Вердигрис

Его путь к человечности начался с древнего ритуала, который сами русалки считали жестоким и ужасным. Ночью, когда луна висела над водой, он поднялся на поверхность, чтобы обратиться к древним хранителям моря. Это были создания старше самих глубин, существа, словно состоящие из теней и переливающихся чешуек, чьи глаза мерцали, как затонувшие звёзды. — Ты просишь позволить тебе стать одним из них, — прошелестел старший из хранителей, голос которого был подобен рокоту далёкого прибоя. — Но цена будет высокой. Он кивнул, понимая, что обратной дороги не будет. Ему всё равно жизни нет без карамельного прибоя в человеческих глазах одного-единственного юноши. — Отдай своё сердце океану, — продолжили хранители. — Даже став  человеком, ты будешь навеки чужаком в их мире. --- Не могу, - коротко отвечает Измарагд на их языке. --- Я уже отдал своё сердце. --- Наглец! Нарушил правила и гордишься! – голос походит на опасный шёпот морских змей. --- Отречение от своей природы равно рассечению тела живьём, – Измарагд знает. Процесс начался, когда хранители вынесли ему условия. Ночь прилива застилает берег серебристым светом полной луны. Лунные лучи касаются поверхности воды, словно растекаются по волнам, усиливая их магическую силу. Море будто дышит, поднимаясь ближе к земле, чтобы принять участие в священном ритуале. Русал, чьё сердце горит желанием стать человеком, покидает воду, его хвост, от которого он отрекается, мерцает чешуёй, отражая холодное сияние ночного неба. На берегу уже всё готово. Полукруг из чёрных камней выложен так, чтобы отражать свет луны. В центре этого круга — чаша из морских раковин, заполненная кровью самого русала, которая была извлечена особой магической иглой. Рядом лежат три серебристых перышка, принесённых редкой птицей, обитающей только на недоступных горных вершинах, и кристалл, найденный в сердцевине кораллового рифа. Шаман или старейший маг-морской обитатель, облачённый в накидку из водорослей и чешуи древних русалов, стоит на краю, где волны касаются земли. Он разбрасывает вокруг соль, смешанную с пеплом, — символическое отвержение русалом своей сущности и водной природы. Его голос звучит низко и протяжно, произнося древние заклинания на языке, никогда не касавшемся человеческого слуха. Русал встаёт на колени в центр полукруга. Он поднимает руки к небу, словно пытаясь впитать лунный свет, который проникает в его кожу, наполняя тело и душу огнём. Ветер усиливается, волны начинают биться о берег сильнее, словно сопротивляясь тому, что их дитя покидает их. "Кровь морей пролита, кровь земли принята. Сердце твоё будет биться в агонии, ноги твои — гореть в муках. Ты променял безграничную свободу на цепи человеческой жизни. Луна – свидетель, океан – судья. Прими свою цену!" Измарагд должен был срезать свои плавники и собственноручно снять  кожу со своего хвоста, оставив её на жертвеннике из кораллов и жемчуга в запретном заливе. Русал заходит в океан, терпя болезненное обращение. Чешуя на хвосте начинает темнеть, трескаться, как обугленный металл, и исчезать, обнажая кожу изнутри. Это была не просто боль, а ощущение, будто он выдирает собственную душу. Кровь стекала в воду, окрашивая её алыми вихрями, и море, казалось, стонало вместе с ним. Боль накатывает волнами, словно раскалённое железо касается каждой клетки его тела. Хвост раскалывается надвое, обнажая то, что станет ногами. Навсегда, а не на три дня сроком. Хруст костей, тянущиеся сухожилия, которые будто не хотят отпускать свою прежнюю форму, заставляют его кричать от боли. Волны покрывают его с головой, унося с собой последние остатки чешуи. В ту ночь прибой был кровавым. — Ты больше не принадлежишь воде, — сказали хранители. --- Ты везде будешь чужим! Но Измарагд уверен, что в этом мире всё же найдётся та самая, его родственная душа, которая подарит почти забытое чувство дома. И он готов на всё, чтобы вернуть это. Вернуть свою душу не для того, чтобы быть с человеком, а для того, чтобы быть собой рядом с ним. Это явно того стоит. Измарагд лежит на песке, его новая человеческая плоть дрожит от холода и слабости. Он пытается подняться, но каждая попытка похожа на проклятие: ступни словно истыканные иглами, кости тяжёлые, как свинец. Воздух обжигает голую кожу, впервые ощущающую его прикосновение таким образом. Русал, оставивший позади тёмные воды и сверкающие рифы своего дома, очутился на земле в совершенно чужом по ощущениям теле юного человека. Измарагд пришёл в себя, и первое, что он почувствовал – колкий и будто враждебный порыв ветра. Каждый шаг по песку казался мучительным. Ноги, которые он получил взамен