Вердигрис

Джисон приходит домой довольно поздно, ужинает лапшой быстрого приготовления, закидывает одолженные вещи в стиралку и думает, что впервые сможет уснуть с лёгким сердцем и улыбкой на губах, потому что в воздухе всё ещё витает запах ландыша и выраженный аромат адоксаля, буквально окутывая спокойствием. Но не тут-то было. Стоило Хану только лечь в кровать, как его накрыло волной мыслей, которые он так усиленно старался отгонять от себя с тех пор, как впервые увидел Минхо. Но это событие совершенно не помогало переварить всю глубину происходящего. Ведь если Минхо смог переродиться, значит, прошёл весь тот ад, о котором Джисон старался не думать, в существование которого Джисон не хотел верить. Душераздирающе страшно даже представить, что ему пришлось пережить. Неугодно принимать это за правду. Но Джисон в этом и не уверен. Они все изменились, ведь прошла целая вечность, и только для Хана вечность оказалась длиной в пять месяцев. Он чувствует себя жалким, недостойным счастья. И это не просто чувство – это правда, такая вязкая, неприятная и горькая, что Джисон предпочитает о ней на время забывать. И это страшно. Было по-настоящему страшно, потому что Джисон тонул в собственном безумии, теряя нить, связующую его чувства с реальностью. Временами он и вправду думал, что сходит с ума. Но сейчас он встретил парня с лицом его любимого человека, и ему наконец должно было стать легче, ведь теперь его страдания имели вполне реальную причину, которую он проецировал уже на встретившегося ему Ли Минхо. Хан прекрасно понимал, что так нельзя, но поделать со своим воспаленным и измотанным мозгом ничего не мог, и мироздание всё решило за него, окончательно сплетаясь тугими узлами вокруг новоиспеченного знакомого – Ли Минхо, нарекая его тем самым узлом судьбы, в который закрутилась его, Хана, собственная. Джисона пугают эти мысли пуще прежнего, потому что его преследует полное ощущение вмиг сформировавшейся зависимости от определённого человека. Но если это тот самый Ли Минхо, Измарагд, то разве имеет Хан хоть малейшее право вот так нагло снова влезать в его жизнь, притворяясь, что прошлого не было? Глупый вопрос. Ведь и без того ясно, что Джисон не сумеет сдержать себя, да и разве это не расплата – жить новую жизнь по старым правилам и единственному знать о причинно-следственных связях? Да, это оно и есть. Наказание. Но как ни крути, а ему повезло: он хотя бы знает за что. "С этим придётся жить", - подумалось Джисону, когда он остановил было на мгновение свою руку, что уже потянулась к таблеткам снотворного. Но нет. Определённо не сейчас. Джисон знает, как всё это выглядит, но ничего с собой поделать не может. По крайней мере, сегодня. Всё завтра. Ли Ёнбок возвращается домой позднее обычного. Нога жутко болит: почти весь день на ногах, оно и немудрено. Парень скидывает рюкзак прямо в прихожей и прихрамывая идёт в ванную, закатывает штанину и осматривает вспухшую голень с белесыми неровными шрамами от спиц и швов. Та адская боль до сих пор иногда заставляет ёжиться от воспоминаний о былых ощущениях. Ёнбок садится на бортик ванны, погрузив ногу в ёмкость, включает холодную воду и сипит от болезненно-приятного покалывания, что пробирает кожу, кажется, до кости, разливая табун мурашек вдоль позвоночника. Мальчишка закусывает губу и продолжает направлять холодные струи на воспалённую и пульсирующую ногу. Боль отступает, парень приводит себя в порядок и идёт на кухню. Он весь день почти ничего не ел, но ему просто катастрофически не хватает времени на перекус, вода или йогурт, да и только – потому-то он такой худой. Юноша не находит