Вердигрис

Городская жизнь, состоящая из замкнутого круга работы и дома, не щадит никого: невзирая на собственные желания и состояние, нужно следовать расписанию ритма города. Ёнбок возвращается домой как обычно, после тяжёлой работы, ближе к десяти вечера. Усталость буквально съедает изнутри, лишая возможности думать, за что он ей безумно благодарен. Нога привычно ноет, а в квартире витает знакомый тошнотворный запах дешёвых сигарет. Он уже привык. Смирился. Заходить к брату в комнату абсолютно не хочется. На новые ссоры у него нет ни сил ни желания, впрочем, последнего нет никогда, но у Хёнджина, напротив, это излюбленное занятие. Да только вот раньше с новым днём начинался новый лист, а в этот раз Ёнбок застрял на предыдущем, его раны почему-то не затягиваются, Хёнджина физически больно видеть. Такое с ним впервые, и, надо признаться, это пугает. Те опрометчиво брошенные слова его слишком глубоко ранили. Ёнбок идёт на кухню, потому что надо хоть что-то поесть или просто выпить воды, ведь еда отчего-то в глотку не лезет. Парень набирает в стакан воды из-под крана и уже подносит к полностью пересохшим губам ободок, но в следующее мгновение стекло разбившегося стакана разлетается на мелкие осколки, парочка из которых больно полосует босые ноги парня, но он этого и не замечает. Глаза, все обратившись во внимание, неотрывно прикованы к раскрытому мусорном ведру в углу кухни, что на первый взгляд совершенно пустое, если не знать, что по привычке надо искать беглым взглядом. Шприц. Использованный шприц валяется на дне мусорного пакета. Тончайшие нити ужаса туго затягиваются вокруг замёрзшего сердца парнишки, разделяя то на неровные, но одинаково кровоточащие части. Ёнбок срывается с места. Ступая прямо на хрустящее под ногами стекло и оставляя кровавые следы, он бежит в комнату Хёнджина, врывается внутрь — и ошмётки сердца падают в пятки, а паника накрывает его липким холодным потом. Хёнджин лежит под одеялом с закрытыми глазами и не дышит. Ночник в углу комнаты достаточно освещает комнату фиолетовым оттенком созвездий, медленно ползущих по стенам. --- Нет. Нет. Нет. Нет, — тараторит без остановки Ёнбок, а сам на подгибающихся ногах подходит к кровати брата и с тупым гулом падает рядом на колени. Он боится его коснуться, боится, что подтвердится самая страшная догадка. Все обиды смелись неважным мусором. --- Ты… Нет, он не мог, — решительно говорит самому себе Ёнбок и начинает трясти брата за плечи, а по щекам уже неконтролируемо текут солёные, обжигающие слезы. --- Ну пожалуйста, очнись же ты! — ещё попытка привести брата в чувство, но ничего. Тогда парнишка, шаря ошалелыми глазами по лицу брата, старается заставить свой мозг судорожно соображать. Спустя мгновение он дрожащими пальцами достаёт телефон из заднего кармана и, превозмогая тремор рук, старается быстро ввести номер скорой. Но нажать на вызов он не успевает. Тёплые руки хватают его собственные, и он роняет телефон на пол с гулким стуком. Комнату оглушает озорной смех, который Ёнбок слушает, находясь в полном шоке на грани истерики, что комом подпирает глотку. --- Ты реально повёлся! — сквозь смех выдавливает хохочущий до слёз Хёнджин, всё ещё держа ошарашенного брата за руки. Ёнбока натурально трясёт, слёзы продолжают течь из воспалённых глаз, а в груди что-то сжимается тугой болью, будто натянувшаяся тетива. Над ним смеются. Над его страхами и болью. Просто заливаются смехом. Причинять кому-то боль так весело? Он отрешённо смотрит на смеющегося над ним брата, и к нему внезапно приходит запоздалое понимание происходящего. Ничего не изменится. Никогда. --- За что ты меня так ненавидишь? — сухой вопрос. Мальчишка откидывает руку брата и вытирает слёзы, опуская взгляд, чтобы