Вердигрис

В воздухе пахнет лекарствами и сухими травами, а ещё чем-то горячим и приторно-сладким. Хан не помнил, кто и как его затащил в лавку лекаря, но он продолжал задыхаться: горло саднило, глаза слезились, тело, подрагивавшее от удушающей его паники, обдавало холодным потом. Чьи-то ласковые умелые руки гладят его спину и стараются усадить. --- Садись и дыши, - нашёптывают чьи-то губы нежным женским голосом. --- Просто дыши, слышишь? Хан изо всех сил старается вдохнуть, но страх за Минхо куда сильнее, он сжимает лёгкие на корне, вырываясь ветвями цепких лиан из самого сердца. Джисон пытается взять себя в руки, подгоняя свой вынужденный вдох мыслями о том, что его смерть от удушья из-за паники ничем не поможет Минхо. Хан делает вдох. Надрывный, судорожный, жадный и быстрый. --- Как я… К-как я тут…? – договорить не даёт нехватка дыхания, но, кажется, его поняли и так. --- Тебя освободил один из грузоторговцев, обнаружив в ангаре. Тебе повезло. Джисон дышит через боль и дикий страх, что продолжает тлеть на дне его души, и парнишка, ведомый этим страхом, выбегает из аптеки и бежит к кораблям, даже не поблагодарив перепуганную девушку-аптекаря, которая что-то кричит ему вдогонку, и не обращая внимания на её озадаченный вид. Джисон, пыхтя, прибежал к нужному кораблю и заметил вокруг толпы перешёптывающихся горожан. Хан пробрался сквозь толпу, дыша через раз. Такое количество людей в такой близи от него — это слишком сложно для его израненного сознания. Сердце скоро проломит рёбра, а ком в горле может вполне перейти в рвоту, но юноша держит себя в тисках из последних сил. Главное — понять, что случилось. Когда парень добирается до первой линии обзора, слыша в свой адрес гневные комментарии типа "куда лезешь?!", то замечает лишь трупы отдалённо знакомых ему матросов и капитана с выпотрошенным горлом и с глазами навыкат — этот умирал дольше всех. Но Минхо среди них нет. Живой. Отомстил. Не ранен же? Хан невольно снова всмотрелся в мёртвое месиво тел на корабле и попятился прочь из толпы, чувствуя, что вот-вот его желудок не справится. Стоило только парню выбраться из толпы, как его желудок ожидаемо скрутило спазмом и его вырвало в ближайшем переулке прямо на дороге, но он ничего не ел почти сутки, потому больше было до одури неприятных ощущений, нежели выделений. --- Держи, - приятный мужской баритон заставляет юношу поднять испуганный взгляд, разгибаясь и вытирая ладонью мокрые губы. Перед Ханом стоит высокий незнакомец в дорогой на вид одежде и протягивает юноше белый, по краям ажурный шёлковый платок. Джисон удивлённо распахивает и без того огромные от страха глаза. Это ему помочь кто-то решил, что ли? --- Тебе стало плохо из-за того ужасающего зрелища? Понимаю, вид не из приятных, но думал, ты привык, — согласно кивает незнакомец, и выбившиеся из хвоста длинные пряди падают на точёное лицо молодого парня. --- Спасибо, — хрипло отзывается Хан и, продолжая мысленно считать свои вдохи и выдохи, берёт из рук по всей видимости аристократа предложенный платок и вытирает мокрый от пота лоб и всё ещё грязный по ощущениям рот. --- Расскажешь, что случилось, иначе я не смогу помочь? – Хан лишь ёжится и делает шаг в сторону. Почему с ним говорят так, будто знают лично? --- Проводить тебя до дома? – Хан от такой любезности напрягается и невольно отшатывается, тогда как полные губы молодого человека изгибаются в приторно-доброжелательной улыбке. Джисон отрицательно мотает головой и просто идёт к выходу из переулка. Ему срочно надо "домой". Вдруг Минхо его там ждёт, чтобы попрощаться или сказать, что остаётся? Плевать, просто вдруг Минхо его ждёт. --- Мне пора. Что я должен вам за платок? – сухо спрашивает Хан и, держась от незнакомца в стороне, прижимается