ничего съестного, хотя точно помнит, что покупал рамен, но ничего не остаётся, кроме как поискать рисовые хлебцы, которые где-то точно у него были. Юноша идёт к себе в комнату и принимается рыться в своей тумбочке, хлебцы он находит, только вот... Его старая шкатулка привлекает куда большее внимание: сломанный замок, измятый железный врезной корпус и, соответственно, пустота внутри. Ёнбок не верит, глупо хлопает глазами, стараясь подавить накатывающее чувство безысходности и жалости к самому себе, вмиг забыв о физической боли в ноге. Парнишка вскакивает на ноги и несётся в комнату к брату, схватив в руки сломанную шкатулку. Врывается в комнату к спящему Хёнджину и в сердцах, не отдавая себе отчета в том, что делает, со всей силы бросает в него железный ящичек. Хван вскакивает, вздрогнув всем телом. Предмет и впрямь неудачно прилетает ему в лицо, рассекая бровь. Струйка крови тут же бежит по искажённому гримасой боли лицу. Хёнджин впопыхах осматривается, сидя на кровати. Льющийся из коридора слабый свет позволяет увидеть фигуру брата в проёме двери его спальни. --- Совсем с ума сошёл, ублюдок?! – Хван утирает рукой кровь, размазывая ту по щеке и глазу. --- Придурок, ты что творишь! - подрываясь на ноги, шипит Хёнджин, хватая с кровати брошенную шкатулку и сжимая ту до вздувшихся вен на играющих мышцами под кожей руках. Ёнбок лишь молча сжимает кулаки и, стараясь скрыть дрожащие от страха и собственного гнева плечи, отходит к стене. --- Я тебя спрашиваю, что это было?! - Хёнджин подходит впритык и бросает шкатулку в ноги парнишке, та с грохотом и неприятным щёлканием валится на ламинат. Хван хватает брата за плечи и дёргает на себя, а потом с силой вжимает спиной в стену, совершенно точно собираясь ударить. --- Как ты мог? - Ёнбок поднимает на брата глаза, блестящие от подступающих слёз в сумраке едва освещенной комнаты. --- Как ты мог вот так взять эти деньги? Как, скажи мне? --- Ты из-за этой херни мне бровь разбил, придурок?! --- Херни?! - срывается Ли. — Это были деньги мне на операцию! Впервые я хотел сделать что-то для себя, но ты продолжаешь всё разрушать! --- Ты шутишь? Там была лишь четверть нужной суммы! Тебе никогда не накопить достаточное количество денег. --- А ты мне не скажешь, почему я оказался в этом положении?! - кричит сквозь слезы Ёнбок, ударяя брата в грудь от бессилия. --- А вот это уже совершенно не моя проблема, - схватив парня за запястья, шипит Хёнджин тому прямо в лицо. --- Я не просил тебя помогать мне. Ни тогда, ни сейчас. Не жди благодарности, её не будет. Ясно? - он специально больно дёргает руками и припечатывает запястья мальчишки к шершавой стене, не собираясь ослаблять хватку. Ёнбок лишь тихо плачет, упирается затылком в холодную стену и тихо скулит от безысходности и правдивости чужих слов. Его никогда ни о чём не просили – эти слова больно бьют по сознанию. --- Ты думаешь я это делал и делаю для того, чтобы ты был мне благодарен? Серьёзно? - парнишка не сдерживает смешок и, глотая солёные слёзы, расслабляется в чужих руках, не сопротивляясь. --- А для чего тогда? Нравится строить из себя жертву? Так я даю тебе возможность насладиться этой возможностью сполна, - скалится Хван. --- Я лишь хотел получить немного тебя, - отчаянно выдыхает Ёнбок, смотря прямо в миндальные глаза напротив. Хёнджин сосредоточенно сводит густые, чётко очерченные брови к переносице и слушает, потому что не понимает, что несёт этот мальчишка. --- Я хотел получить любви старшего брата! Я хотел знать, что на моей стороне кто-то есть, поэтому я признаю, что зависим от тебя, но... Неужели тебе совершенно плевать