спустя мгновение снова решительно и так разбито посмотреть в глаза когда-то всего своего мира. Кого он обманывает? Хёнджин до сих пор его мир, хоть и ничуть того не заслуживающий мир. Ни на мгновение. --- А ты реально не знаешь? — внезапно Хёнджин становится серьёзным и, усаживаясь на постели, смотрит на брата сверху вниз. --- А должен? — не сдерживая горького смешка, отвечает парень. --- Должен, мать твою! Как ты можешь делать вид, что не знаешь столько лет, притворяясь ангелом?! — срывается на крик Хёнджин. --- Я не делаю вид, я правда не знаю, — обессилено отвечает Ёнбок, сидя на полу. Ноги сейчас не держат, тело до сих пор бьёт дрожь. У них всегда было всё сложно. Постоянные эмоциональные качели и издевательства, но почему-то сейчас Ёнбок уверен, что его силы иссякли. И он правда не знает, что ему делать, он потерялся, будто брошенный родителями ребёнок в огромном городе. — Вот что ты врёшь?! — Хёнджин ухмыляется, а ярость застилает глаза, он вскакивает на ноги, а затем резко хватает парнишку за ворот растянутой, застиранной футболки и тянет на себя, заставляя того тоже встать. --- Как ты тогда объяснишь мне своё присутствие рядом со мной, несмотря на всё это дерьмо, в котором ты живёшь?! --- Что ты несёшь…? — измученно спрашивает Ёнбок, буквально вися безвольной куклой, подчиняясь сильной хватке мужских рук. --- Я что несу?! Это ты вечно притворяешься святым и бегаешь за мной! Думаешь, я почувствую благодарность и прощу тебя за смерть родителей?! — плюётся ядом Хёнджин, тогда как сам Ёнбок замирает и ощущает себя будто под толщей воды, услышав последнюю фразу. --- Да я даже на наркоту подсел, чтобы тебе, сволочь, больно было! Чтобы ты мучился! Чтобы чувство вины сожрало тебя изнутри! Но ты, сука, реально продолжал всё терпеть и прощать! Это чтобы в итоге я себя мразью почувствовал, да?! — Хван со всей силы впечатывает парнишку в стену, да так, что из груди того вырывается болезненный писк. --- Что…? — шепчет Ёнбок, прокручивая слова брата, будто на репите, в своей голове. Ему кажется, словно он не проснулся от кошмара, несмотря на вполне реальную боль в саднящем плече, которым он вжимается в холодную стену. Но нет. Это и есть реальность. Как никогда ясная реальность. --- Хватит играть в незнайку, — скалится Хёнджин, сжимая кулаки. --- Я всё знаю, можешь больше не притворяться, что не помнишь. --- Что ты знаешь…? — Ёнбок снова начинает дрожать, потому что страшные догадки воронами клюют уже и без того разбитую душу. --- Что это ты убил моих родителей! — выпаливает Хван и, кажется, чувствует удовлетворение, наслаждаясь гримасой боли на чужом лице. --- Но я… Я не помню… Я правда убил их…? — паника и дикий ужас охватывают парнишку с ног до головы, отключая здравый рассудок. Ёнбок смотрит в суровые глаза напротив, будто побитый щенок, а затем роняет тихое «прости», что утопает в хлынувших из глаз слезах, и, оттолкнув брата в грудь, бежит прочь. Спустя пару секунд звенящую тишину нарушает грохот закрывшейся входной двери. Джисон идёт на работу и, честно, ощущает себя так, словно всю ночь мешки таскал, а под утро решил ещё и опрокинуть в себя алкоголя, ещё такого, знаете, самого дешёвого, чтобы голова разболелась сто процентов. Но работу никто не отменял. Смену отпахал кое-как, но, благо, работа помогала отвлечься и не думать о вчерашнем, не думать о Минхо. Парень уже хотел идти домой, чтобы завалиться в постель, о которой мечтал весь день, и уснуть, но всё пошло совершенно не по плану. Ёнбок не отвечал на звонки. Джисон не знал, где тот живёт, точного адреса работы тоже, и вот после осознания этого на него накатило ощущение паники. Что-то ведь могло случиться, учитывая их непростые отношения с Хёнджином. Джисон решил просто