хвоста, ныли, будто каждое движение разрывало их изнутри. Куда больнее, чем было ранее. Шаги были неустойчивыми, две бестолковые конечности, казалось, не принадлежали ему, словно никогда ранее не касались земли. Его первый шаг — как падение, второй — как борьба за дыхание. Каждый шаг напоминает ему о цене, которую он заплатил: вечной тоске по океану, вечной боли при ходьбе, вечной чуждости среди людей и незнанию, где искать и удастся ли ему вообще найти того, ради кого пошёл на всё это. Его новая жизнь началась в неизвестной ему деревне, где люди всегда настороженно относились к чужакам. Он неизменно чувствовал боль на каждом шагу: ноги, дарованные ему вместо хвоста, будто пылали огнём, а каждый шаг резал, как осколки стекла, они словно сопротивлялись своему существованию. Всё было по-новому. Он ощущал, как мир на суше отталкивает его, не желая принимать нового гостя. Каждое движение отзывалось жгучей болью, словно лезвия резали мышцы, вне зависимости от того, сколько времени прошло с момента отречения. Ноги покрывались ссадинами и кровоточили от любого камня или корня, импровизированная обувь едва спасала. Сухая земля обжигала его ступни, а жар солнца заставлял тело трепетать от усталости. Сначала он не мог даже есть человеческую пищу: всё, кроме воды, казалось ему чужеродным. Но самая страшная боль была внутри. Это была боль утраты. Он чувствовал, как что-то в нём умерло, а пустота нарастала с каждым днём. В его сердце навечно остался шёпот волн, гул глубин, прикосновение к коже прохладной воды и мягких человеческих губ. Каждый раз, когда он видел реку или море, боль усиливалась. Он чувствовал зов, но не мог ответить. Попытки зайти в воду оканчивались провалом — его тело выталкивалось, словно море отказывалось принимать его назад. Возможно, нужно было время привыкнуть. Ему снились сны, где он снова плавал, ощущал свободу и лёгкость, крепко прижимаясь чувствительным хвостом к родному телу смуглого юноши, надёжно заключая его в нежные и такие необходимые объятия. Но просыпался он с пустотой в груди, понимая, что это была всего лишь иллюзия. Каждый новый день на суше казался бесконечно длинным и мучительным. Иногда, в безлунные ночи, охваченный отчаянием и сомнениями в правильности совершённого им выбора, он подходил к берегу и ждал, что море позовёт его назад. Но вода молчала, словно отреклась от него. И Джисона нигде не было. Измарагд был совершенно один. Но его выбор твёрдо вёл его вперёд. Туда, откуда нет пути обратно. Чтобы окончательно стать человеком, он должен был пройти через три жизни-испытания, которые проверяли его решимость и силу духа. Для русала этот срок пролетел бы незаметно, подобно трём лунным циклам, но не теперь. Теперь он был человеком и время тянулось совсем иначе. Каждая нить его новой или старой судьбы так или иначе была связана с болью. Стоило ему найти любовь или дружбу, как судьба забирала их у него. Всякий раз, когда он начинал строить жизнь, она рушилась, как и его вера в себя. Его возможности были на пределе. — Ты получил то, что хотел, — сказали они. — Но твоя боль — это твоё напоминание. Ты выбрал этот путь. Добро пожаловать в ад. Он проснулся, ощущая, что его насильно вселённая душа теперь окончательно принадлежит земле, а не морю и даже не ему самому. Это что-то совершенно чужое. Каждый день на суше был напоминанием о том, что он потерял. И когда он смотрел в зеркало, в его глазах всегда отражалось море, которое больше никогда не примет его. Измарагд постоянно ощущал уже привычное отчуждение: люди сторонились его, воспринимали как чужака. В их взглядах читались подозрительность и страх, а в словах — скрытая неприязнь. Люди ощущали в нём что-то чуждое, его инаковость. Его привычки, взгляд, манера говорить — всё казалось им странным. Даже те, кто пытались стать его друзьями, в конце концов отходили в сторону, объясняя это неуловимым чувством тревоги, которое он вызывал у них. Человеки смотрели с подозрением на его тихую улыбку и взгляд, в котором отражались неведомые тайны морских глубин. Его вердигрисовые, словно пропитанные цветом самого океана глаза пугали простых смертных. Его избегали, шептались за спиной, а дети дразнили его "проклятым". Русал пытался завоевать их доверие, но его доброта всегда воспринималась как скрытый обман. Без Джисона ничего не получалось, а собственное тело с каждым днём становилось ему всё более ненавистным, не говоря о вечно гниющих шрамах, что открытыми рубцами покрывали кожу его бёдер. Каждую ночь он засыпал с глухим рыданием, ощущая, как его тело словно отторгает эту жизнь. Лёгкие горели, ступни кровоточили, а в голове крутилась одна мысль: "Почему всё так тяжело?" Он лежал под тонким одеялом, сжимая грудь, в которой бушевала тоска. Казалось, его сердце пыталось вырваться, стремясь назад в океан. Хотелось снять эту шкуру, что была ему отнюдь не впору, и опуститься на самое дно морское, никогда более не выходя наземь. Но на этой земле было кое-что его. Измарагд всегда был излишне упёртым. У него была цель – найти Джисона. То же самое, что искать иголку в стоге сена. Он же искал одинокую соломинку среди ржавых игл. Когда на него свалились ложные обвинения в воровстве, его выгнали из деревни. Холодная зимняя ночь стала его убежищем. В тот момент он впервые задумался о смерти, но боль океана и желание ещё раз взглянуть в эти медовые глаза и услышать звенящий смех его человека были сильнее. Джисон – единственное, что удерживало его от окончательного шага. В конце концов, он знал, на что подписался. Знал, через какой ад ему придётся пройти, но даже и не представлял, как тяжело это будет сделать. Более того, Измарагд всегда гордился своей сутью, любил океан и свой хвост, но почему смуглый мальчишка запал в душу крепче гарпуна, на который его подвешивали, было неведомо. Это оказалось проблемой. --- Не зря ведь детям моря запрещено любить… - помнится Измарагду голос сестры. Русал чувствовал, как его сердце постепенно превращается в осколок льда, но где-то в глубине души теплилась крошечная надежда: если он выдержит все три жизни, его страдания, возможно, закончатся, и он сможет стать настоящим человеком. Однако одно он знал наверняка: он никогда не станет своим среди смертных. Даже если он выдержит испытания, без Джисона этот мир останется для него чужим. Измарагд снова переродился, чтобы начать заново, но судьба вновь отвернулась от него. Теперь он жил в огромном городе, погрязшем в грязи и бедности. Европа 16 века. Здесь всё было серым и безжизненным. Время «Великой чумы». Его воспоминания о синеве моря, мерцании кораллов, пении сестры и взгляде карамельных глаз стали призраками, преследующими его во снах. А океан был слишком далеко. Кажется, в этой жизни ему не посчастливилось своими глазами увидеть свой дом, а настоящее и родное было забыто. Второе перерождение принесло с собой расплывчатые образы. Он больше не мог ясно представить океан. Вместо этого в его сердце обосновалось щемящее чувство потери. Он не знал, что именно утратил, но это ощущение, как тень, не ослабляло свои тиски ни на миг. Городские улицы были переполнены, но он всё равно чувствовал себя одиноким. Суета сводила его с ума. Он снова был чужаком. Его таланты в пении были отвергнуты. Он работал день и ночь, чтобы заработать на кусок хлеба, но мир был безжалостен. Над ним смеялись, его использовали и обманывали. Каждую ночь Минхо Измарагд возвращался в своё холодное полуразрушенное жилище с кровоточащими ступнями и горящими изнутри лёгкими, будто его человеческое тело само отвергало его суть. Почему-то он был в этом уверен, как и один из пастырей монастыря, что обвинял юношу в одержимости. Его пытались ограбить, и он защищался, но тогда толпа людей набросилась на него, обвиняя в жестокости. Мужчина в длинном чёрном одеянии с католическим крестом на груди орал громче остальных. Он был не из их мира, и потому стал их врагом. Каждый раз, когда его тело истекало кровью, он молил о возвращении домой, к океану, которого и не помнил, но ответом был лишь шёпот из туманного, забытого его сознанием, но не душой прошлого: "Ты выбрал эту жизнь", – и Минхо просыпался ото сна в холодном поту. В конечном итоге его запытали до смерти, пытаясь изгнать демона и спасти невинную душу. Спасли убили. К моменту третьего перерождения он почти полностью забыл о своей истинной природе. Океан казался чем-то далёким, как сказка из детства. Остались лишь необъяснимая тоска и болезненное ощущение утраты, которое жило внутри, как застарелая рана. В третьей жизни он стал богаче, умнее и сильнее. Ему казалось, что в этот раз судьба позволила ему немного дышать. Только кошмары и ощущение полного несоответствия этому миру остались неизменными. Об их причине Минхо мог лишь гадать. Но это не помешало ему обзавестись семьёй, в попытке сбежать от вечного ощущения потери, и окружить себя людьми, чтобы выдрать эту сочившуюся гнилью тоску из груди. И он даже думал, что у него это получилось. Девушка с карими глазами и мягкими щёчками с родинкой на одной из них дала достаточно весомый повод, чтобы поверить в это. Но и это оказалось лишь иллюзией. Люди, которым он доверял, предали его. Жена оставила его ради богатства и власти, а те, кого он считал друзьями, присвоили его труд и превратили его в изгнанника. Минхо скитался