плечом к выцветшим стенам. Незнакомый парень щурится, а потом, будто уяснив что-то для себя, кивает, подходя ближе. -- Что ты, оставь себе. И я думаю, что тебе всё же нужна моя помощь... – Мягко говорит парень и берёт дрожащего от вновь подступающей паники Хана под локоть. --- Убери руки! Прочь! – Срывается на крик парнишка и весь вжимается в стену. Он смотрит ошалевшим взглядом, обнимает себя за плечи и старается, так старается дышать, хоть и выходит рвано да с глухим свистом на выдохе. Юноша лишь смотрит озадаченно, отходит в сторону, поднимая руки на манер ''сдаюсь'', и пропускает мальчишку, что так порывается сбежать. Джисон бежит по заученной дороге к утёсу, к океану, заплетается в ногах, задыхается, но продолжает бежать, хотя его собственное сердце стало до невозможности тяжёлым. Хан Джисон забегает в дом, пугает своей резкостью и внезапностью всегда сдержанную мадам Тильду, но совершенно не обращает на это никакого внимания, лишь носится по дому, тяжело дышит и утирает трясущимися ладонями щёки, мокрые от слёз, что никак не прекращаются, и ему приходится до боли зажмуриваться, чтобы пелена влаги перед глазами не мешала обзору. Но Минхо в доме нет. --- М-Минхо... Он не приходил? – Смотря ошалелыми, покрасневшими от слёз и явного недостатка воздуха глазами, судорожно спрашивает юноша, пугая женщину не на шутку своими конвульсивными действиями. --- Нет... – Слишком тихо отвечает Тильда, но вскоре исправляется, прочищая горло. --- Нет, его не было, – уже громче и стабильнее повторяет женщина. --- Что-то случилось? – Тильда старается держать себя в руках, но мандраж юноши невольно передаётся и ей. --- На берегу... Он может быть там... – Словно безумец в бреду шепчет Джисон и выбегает из дома. Со всех ног сбегая вниз по спуску, он, конечно же, падает. --- Хан! – Его зовёт бегущая вслед за ним Тильда, но он ничего не слышит, кроме бешеного стука собственного сердца и шума прибоя. Джисон буквально скатывается кубарем вниз, но не старается сгруппироваться, чтобы не разбить голову – он просто игнорирует тупую боль в виске и горячую пульсацию в коленях и ладонях. Юноша встаёт на ноги и хромая, с окровавленной рваной штаниной продолжает бежать к океану, впитывая в себя его песню будто губка. Берег пуст. Нет никого. Только песчаный берег, спокойный прибой и валуны, поросшие водорослями из-за долгого контакта с океаном. Хану кажется, что его сердце тоже поросло ламинарией, а солёная вода приливом заполнила собой лёгкие, топя юношу изнутри. Джисон глотает горькие на вкус слёзы и бежит в воду, заходит по пояс, норовя прямо сейчас нырнуть и... Юношу внезапно хватают за руки, под локтями, и тащат к берегу. Он сопротивляется, даже что-то кричит, наперебой с прерывистыми вдохами. --- Пустите! – Истошно кричит Хан, пытаясь отпихнуть прижимающую его к своей груди Тильду. --- Тише... тише... Это всё не ты... – Шепчет успокаивающе женщина, сидя вместе с Ханом на песке, что обильно облепил собой их мокрые одежды: подол строгого серого, но от воды ставшего чёрным женского платья и чёрные рваные брюки юноши. Джисон не чувствует ничего, помимо дикой тяги к океану: будто бы если он утопится, то только так и сможет быть рядом с Минхо. Хан чувствует себя насквозь простуженным этими смарагдовыми глазами. --- Русалы умеют очаровывать глазами. Юные особи не могут делать это быстро, но им достаточно несколько часов присутствия человека рядом и его взгляда в их бездонные омуты. Хан слушает, но не слышит. Его мозг отказывается воспринимать информацию. Он буквально завис в море своих мыслей. --- Хан, ты просто проклят. Проклят его очами, – снова повторяет женщина, смотря на юношу, что просто замирает, взгляд его стекленеет, кажется, он даже прекращает дышать, а потом