названивать Ликсу до победного, только желательно, конечно, чтобы в процессе его искусанные губы не превратились в кровавое месиво от бьющего его нутро волнения. Хан не спал всю ночь, трезвонил Ликсу как не в себя до тех пор, пока в часов пять утра по ту сторону наконец не ответили. Джисон уже успел выдохнуть и расслабиться, но слишком рано. --- Ликси? Ты как? Почему не отвечал? Что-то случилось? — тут же взрывается вопросами Джисон. Он уже вовсю накрутил себя и даже думал, мол, это он сделал что-то не так, заслужив наказание игнором. — Это не Ёнбок, — холодный тон по ту сторону телефона заставляет Джисона опешить. --- Хёнджин? — с накатившим с новой силой волнением сдержанно спрашивает Джисон. --- Да. Ёнбок не дома, — всё так же резко и спокойно дают ответы по ту сторону динамка. --- Ты шутишь? — не сдерживает негодования Джисон. --- Пять утра. Его нет дома и у меня дома его тоже нет, а ты так спокоен? В трубке молчат. Дышат загнанно, будто недавно с пробежки. --- Я не знал, думал, он у тебя, — скомканно отвечает Хван. Кажется, ему самому невесело. --- Что-то случилось? — доходит до Джисона. --- Не твоё дело, — ожидаемо колют в ответ. --- Нет, моё, — повышает голос Хан. --- Если ты не в силах о нём позаботиться, то это сделаю я. В ответ снова тишина. --- Говори адрес. Я приеду, и ты мне всё расскажешь. Или же ты так уверен, что не будешь чувствовать вину, если с ним что-то случится? — давит на больное Хан и всем сердцем надеется, что попадёт. Хёнджин сдаётся. --- Пришлю смс. Не успел Джисон разблокировать телефон, как тут же пришло смс с обещанным адресом. Джисон моментально собрался и покинул квартиру, заказывая на ходу такси. На место он прибыл в спешке, сопровождаемый беспокойством и гонимый в шею диким чувством дисфории. На улице сереет восход, развеивая густую ночь и дождевые облака. В воздухе витает запах петрикора и ощутимо влажной прохлады. Джисон подходит к нужному подъезду и не успевает зайти, как к нему выходит Хёнджин. Он-то у Хана совершенно не вызывает доверия. --- Позволь зайти, — настоятельно просит Джисон и, пропуская приветствия, берется рукой за холодную ручку железной подъездной двери. Парень смотрит пристально, будто под прессом, не сводя фениксовых глаз с Джисона, а затем ядовитая усмешка кривит его губы. --- Не доверяешь? --- А есть повод доверять? — фыркает Джисон, готовый спорить до победного, но ему не приходится. Хван отпускает ручку и толкает дверь, открывая её нараспашку. Джисон быстро проходит внутрь, врывается в оказавшуюся открытой квартиру и судорожно осматривается, почему-то подсознательно ожидая худшего. Но ничего подозрительного Джисон не замечает. --- Почему он сбежал из дома? — резко спрашивает Джисон, поворачиваясь лицом к стоящему у входа Хёнджину. Тот молча стоит, сунув руки в карманы прямых джинсов тёмно-синего цвета. --- Говори, мать твою, что у вас случилось?! — Хан подходит к парню вплотную. --- Ничего нового, — бросает наотмашь Хван, а сам перебирает ключи в кармане. --- Если бы ничего нового, то я бы здесь не стоял, а ты и не подумал бы скидывать мне адрес, — Хан изо всех пытается прорваться сквозь гордость Хенджина, взывая к здравому смыслу. --- Что ты ему сказал? Говори! Ты хоть понимаешь, что он в эту самую минуту может с собой что-то сделать или кто-то что-то сделает ему. Готов взять за это ответственность? --- Я просто сказал ему правду. --- Какую? --- Что это он убил моих родителей, — сжимая зубы до играющих желваков на скулах, говорит Хёнджин. Видно, что он переступает через себя, открывая такие подробности их с братом жизни чужому для него человеку, но он сейчас ведом страхом, которого совершенно не ожидал испытать в данной ситуации. А всё по одной простой причине: жить с грузом