на меня? - мальчишка смотрит в самую душу, пока по его веснушчатым щекам текут горькие слёзы, а сердце кричит от боли. --- Хотел моей любви...? - с очевидным скепсисом и долей насмешки спрашивает Хёнджин. --- Да. Всего-то хотел получить свою законную долю любви от старшего брата, - пожимает плечами Ёнбок, совершенно теряя надежду быть услышанным. --- Но всё, что у меня есть, это постоянные насмешки и боль от самого близкого человека. Неужели все твои шлюхи заслужили видеть твою другую, светлую сторону, а мне после всего достанется только твоя тьма...? - с нескрываемой обидой бросается словами Ли. Он правда устал. Это невозможно больно – быть врагом любимого человека. --- Хочешь на их место? --- Что? - уставший и измотанный мозг парня не в состоянии установить логическую связь. Ёнбок глупо пялится на брата, смаргивая слёзы, которые стекают дорожками по раскрасневшимся щекам. --- Хочешь на место моих шлюх? - повторяет Хёнджин, нагло ухмыляясь. Ёнбок замирает на месте. --- Я могу трахаться с кем угодно, могу тратить твои деньги, не замечать тебя, я могу делать всё, но только тебе назло и никак иначе. Хочешь любви? Ляг под меня, - нахальная ухмылка не сходит с его пухлых губ. Он, кажется, наслаждается тем, насколько низко опустил сегодня своего брата, будто бы наяву слыша, как ломаются кости и без того искалеченной души, и его это едва ли трогает. Впрочем, как и всегда. Хёнджин уверен, что тот выстоит, ибо он всегда был сильнее, и это злит до скрипа зубов и вздувшихся на шее вен. Ёнбок останется и на этот раз. Младший опускает голову, втягивая шею в плечи, будто желая исчезнуть, и молчит. Глаза печёт, живот больно скручивает спазмом, а тело физически ломает от обиды, словно его сердце поезд переехал. Кажется, в этот раз Ёнбок всё-таки не выстоит. Мальчишка смотрит в безумные глаза напротив и понимает, что не видит ничего, помимо вечных насмешек и ненависти, тогда как в его собственных плещется в море боли всё ещё тлеющий уголёк любви. Удары в спину чаще всего наносят те, кого защищаешь грудью. И Ёнбоку кажется, что его спина уже похожа на решето, а здравый смысл давно покинул его, потому как он до такой степени зависит от Хёнджина, что уже разучился самостоятельно дышать, и ещё одна безумная жертва едва ли что-то изменит в его сознании, потому что он уже сидит на этой игле долго и прочно. --- Как скажешь, – побелевшие губы, что особенно болезненно смотрятся по соседству с капельками солнца на щеках, едва слушаются, онемев, будто от стоматологической анестезии. --- Чеего? Повтори-ка, я не расслышал. – Брови Хёнджина картинно изгибаются, ухмылка застывает на губах, а в миндальных глазах сменяется быстрый калейдоскоп эмоций: ядовитая насмешка уступает место секундному недоверию, сквозь которое начинает пробиваться отчаянная ярость. --- Ты сказал мне лечь под тебя. Если я должен сделать это, чтобы получить хоть толику твоей любви, то я согласен. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что я ничего не потерял за все те годы, что ты меня ею не удостаивал, – голос Ёнбока, утративший какую-либо эмоциональную окраску, постепенно крепнет, хотя самого парня при этом бьёт крупная дрожь. --- Ты... – глухой смешок, --- Либо ты блефуешь, вот только я в толк не возьму, чего этим добиваешься, либо... ты ещё более жалкий псих, чем я думал. – Хёнджин, скривившись в презрительной гримасе, грубо отшвыривает запястья юноши, которые всё это время продолжал держать в захвате. Его прищуренный взгляд цепко бегает по лицу младшего брата, выискивая привычные болевые точки. Вот только Ёнбок сейчас – весь одна большая болевая точка, напрочь