на Хэ Сюаня с вызовом, в его обсидиановых глазах не было страха, только мрачная, неумолимая решимость. Уверенность Му Цина пошатывали только пронзительные, беспомощные всхлипы Цинсюаня, который словно в бреду звал генерала, умоляя не делать задуманного, подождать, найти другой выход. "Пожалуйста... только не это... Му Цин!" – его мольбы были словно острые кинжалы, вонзающиеся в сердце генерала. Но Му Цин лишь жмурился, его веки дрожали, пытаясь усмирить бушующие в груди чувства, заглушить этот крик души. Альтернативы не было и не будет. Их судьба была предопределена ещё с самого начала, с того момента, как их жизни переплелись с судьбой Повелителя Вод, и изменить её было невозможно. Оставалось только смириться, достойно принять свою участь с гордо поднятой головой, даже если это означало конец всего. А сопротивляться – лишь оттягивать неизбежное, позорясь собственной слабостью и показывая Хэ Сюаню, насколько глубоко он смог их сломить. Му Цин ни за что бы не смог предать близкого человека, а уж тем более собственного возлюбленного. Он мог только защитить его до самого конца, до последнего вздоха, даже если эта защита означала его собственную гибель. И если это был единственный путь спасти Цинсюаня, пусть даже ценой собственной души, Му Цин был готов пройти его. Занеся Чжаньмодао – меч, который был свидетелем бесчисленных битв, верным спутником и продолжением его воли – над собственной шеей, Му Цин закрыл глаза. Перед его внутренним взором пронеслись не картины сражений, а образ Цинсюаня: его лучезарная улыбка, звонкий смех, сияющие бирюзовые глаза, полные жизни. Он сделал глубокий, последний вдох, ощущая на языке привкус пыли и металла. Одно резкое, точное движение саблей – лезвие рассекло воздух с едва слышным свистом, а затем последовал не глухой удар, а чудовищный, влажный хруст, будто ломалось что-то хрупкое и жизненно важное. Секунда, и тело рухнуло на холодную, влажную землю с тяжелым, окончательным шлепком, заставив воздух содрогнуться. И тут уже Цинсюань, до этого застывший в оцепенении, не в силах был сдержать собственного крика – крика, полного невыносимой боли, абсолютного отчаяния и разрывающей душу агонии. Этот крик эхом разорвал мертвую тишину Черных Вод, становясь воплощением безнадежности. Хэ Сюань, ни на секунду не отводя взгляда от произошедшего, лишь хмыкнул. Его губы тронула тонкая, презрительная ухмылка. Он кинул на бездыханное тело Му Цина – теперь просто безвольную оболочку, которая еще минуту назад была прославленным богом войны – взгляд, лишенный всякого сострадания. Это был взгляд на пыль, на ничтожество. Неторопливо, с расчетливой грацией хищника, он обошел павшего генерала, словно обходя недавнее препятствие, и приблизился к дрожащему, сломленному Цинсюаню, который всё ещё стоял на коленях, его взгляд был прикован к неподвижному телу Му Цина. — Ваша "великая любовь" бессмысленна и бесполезна, — голос Хэ Сюаня был ровным, ледяным, каждое слово словно капало ядом. — Она не способна спасать или помогать. Благородные жертвы на деле ничего не стоящая пыль, лишь жалкие, глупые и напрасные иллюзии. Эта любовь толкнула Сюаньчжэня на потерю титула и положения, к которым он шел столько лет, через кровь и пот, через века служения. И какие-то эфемерные чувства смогли пошатнуть его многолетние устои, его непоколебимую волю? Мерзость. Отвратительно. Черная Вода подошел совсем близко, его тень накрыла Цинсюаня, лишая последнего лучика света. Он наклонился, его движение было медленным и угрожающим, и холодной, жесткой рукой взял израненное, покрытое синяками лицо Цинсюаня за подбородок. Его пальцы врезались в кожу, вынуждая поднять взгляд. Хэ Сюань заглянул в чужие испуганные, бирюзовые глаза, которые сейчас были замутнены слезами и ужасом, словно два драгоценных, но безнадежно пойманных камня. — Но самое главное, что всё это произошло из-за тебя, Ши Цинсюань. Твоя жизнь — череда катастроф, ошибка Ши Уду, которая привела его к смерти. И смерть генерала Сюаньчжэня – теперь тоже на твоей совести. И твоя великая любовь здесь не поможет. Ни твои чувства к брату, которые ты так ценил, ни к почившему возлюбленному, что лежит сейчас перед тобой, ни ко мне, как к твоему дорогому Мин-сюну, — последнее слово было произнесено с такой извращенной, колючей насмешкой, что Цинсюань содрогнулся. — Всё это – твоя вина, Ши Цинсюань. Ты – причина всех бед, что постигли тех, кто тебя любил. Небрежно, с отвращением оттолкнув от себя бывшего Повелителя Ветра, Хэ Сюань выпрямился. Его взгляд упал на Чжаньмодао, лежащий рядом с бездыханным телом. Бедствие наклонился, поднял с земли саблю бывшего бога войны, и одним плавным, отработанным движением, которое говорило о привычке к смерти, смахнул с блестящего лезвия остатки крови. В то время как Цинсюань, словно пораженный молнией, всё ещё находился в глубоком шоке, его невидящий взгляд был прикован к своему генералу, лежащему в луже собственной крови. Он не видел, не слышал, не чувствовал ничего, кроме этого ужаса. — Чтобы выжить в этом мире, иметь привязанности нельзя. А уж тем более – отдавать своё сердце кому-то другому, — продолжил Хэ Сюань, его голос звучал как приговор, холодный и окончательный. — Наиглупейший поступок. Я думал, что небожители от людей отличаются проницательностью, что их возвышенное положение даёт им хоть какую-то мудрость. По всей видимости, я ошибался. От чувств одни беды, одна боль, одно разочарование. Теперь уже Хэ Сюань занес лезвие Чжаньмодао, подняв его высоко над собой. Но оно предназначалось не для физического удара. Одним четким, безжалостным движением он опустил клинок, который теперь был направлен не на тело, а на душу Ши Цинсюаня, рассекая последнюю, хрупкую нить надежды, последнюю возможность на счастливый исход. В этот миг мир Цинсюаня окончательно рухнул, разлетевшись на осколки. — Почему же после всего этого я чувствую лишь опустошение? — произнес Хэ Сюань, обращая этот вопрос не к Цинсюаню, не к мёртвому Му Цину, а куда-то в пустоту, в саму ткань бытия. В его голосе не было ни триумфа, ни удовлетворения, лишь глубокая, гнетущая пустота, как эхо собственного одиночества. Но ответа на этот вопрос Хэ явно не получит. И он останется без ответа ещё долгое время, быть может, целую вечность, погребенный под толщей воды и забвения.