вины за чужую смерть — это не то, чего он всё это время хотел. --- Что ты несёшь? — шепчет ошарашенно Джисон, вытаращив глаза на Хвана и спрашивая себя, не под дурью ли тот в очередной раз. Но нет, взгляд вполне трезвый, только какой-то воспалённый. --- Он говорил, что ему было около семи, когда погибли ваши родители! Как мог ребёнок убить взрослых людей? Не неси бред! — Вот как? Он говорил с тобой об этом, — горько-ядовитая ухмылка кривит губы Хёнджина, и его прорывает. --- А он не забыл упомянуть, по чьей милости возник тот пожар, в котором они погибли, а? Или наш святой блаженный Ёнбок не рассказал, как баловался с газом, несмотря на запреты родителей? Пару секунд Джисон молчит, переваривая услышанное. Он понимает, что впервые видит наконец Хёнджина со сползшей маской, и надо признать, сочувствует его боли, но… — Это ничего не меняет, — твёрдо говорит он, тряхнув головой. --- Даже если всё так и было, сам Ёнбок этого не помнит — вообще ничего не помнит из того дня. Он мне говорил, как ему стыдно перед тобой за то, что ты один помнишь эту боль. И ты столько лет его наказываешь за то, о чем он и понятия не имеет? — истерически посмеивается Джисон, не веря, что живой, стоящий перед ним человек может быть настолько лишён эмпатии. --- Неужели… Так он не соврал, он и в самом деле ничего не помнит? — Хёнджин, кажется, обескуражен и потрясён: глаза его расширились, а руки, наконец освобождённые от карманов джинсов, задрожали. Он не был готов вот так сразу из жертвы обернуться в подонка в собственных же глазах. --- Так я прав? Всё это… — Джисон разводит руками. Хёнджин молчит, а в горле сжимается плотный горький ком. Выходит… Выходит, он всё это время… --- Неужели твоё отношение к нему…. Нет… Ты и вправду… мстил? — всё ещё не может поверить Джисон. --- А что мне было делать?! Смириться и нянчить маленького братишку, лишившего меня самых близких людей? — Хёнджин, ощетинившись, пытается оправдаться, не перед Джисоном — перед собой. Но выходит плохо. Как-то против его воли в голову приходит осознание, что Ёнбок и сам лишь чудом выжил тогда. Все эти годы Хван упрямо игнорировал этот неудобный ему факт. --- Поэтому ты мстил семилетнему ребёнку, придурок? Что ж, поздравляю, это достойно гордости, — махнув рукой, Джисон зарывается пальцами в свои волосы, переключая мысли на самую острую на данный момент проблему, а именно теряясь в догадках, где искать Ёнбока. Хван выглядит подавленным. В пазле, который он, приёмыш, складывал всю свою жизнь после смерти родителей, явно не хватало парочки деталей, но он, чтобы всё сходилось, упёрто ломал и резал края, дабы по итогу потратить на это бесполезное занятие свою молодость, здоровье и жизнь единственного человека, что был на его стороне не потому, что жалел или расплачивался, а потому что любил. Ёнбок просто любил его. Не терпел всё это дерьмо из чувства вины за произошедшее, не принимал такое отношение как расплату, а искренне дорожил и боялся потерять. Взамен же Хёнджин устроил ему ад на земле, а потом просто взял и разбил окончательно, выставив причиной всего происходящего самого Ёнбока, продолжая упиваться собственной ничем не обоснованной ролью жертвы. Но Хёнджин не жертва. Ему просто повезло, а вот Ёнбоку напротив — быть братом Хёнджина стало сущим наказанием. Хан попал в цель: он и вправду мстил семилетнему ребёнку из-за подслушанного когда-то разговора бабушки со следователем, который подозревал причину пожара именно в игре ребёнка с газом. Но для Хвана это был лишь ещё один повод уже с полным правом возненавидеть рождённого некогда только его родителями веснушчатого мальчика, что, как казалось старшему, перетянул на себя всю родительскую любовь от приёмыша, а затем отнял и их самих. Корни