утратившая чувствительность от длительного и агрессивного воздействия. --- Так что мне сделать, хён? Раздеться? – тем же мертвенно-спокойным голосом спрашивает Ёнбок, глядя куда-то в пустоту, а не в лицо человека, ради которого он столько лет жил и по изощренной прихоти которого буквально в данный момент умирает. ---Просто убирайся! – Хван внезапно с издевательски-приторного тона срывается на крик, резко отворачиваясь и отступая на шаг вглубь комнаты. --- Из моей комнаты, с моих глаз – от меня подальше! Ёнбок, даже не вздрогнув от окрика, медленно поднимает на него остекленевший взгляд, на пару мгновений опаздывая увидеть, как странно дёрнулись губы и кадык старшего, стоящего к нему вполоборота, размазанно смотрящего перед собой. Впрочем, вряд ли он был бы сейчас способен заметить это короткое судорожное движение, и виной тому не полумрак комнаты. Хёнджин не был готов к тому, что правила его игры кто-то посмеет нарушить таким бесцеремонным способом. --- Прочь, я тебе сказал! Или ты ещё и на ухо калека?! Ёнбок, споткнувшись, бросается бегом из комнаты, а в груди у него зияет огромная, во всю душу величиной, мертвящая сосущей пустотой чёрная дыра. В семь лет маленький мальчик с россыпью рыжих созвездий на щёчках и аккуратном курносом носике был уверен, что оказался в плохой сказке, когда ему сообщили о смерти родителей, о том, что их не удалось спасти. В тринадцать он понял, что попал в ад. После смерти родителей их с братом взяла к себе бабушка по папиной линии. Особой любви они не получал почему-то, хотя женщина она была неплохая, но с внуками холодная и строгая. Так они жили втроём до тринадцатилетия Ёнбока, а потом бабушка заболела и умерла, вот тогда-то всё и началось. Детдом и внезапное пустое одиночество ударили разом, и мальчишка просто не выдержал. Стал плохо есть, спать и учиться, подружиться с кем-то у него не получилось, хотя мальчик был довольно общительным. Ёнбоку трудно сказать, когда всё пошло не так, потому что у него ощущение, будто бы его жизнь просто разрезали тупыми ржавыми ножницами надвое, задев случайно его самого. Хёнджин отдалился и совершенно перестал общаться с братом, пользуясь тем, что они, в силу разницы в возрасте, были в разных корпусах. Ёнбок уже не мог ходить хвостиком за братом, как это делал раньше, не обращая внимания на брань разного рода. Конечно, у них никогда не было идеальных братских отношений, чтобы Ёнбок всецело понимал, как это и с чем это едят. Хёнджин всегда был замкнутым и холодным, даже скорее отрешённым, но младшего брата никогда не обижал, разве что игнорировал зачастую – да, такое было частым явлением. Но после гибели родителей Хёнджин просто исчезал, где-то гулял, работал, просто избегал брата, а после смерти бабушки и вовсе всё стало невыносимым. Но Ёнбок – мальчик усердный и преданный. Он всеми силами старался пересечься с братом, хотел если не вернуть и без того скупого на любовь старшего брата – ведь этой любви, если разобраться, он никогда в полной мере и не ощущал, – то хотя бы заслужить его внимание и тёплое отношение. Хотелось просто поговорить, обнять, услышать, что тот рядом и никогда не оставит, ведь они единственные близкие друг другу люди на всём белом свете. Однако случилось так, что его начали... избивать старшие. Тогда он перестал ходить к ним в корпус, но бывало, что те сами находили любимую игрушку для битья, вылавливая его где-то на территории, и снова били. Он сейчас не вспомнит и дня, чтобы на его теле не зиял новый синяк вдобавок к множественной россыпи старых. Раны не заживали, больно было постоянно и, кажется, подросток просто тонул в