внезапно начинает истерически смеяться. Всё становится более чем понятно. Тильда отступает и поднимается на ноги, понимая, что её догадки оправдались. Этого мальчика уже ничто не спасёт. Он просто иссохнет, словно растоптанный цветок, и ничто его не убережёт, помимо тех проклятых смарагдовых омутов. Хан не знал, за что. Но понимал, почему. Потому что он человек, и этим для Измарагда всё сказано. А ведь Джисон думал, что влюбился. Полюбил эти александритовые глаза, что хранили в себе глубину всего океана и чистоту неба. Пристрастился к этому едва слышному искристому смеху. Привязался к этим тёплым рукам по ночам и незримому присутствию кого-то родного. Возлюбил всем сердцем мальчика, сотканного из морской пены, опасности штормовых волн, что разбивают собой могучие скалы, и запаха соли, осевшего на лёгких. А оказалось, всё куда проще: он сойдёт с ума от своих пугающе-новых чувств за три дня, если не увидит эти глаза, горящие отражением полной луны на водной глади. --- Зачем ты вообще связал свою судьбу с этим порождением стихии? Внезапный вопрос оглушает. --- Потому что люди мне казались куда опаснее. Матильда поджимает сухие губы, ибо кому, как не ей знать, на что способны человеки. --- А сейчас? --- Люди – всё ещё худшее, что я видел за свой короткий век, – со смешком отвечает Хан, ощущая, как дикая тоска по русалу снова резко вклинивается в мозг, причиняя самую что ни на есть реальную, физическую боль, что заставляет грудную клетку гореть и сжиматься в судорогах. Юноша падает на песок боком и ловит воздух, широко раскрывая рот, будто выброшенная на берег рыба. К слову, таковым Хан себя и ощущает. Выброшенным. Он никогда не был никому нужен. Бабушка всегда и во всём винила его, а он закрывал на это глаза, смыкая слипшиеся от слёз ресницы, и нередко ему приходилось зажимать уши дрожащими руками. Но он всё равно прощал и любил свою бабушку. Хан Джисон – нежеланный сын, рождённый матерью, что сразу после родов скончалась, и вину за это он чувствовал ещё с лет трёх – как только начал понимать хоть что-то. Слово "виноват" он познал первым. "Это ты во всём виноват! Ты не должен был рождаться!" Не должен был. И вправду. Но тогда почему он всегда и всем должен, хотя никто ничего не должен ему, если он тоже не просил приводить себя в этот мир?! Джисон понимает, что с этого берега он не уйдёт. И смерть свою встретит тоже здесь. Все чувства внутри юноши так и кричат, буквально визжат, приказывают быть здесь и смиренно ждать своей участи. А лучше бы и вовсе войти в океан. Конечности выкручивает, ломит, будто изнутри растягивая мышцы и суставы до противного скрипа, заставляя подняться и погрузиться в океан, а внутренности буквально горят. Он жаждет ощутить, как его изнутри заполняет, раздувает лёгкие и течёт через нос солёная вода. Хан тихо, изнемождённо, болезненно стонет. Тогда как перед плотно закрывшимися веками он продолжает видеть эти два изумрудных омута, что будто выгравированы на внутренней части век. Даже на последнем, вполне осознанном издыхании он не жалеет о том, что произошло с ним здесь, и о своей встрече с Измарагдом. Тут он хоть немного, но просто пожил. Джисон понятия не имеет, действует ли так проклятье или это его истинные мысли, но чувствует он именно это. --- Хан, пойдём, я постараюсь помочь, – внезапно выдаёт, впервые за всё это время, притихшая Матильда. Женщина не ждёт ответа, лишь старается поднять парня на ноги, подхватывая того через спину, и даёт облокотиться на себя. Она не в силах просто смотреть на эти муки. --- Ну же, помоги мне, иначе я не смогу спасти тебя, – просит женщина, и Хан старается идти. Опираясь на подставленное женщиной плечо, он делает шаг, потом второй, а на третьем кричит, будто ноги пронзило насквозь