по земле, а затем дожил свой век, попав в рабство к одному из помещиков. В момент смерти от потери крови мужчина с необычайно красивыми голубыми глазами безвольной куклой висел на крюке, веселя юную барыню. Ей казалось занятным наблюдать, как острый ржавый крюк, продетый через два его ребра, может удерживать вес взрослого человека. Она была учёной, а Минхо – её экспериментом. Ему просто не повезло. Снова. Почему-то целью его никчёмной, тяжёлой и болезненной жизни всегда была смерть. Он очень сильно устал. А океан был всё дальше, тогда как сам он утопал в тоске по чему-то или, возможно, кому-то…? Минхо не знает. Не может вспомнить, как бы ни старался. А может, ему попросту нечего вспоминать…? Все три жизни он искал смысл, но находил лишь испытания. Он мечтал о свободе, но оказался связанным цепями судьбы, которые сам выбрал, и забыл об этой мелочи, обрекая себя на вечные муки и безрезультатные поиски того самого себя, что было надёжно укрыто в чужой груди, за тысячу лет от него. Его тело было темницей, а каждое перерождение — испытанием на прочность души. Его душа больше не принадлежала ему. Он не знал, что искал, но каждая потеря, каждое предательство обжигало сильнее, а цвет ярких глаз тускнел. Однажды, глядя в зеркало, он увидел выцветшие синие глаза, в которых не было ни радости, ни надежды. Только глубокая тоска по чему-то недостижимому. Он не помнил, что это было, но боль говорила за него. Он ощущал себя раненым зверем, который никогда не найдёт убежища. Каждое перерождение становилось пыткой, потому что с каждым разом он терял не только воспоминания, но и часть самого себя. С каждой жизнью воспоминания об океане и прошлом становились всё более зыбкими, как волны, уносящие песок. Иногда он находил себя сидящим у берега, смотрящим на волны. Его душа тянулась к воде, но разум не понимал, почему. Почему он продолжал противиться и идти по этому тернистому пути? Это ощущение потери разрывало его изнутри всё сильнее. Неизменными оставались только лишь чувство глубокой печали, вечной тоски и ощущение, будто его душа потеряла что-то драгоценное. Кого-то… Он знал лишь одно: этот мир был ему чужд. Он проходил через страдания, терял близких и оставался одиноким. Тоска по океану — некогда ясному, как зеркало, — теперь стала мутной болью, которая не давала ему покоя. Даже если он переживёт все три жизни, эта боль останется, как шрам, который не сотрёшь, коих, к слову, было предостаточно на его человеческом теле. А искомое он так и не нашёл. С каждой прожитой жизнью он терял не только себя, но и смысл. Оставалось лишь жить по наитию, в вечном поиске. Лица членов семьи, врагов, его прошлого и даже Джисона — всё это постепенно растворялось в забытьи. Оставались только чувства: тоска, печаль и глухая боль. Он не помнил, почему эти чувства возникли, но они сопровождали его повсюду. Каждая из его первых трёх жизней на суше была наполнена несправедливостью. Каждый раз, когда он пытался встать на ноги, судьба наносила новый удар. Ему казалось, что весь мир настроен против него, что он обречён страдать. Нет. Он это знал… И продолжал пытаться. Невозможность вернуться сводила его с ума по ночам, опуская с головой в пучину сомнений из раза в раз. Стабильно. Теперь это его личный океан боли. Ранее Измарагд так часто смотрел на океан, молил его принять его обратно, вернуть его прежнюю жизнь. Но море оставалось безмолвным и равнодушным. Хранители, которые забрали его сущность, больше не отвечали на его зов, который и вовсе скоро позабылся. Теперь Минхо любит плавать, чувствуя себя собой только под покровом воды. Он просто уверен, что любит воду и не более. Измарагд чувствовал, что больше не принадлежит ни воде, ни земле. Его душа была разорвана, словно он находился между двумя мирами, но не был частью ни одного из них. Сейчас же Минхо просто ощущал, что не нашёл ещё себя и находится в моменте. Его жизнь на суше была бесконечным испытанием, и это — цена, которую он заплатил за свою любовь и слепую веру в счастливый конец. Но… стоило ли оно того? Сейчас же, крепко держа в своих руках смеющегося мальчишку, что то и дело соскальзывал пальцами с мокрых плеч парня и кричал в самое ухо, что боится глубины, заливаясь озорным смехом, потому что всецело доверял держащим его на поверхности рукам и сильному телу, Минхо знал, что это того стоило. Он всё же нашёл себя, и если он когда-то в этом усомнится, то ему стоит лишь посмотреть в карамельные глаза мальчишки с пухлыми щёчками и родинкой на одной из них, чтобы понять одно: Хан Джисон знает его настоящего. Измарагд и Минхо. Русал и человек. Неважно. Это одна душа, которую Джисон знает.