своём горе. Тогда-то Ёнбок и начал увлекаться музыкой и танцами. О да, танцы стали для него неотъемлемой частью жизни. Отдушиной. Спасением. Однажды хореограф его похвалил. Ёнбок до сих пор помнит, в каком восторге был, когда услышал о конкурсе и своём возможном участии в нём в свои четырнадцать. Это был шанс вырваться отсюда. Шанс перевестись в частную школу – и надо было лишь выиграть конкурс. Ёнбок стал отдавать всего себя излюбленному занятию, что вскоре стало буквально смыслом его жизни. До одного рокового момента. Хёнджин же занимался рисованием, очень усердно. Кажется, в этом он нашёл себя. А вдохновение он черпал, подсев на фарму, доставая запрещённые вещества у старших. Конечно же, в результате он попал на крупные долги, и Ёнбок совершенно случайно узнал об этом перед тем самым решающим отъездом на конкурс. --- Там старшаки загнали Хёнджина за старый корпус. Грозятся ему руки переломать, если не отдаст долг, - лепетал один из друзей старшего брата. Ёнбок кусал губы, стоя подле автобуса, который вот-вот должен был отправляться. Мальчишке хватило буквально пары секунд раздумий, чтобы сорваться на бег и молить всех богов, чтобы он просто успел. И почему-то в его голове не было мысли, что он попросту ничего не сможет изменить. Он был так уверен, что нужен брату. --- Суин, пожалуйста, не надо, - умоляет Ёнбок, тогда как Хёнджин просто валяется позади него на земле и смотрит исподлобья, не проронив и слова. --- Смотрите-ка, кто пожаловал. Сучка пришла спасать своего папочку! - противный женский смех неприятно давит на барабанные перепонки. Её компашка из пятерых сильных парней подхватывает шутку, испуская смешки. Она дочь директрисы, и на неё нет управы. Потому что она тут просто развлекается, а не живёт. --- Пожалуйста, не делайте этого. Рисование – это всё, что у него есть, - лепечет парнишка, а у самого сердце колотится, будто загнанная, испуганная синица в клетке. Ему правда страшно. За брата, не за себя. --- Океей, хочешь заплатить вместо него? Готов, а? - девушка с миловидным лицом и гнилой душой подходит к парнишке, противно перекатывая между зубами жвачку с запахом клубники. --- Готов, - роняет Ли раньше, чем успел подумать. --- О как! Какой смелый, - она смеётся, тогда как парень с металлической, блестящей серебром битой отходит в сторону и убирает ногу с руки Хенджина, на что тот лишь сипит и потирает ушибленные пальцы. --- Слышала, ты занимаешься танцами? - девушка обходит парня со спины. Парень с битой подходит ближе, при этом специально тащит ту по земле кончиком, пугая и без того дрожащего от страха мальчишку неприятным шоркающим звуком. --- Отвечай, когда тебя спрашивают! – ему тут же прилетает резкий и болезненный подзатыльник. ---Д-да, - нервно сглатывая, отвечает парнишка. --- Что ж. Тогда твоя правая нога в обмен на правую руку твоего горе-братца. Согласен? Ёнбок замирает от ужаса, сковавшего всё тело. Он находит в себе силы обернуться на Хёнджина, но тот лишь сидит, опустив голову. Молчит. В голове мелькают картинки из воспоминаний, в которых Хёнджин с трепетом и широкой улыбкой рассказывает друзьям об очередной идее для картины, а Ёнбок, словно вор, прячась за углом, старается урвать хотя бы часть той улыбки, что принадлежит совсем не ему, но и этого довольно ему для счастья. ---Согласен. Одно слово, а затем надрывный крик и звук ломающихся костей от столкновения мальчишеской голени с железной головкой биты застревает в голове всех присутствующих. --- Ещё. Чтобы наверняка, - командует один из парней. Мальчишка валяется на грязной земле и едва может вдохнуть от стиснувшей грудь боли. Снова