обиды зародились ещё в детстве, а окрепли и возымели следствие своего существования в осознанном возрасте. А всё потому, что Хёнджин позволил этому произойти. Так мыслила недолюбленная, одинокая, брошенная душа Хёнджина, когда он, продолжая питаться обидами прошлого, саморучно убивал тот единственный источник любви, что буквально жил для него в настоящем. Хёнджин больше всего в жизни боялся вернуться обратно в детдом, и тем, кто его вернул в этот ад, стал никто иной, как Ли Ёнбок. Совершенно внезапно, впервые за эти годы его пронзает очевидная, казалось бы, мысль: а ведь Ёнбок тоже потерял родителей. Маленький мальчик едва не погиб, а потом остался совершенно один в мире, который для него сузился до фигуры старшего брата. Хёнджин так безумно был ему нужен, но его никогда не было рядом. Никогда. Он мстил, теша себя мыслью о справедливости и равности пережитой боли. Ну и где эта равность и справедливость сейчас? Ответ один: всё изначально было ошибкой. Роковой ошибкой ценой в чужие мечты, судьбы и жизни, которые сам Хёнджин так смело взял в уплату, не жалея даже самого себя. Он заигрался в Бога, а сейчас чувствует, как стремительно летит с небес прямиком в ледяной ад и разбивается о суровую правду и чужую человечность, которую, как ни старался, не смог разрушить. Но человека смог. Уничтожил, не моргнув и глазом. --- Где он может быть? Ты должен знать, — голос Джисона возвращает парня в реальность. А ведь Хан просто не всё знает. Знай он больше, никогда не стал бы общаться с Хёнджином. И правильно бы сделал. Хёнджин опускает глаза, снова думая, что ему самому всё известно, и так глупо ошибаясь в очередной раз. --- Я не знаю, — Хёнджин смотрит на телефон Ёнбока в своих руках. Неужели ничего нельзя изменить? Жить с этим грузом? Невозможно. --- Должен знать, — уверенно давит Джисон. --- Вспоминай. Места, которые он любит, где он отдыхает, может побыть собой, там где он. --- Есть одно! — осеняет Хёнджина, и он, ничего не объясняя, срывается к выходу. Джисон бежит за ним. Парни без слов ловят такси и едут в совершенно неизвестное Джисону место. --- Он живёт тобой, — решает сказать Хан. --- Что? — Хван отрывается от нервного созерцания дороги и смотрит на Джисона. --- Он любит тебя. Сильно. Поэтому, пожалуйста, прекрати ломать его. Помоги наконец-то начать жить той жизнью, которую он заслуживает. Возьми на себя ответственность и исправь те ошибки, что наделал. Хёнджин чувствует себя ужасно, будто бы его душа — это сплошная рана, от которой беспощадно отодрали твёрдо сформировавшуюся корку. Заслужил. Справедливо. И ведь не сказать, что он не знал этого раньше. Знал, где-то в глубине души, всегда знал. Но играть роль вечной жертвы и в каждой своей ошибке видеть одного и того же виновного было куда легче, нежели смотреть в зеркало да видеть свою покорёженную жизнь как результат собственного выбора. И виноват в этом один человек — Хван Хёнджин и никто иной. Пора бы уже понять, что только он в ответе за свои поступки, ведь так или иначе, жизнь заставит принять единственно истинную правду. --- Лучше поздно, чем никогда. Запомни и больше не сбегай, — бросает Джисон, прежде чем водитель оповещает о прибытии, и Хёнджин срывается с места, оставляя оплату такси на Хана. Хван бежит к воротам старого заброшенного здания, что некогда служило школой танцев, но позже землю продали, и теперь это здание ждёт своей второй жизни, медленно умирая в первой. Хёнджин забегает внутрь, на лёгких тут же оседает пыль, а шаг замедляется, тогда как сердце бежит впереди, побуждая заглядывать в каждый класс, и заходится кровью, когда в одной из танцевальных комнат замечает сгорбленную тень. Нашёл. Живой. От души отлегло. --- Ёнбок… — одно слово, а парнишка в углу, подальше