Ссадины

      Дима что-то яростно объясняет кому-то по телефону, это слышно ещё с лестничной площадки. Андрей не думал, что он так умеет. Впрочем, сейчас это волнует его меньше всего.       Хорошо, видимо, он занят и вряд ли отвлечётся на кого-то вроде Андрея.       Он как можно тише снимает верхнюю одежду и на цыпочках крадётся в комнату, Дима окликает в коридоре, когда Андрей почти достигает цели. Чёрт. Почему он всегда так внезапно?       — У тебя интересная походка.       — В смысле? — не понимает Андрей. — Что не так? — выходит немного агрессивно. Медленно поворачивается.       — Если б я не знал о том, что ты пришёл с работы, я бы подумал, что тебя хорошенько так высекли.       — По походке?! — удивляется Андрей, петляя возмущённым взглядом. В целом, Диме, наверное, нет дела до того, к кому и когда Андрей ходит, но рассказывать о таком… Просто Андрею не хочется, чтобы Дима знал об этом.       — Я видел, как люди ходят после такого. У них сразу плечевой пояс зажимается. И спина выпрямляется. Ты знаешь, у меня много опыта было.       Андрей тут же пытается сделать обратное — немного расслабить плечи и ссутулиться, на лице расплывается кривая улыбка, на которой держится всё старание не сожмуриться и не завыть от саднящих ощущений.       — Всё в поряд-ке, — голос дрожит именно на фразе, которая должна звучать как можно убедительнее.       Дима смотрит, будто верит, но Андрею кажется, это его обычное — строить из себя понимающего и принимающего, даже если внутри он так не считает. Разве сейчас можно по-настоящему поверить?       — Хватит так на меня смотреть! — рычит от безысходности он и чувствует, как из глаз снова вот-вот потечёт.       — Андрей, то, что ты злой по какой-то причине, которую я не знаю, не значит, что эту злость можно выплёскивать на меня. Я такое не люблю, — Дима говорит очень спокойно.       — Извини, — сразу поникает Андрей, закрывая лицо ладонями. — Извини, — повторяет, качая головой. — Я пойду к себе.       — Я всё же спрошу: всё хорошо?       Андрей поднимает взгляд на него, мечется глазами по сосредоточенному лицу, пока в голове крутится всё то, что сегодня с ним произошло. В частности, эти настойчивые руки, противный приторный голос и очень много боли.       — Я больше так не могу… — еле слышно шепчет.       — Расскажешь?       Опускает голову в пол, не решаясь. Разве ему станет от этого легче? А просто так посвящать в это людей, хоть и совсем не далёких от Темы…       — Хочешь чаю? Я сбегаю в магазин за безе.       Андрей только кивает, неловко ёжась и чуть не вжимаясь в стену позади себя.       — Тогда сними футболку и ляг на кровать. Я сейчас приду, — приказывает Дима и заворачивает в ванную, не давая даже возразить. Андрей не злится, хотя если бы этот тип приказал ему что-либо в первый день их знакомства, он бы без сожалений скинул его с балкона в эту штормящую погоду.       Плетётся до комнаты, включает свет, щурится, скидывая рюкзак на пол. Стягивает футболку, морщится, поднимая руки вверх. Падает на застеленную кровать лицом в подушку. Самое лучшее место для того, чтобы снова обрыдаться.       Слышит, как заходит Дима, но не смотрит. Даже не знает, как меняется его лицо, когда он видит исцарапанную и побитую спину.       Он опускается рядом. Андрей видит, как на тумбочку сбоку опускается крышечка, знакомая ему, такая же, как у Феди.       Значит, точно не поверил, думает Андрей, вздыхая. Кожи касаются чужие пальцы, и он вздрагивает и от испуга, и от неприятной боли, сжимает подушку руками, плотнее сжимает губы — лишь бы быть тихим. Молчание и без того неловкое.       Нет, подушка не успокаивает совсем.       — Дай руку, пожалуйста, — шепчет Андрей, не поворачиваясь. Даже не рассчитывает на то, что его странную просьбу вообще услышат и исполнят.       На тумбочку опускается и баночка. Дима протягивает Андрею сухую ладонь, продолжая мазать царапины. Чувствует, как руку крепко стискивают чужие пальцы.       Дима даже не против. Пусть сжимает, сколько хочет. Мазохистских наклонностей у него совсем нет, но оттого, что это сейчас делает Андрей, человек, который до сих пор бессовестно шутит про то, что Дима — место для самых отвратительных слов — и вообще он ему не нравится. Да-да, думает Дима. Именно поэтому кое-кто сейчас держится за его запястье, как тонущий человек за протянутую ему палку.       Нет, он точно не собирается злорадствовать над этим. Чужое доверие очень ценно. И так же хрупко. Неверный взгляд, неверное слово — и оно будет навсегда потеряно. И без разницы, построилось оно за два дня или за долгие годы.       — Ты молодец, осталось чуть-чуть, — шепчет Дима, пытаясь давить на чуть разбухшие ссадины как можно меньше. — Не хочешь рассказать об этом?       — Нет. Да. Не знаю, — сквозь сомкнутые зубы цедит Андрей, вздрагивая от сильного нажатия. — Я не смогу составить из того, что у меня в голове, связный текст.       — У тебя был дроп, как думаешь?       — Настолько очевидно, где я шлялся после работы?       — Смотрю на твою спину и теперь, думаю, да. Или скажешь, что это ты так на мойке своей упал удачно?       — Нет. Прости, я, наверное, должен был предупредить.       — Было бы славно, но я не тот человек, перед которым тебе надо отчитываться. Мы не в таком статусе.       — А если бы были… То есть… Расскажешь поподробнее?       — Не сейчас. Ты ведь так и не ответил на мой вопрос.       — А… — зависает Андрей, пытаясь сначала вспомнить, о чём был вопрос, а потом и подыскать к нему ответ. — Не знаю, может быть.       — Тебя, наверное, ещё и толком не успокоили?       Андрей отпускает чужое запястье и поджимает свои руки к себе.       — Прости, — говорит Дима, вздыхая. — Я слишком любопытен. Почти закончил. Я схожу в магазин, вернусь через пятнадцать минут. Полежи, расслабь голову. Потом продолжим говорить, если ты захочешь. И ну… я не стал, но… если тебе надо обработать ниже спины, то…       — Я справлюсь сам! — выпаливает Андрей, мимолётно улыбаясь, и улыбка эта душу особенно греет в этот слякотный вечер.