оглушительный свист от сильного замаха режет слух, после чего следует тупой удар, разрывающий человеческую плоть и ломающий кости под своим натиском. На земле тряпичной куклой валяется мальчишка четырнадцати лет, а его правая нога больше похожа на сломанную конечность деревянной фигурки: из рваной штанины джинсов торчат острыми углами кости с ошметками мяса и жил, кровь медленно расползается по поверхности, образовывая красную лужицу. В нос бьёт запах металла. Уроды, сделавшие это, оказываются сами не готовы к такому зрелищу и позорно сбегают, а Хёнджин лишь ошарашенно смотрит на брата, бессознательно лежащего в луже собственной крови и, кажется, медленно, но верно теряет рассудок. Ёнбок помнит, как пришёл в себя уже в больнице, и он до сих пор свято верит, что это Хёнджин принёс его туда, дабы тот не умер от потери крови или болевого шока. На все вопросы Хёнджин давал один и тот же ответ: брат неудачно упал, и ногу придавило плитой на стройке. Взрослые верили с трудом, но всем было плевать на покалеченного сироту. Излишне и говорить, что с танцами было покончено. Ёнбоку пришлось заново учиться не только ходить, но и жить, с чем брат совершенно ему не помогал. Между ними ничего не изменилось. Ёнбока изо всех сил заставляли пожалеть о своей жертве, но тот, будто святой, не жалел, а лишь продолжал искать оправдания нерадивому брату. Потому что любил. Депрессия. Полная апатия и непонимание, как вообще и зачем продолжать жить, убивали мальчишку в течение двух лет, тогда как сам Хёнджин успешно лечился от всех печалей наркотиками. Под экстази он чуть чаще приходил к брату и, как бы смешно это ни звучало, именно эти совершенно пьяные разговоры помогали Ёнбоку жить. Он никого не винил, но почему-то страдал. Тогда медленно, но верно он начинал понимать, что жить от встречи к встрече ненормально, но прекратить это безумие тоже был не в силах. Или не хотел... Нет, он не мог. Потому что стоило только попытаться что-то предпринять, как Хёнджин тут же менял правила игры. И Ёнбок продолжал играть за неимением выбора. Например, в свои двадцать Хёнджин узнал, что квартира бабушки по завещанию досталась именно ему, и он предложил брату покинуть детский дом с ним, при условии, что Хван (именно тогда он и поменял фамилию) станет его опекуном. Шестнадцатилетний Ёнбок согласился. В итоге ад лишь сменил своё местоположение. Но ничего не изменилось. Всё стало только хуже. Да, его перестали бить, но вечные попойки брата, его пропажи на целые недели, вынуждавшие младшего вести изматывающие поиски, затем вытрезвители и постановка диагноза "зависимость" буквально загоняли юношу в угол, а от непрерывных переживаний постоянно болела голова, порождая желание просто исчезнуть. Ёнбок превратился в прислугу и няньку без права на другой исход. Парень часто спрашивал себя о смысле такой жизни. Зачем продолжать? Сначала его держал возраст и отсутствие прав на свою жизнь, а потом... привычка. Простая идиотская привычка. Ёнбок не в силах бросить единственного близкого человека, ради которого пожертвовал буквально всем. Он соврёт, если скажет, что где-то в груди не теплилась надежда, что однажды он вновь обретёт брата, что его наконец увидят и полюбят, и он тешил себя этой надеждой. Надо лишь перетерпеть. Да, он правда дико этого хотел. Хотел семью. И сейчас искренне хочет, но... Но он не думал, что будет настолько больно. И поэтому сейчас Ёнбок лишь прячется в своей комнате и задушенно плачет, обнимая собственные колени, будто никому ненужная сирота. Прямо как в свои тринадцать. Только тогда он был один среди чужих, а сейчас чужой прямо внутри него самого.