от большого, в некоторых местах треснутого, грязного зеркала дёргается и загнанно смотрит на обладателя до мурашек знакомого голоса. ---- Нет. Уходи, пожалуйста. Уходи! — мальчишка вжимается в угол изо всех сил, обнимает себя за колени и откровенно дрожит и далеко не от холода. Но Хёнджин не уходит. Лишь подходит ближе, правда, аккуратно, не спеша, чтобы не спугнуть. --- Я пришёл найти тебя и поговорить, — Ёнбок замирает и, кажется, даже не дышит, а слезы где-то там и застыли в уголках покрасневших от долгой истерики глаз. Он не верит. Это снова игра. Или продолжение мести, но точно не конец ада. Это не может быть так просто. Не после всего… --- Поговорить…? — юноша внезапно смотрит так прямо, что Хван на мгновение даже теряется. --- Я… — он смотрит на парнишку долгие несколько минут и всё никак не решается произнести хоть слово. Сказать-то и нечего. Потому что он пока не в силах осознать свои противоречивые, перекрикивающие друг друга эмоции и дать им определение. И Хёнджину уже даже кажется, что он главным образом потому боялся, как бы Ёнбок что-нибудь с собой не сделал, потому как жить с грузом вины за чужую жизнь ему не особо хотелось. К тому же, когда он увидел брата живым и физически невредимым, чувство вины будто бы слегка отступило, и где-то в глубине души забрезжила надежда, что вскоре всё будет как раньше, и извинения для этого необязательное условие. Кажется, Хёнджин — та ещё тварь малодушная. А всё потому, что ему чертовски тяжело отпускать привычную и удобную мысль о том, что не появись однажды Ёнбок в его жизни — и он был бы счастлив. Что ж, обвинять в своих грехах кого-то всегда было легче, нежели взять ответственность на себя. Хёнджин в этом уже наловчился. --- Тебе же плевать, — горький смешок рассыпается осколками, разбиваясь о стены пустой комнаты. --- Да признайся же ты уже, что тебе было и будет плевать! Ты даже не старался понять, что чувствую я. Ведь ты всегда был эгоистом. А я — дураком, что так слепо любил тебя. — Горькие слезы катятся по красивому юношескому лицу, потому сдержать их банально нет сил. — Это не значит, что я хочу твоей смерти. И не значит, что плевать. Я просто… Я не знаю, как быть теперь…! Когда всё вскрылось. --- Ты уже убил меня, Хван Хёнджин, — Ёнбок встаёт на ноги, опираясь рукой о стену. --- Мне было семь, хён. Я сам едва выжил, но ты и другие совершенно не пытались подумать об этом. Ведь я же тоже остался без родителей! Мне больно не меньше, чем тебе! Я… Я не знаю, как мне вообще дальше жить с вот этим всем, – на последней фразе его голос предательски дрогнул, потому что буря внутри не давала нормально дышать. Нет сил, как и в лёгких нет воздуха. Ёнбок боится, что это конец, потому что он уже не справляется. Просто не может больше так жить. Хёнджин стоит посреди комнаты и молчит. И он знает, что не прав. Знает, но признает ли? Нет, вопрос в другом: успеет ли? --- Я не знаю, что мне сказать. Не знаю, что чувствую. О боги, я так привык ненавидеть тебя, что теперь даже не знаю, как мне жить, испытывая что-то другое! — взрывается парень, и голос его тоже звучит нетвёрдо, потому что он сейчас кожей чувствует, как всё рушится, и это необычайно сильно пугает. Кто бы мог подумать? Его до холода в груди пугает перспектива утратить окончательно то самое, что он привык демонстративно топтать грязными сапогами, а именно слепую преданность и безграничную любовь младшего брата, при этом зная, что тот никуда не денется. Нет. Так не должно быть. Так не может быть. --- Пойдём домой уже. Хватит драмы. Сказав это, Хван вдруг пугается, что на этот раз не будет так, как он сказал, но он отмахивается от этой мысли. Ёнбок же всегда следовал за ним. Так было всегда, ведь так будет и сейчас? Он будет его.