нечто острое. Боль гуляет в крови, словно яд, сводя судорогой каждую мышцу непокорного юноши. Хан громко и болезненно скулит, продолжая делать шаги, хоть он и сам не знает, зачем, но Тильда уверенно ведёт его вперёд, не давая времени на подумать. Спустя будто бы вечность они поднимаются по крутому холму, и Хан падает на сырую землю недалеко от дома, на краю утёса. Внизу плещутся волны, разбиваясь на мириады бриллиантов о жёсткую каменную породу скалы. Всё тело юноши по ощущениям напоминает ему что-то сродни огромному узлу, что уже не развязать, а только разрубить и избавить тем самым от адской боли и ощущения, будто бы его нутро выворачивают наизнанку, при этом не портя внешнюю оболочку. --- Проклятье можно разрушить двумя способами. Первый – оно может быть снято самим русалом. Второй же... – Тильда замолкает, а в её натруженных руках Хан видит проблеск солнечного луча на острие ножа. Джисон выдыхает. Неужели его наконец-то избавят от этих мучений? Сделают то, на что у него дважды не хватило сил... Хан боится смерти, чего уж тут. Он же всё ещё простой смертный. --- Второй способ состоит в том, чтобы разрубить вашу линию судьбы на стыке, но от этого может измениться вся твоя жизнь, а если этого не сделать, то жизни у тебя попросту не будет... Джисон соображает плохо. Его тело пребывает в чём-то похожем на дикую ломку по дозе привычного наркотика. --- Я перережу тебе ладони, на обеих руках – это важно, – предупреждает Тильда и садится рядом с парнем. Хан ничего не понимает, слышит всё будто сквозь толщу воды и лишь мычит от боли, разрывающей всё нутро. Посему он даже не заметил, как ладонь полоснуло холодное лезвие, пуская горячую кровь из глубокой, открытой, резаной раны. --- Что тут происходит?! – Внезапно мужской голос заставляет Тильду подскочить на ноги и поднять руки в жесте капитуляции. Всё тот же высокий мужчина с длинными, собранными в хвост волосами на затылке и с мечом в руках, наставленным прямо на ничуть не изменившуюся в лице Матильду. --- Вы уважаемая травница в городе. Но что вы только что делали? – Хан сразу не узнаёт этот голос и пытается сфокусировать взгляд на его владельце, что выходит далеко не с первого раза, но вскоре он понимает, что к ним пожаловала городская стража. Ищут убийцу тех моряков? Конечно же, да. Хан пытается встать на ноги, руководствуясь лишь одной мыслью, что он немедленно должен дойти до океана и хотя бы окунуться. Эта пытка буквально убивает его. Забавно, на то ведь и был расчёт. Убить. Отомстить. Всем до единого. --- Простите, но вы, молодой человек, задерживаетесь по подозрению в убийстве пяти моряков на охотничьей шхуне или его организации, – вещает молодой бодрый голос того самого высокого незнакомца, оказавшегося служивым. Хан лишь усмехается пересохшими бледными губами и медленно отступает назад на деревянных ногах. Он же был заперт, но это никого не волнует. Ну нет. Помирать в четырёх тюремных стенах, ещё и в этом веке он не согласен. Каждый шаг отдаётся дикой колющей болью, и Хан знает, что дальше будет лишь хуже, потому он закончит всё здесь и сейчас. Тем более, кто знает, в фильмах попаданцы умирают в последних сериях и просыпаются позже в своей постели или же на больничной койке – тут уж как повезёт, но они приходят в себя в своём мире. Хан не хочет туда, но и здесь быть тоже не может. Слишком больно и страшно. Джисон сжимает кулаки, ощущая вязкую горячую кровь в одном из них и, прошептав Матильде одинокое "спасибо за всё", делает последний рывок - и вот он уже летит с утёса вниз, ощущая мгновение порыва резкого, охлаждающего бьющееся в агонии тело ветра… А потом темнота и окутывающая хрупкое тело глубина океана, что забирает боль и впитывает в себя алую юношескую кровь, привлекая хищников.