***

      Дима возвращается очень быстро. Приносит бумажный пакет с маленькими сахарными завитками, за которые Андрей готов душу продать. И ему приятно, что Дима об этом помнит.       Пока греется чайник, Андрей бегает покурить, замерзает на балконе и потом ещё выпрашивает тёплой одежды. А Дима даёт какой-то панкушный свитер — чёрный, с белыми черепами, косточками и молниями. Говорит, по молодости носил, сейчас нет. Выбросить или отдать кому-нибудь дорогую сердцу вещь кажется настоящим предательством своего внутреннего ребёнка.       Андрей хихикает, рассматривая вязаные рисунки.       Рассказывает о том, что произошло на работе, и о том, как он обычно спонтанно ищет себе садистов как раз после таких случаев. В какой-то момент даже кажется, он говорит слишком о сокровенном и о многом человеку, с которым так мало знаком. Хотя… Андрей думает, это даже не ощущается, если не задумываться. Наверное.       — Не думал найти себе новую работу?       — Хотел… но столько мороки. Я ненавижу все эти документы, суматоху и собеседования. У меня нет настроения взаимодействовать с людьми. Никогда.       — Потом станет лучше. Может, даже платить больше будут.       — Я ценю стабильность. Мне страшно и не хочется и… я просто устал.       — Всё в порядке. В этом нет ничего постыдного. Пообещай просто подумать об этом. Представить, что ты можешь это сделать. Но не навязывать себе такие мысли. Договорились?       — Угу, — кивает Андрей, глотая подостывший чай и ёрзая на стуле из-за саднящей задницы.       — Мне нравится смотреть, как тебе неудобно сидеть, — хитро улыбается Дима. — Обидно, что не из-за меня.       Андрей чуть не выплёвывает чай на стол.       — Прости-прости-прости, — сразу извиняется Дима, но в его ухмылочке ни капли раскаяния. — Не хотел смущать.       Опускает взгляд в колени, лишь бы никто не увидел, как у него загорается лицо.       — Как мило ты смущаешься. И голову опускаешь, — у Димы такой мягкий-мягкий голос, как будто по голове гладит.       — Перестань, — неразборчиво мямлит Андрей, не решаясь даже чуть-чуть приподнять взгляд.       — Щёчки краснеют, ушки, да? Посмотришь на меня?       — Я сейчас убегу, — хихикает Андрей. — Мне очень неловко.       — Неловко, потому что неприятно или потому что нравится?       — Иди ты…       — А вот за такое мои нижние обычно получали. Тебе даже повезло.       Андрей прикрывает глаза, представляя эту сочную картинку, рисующуюся в голове. Во рту всё давно пересохло. Он всё-таки поднимает голову, чувствуя, как горит лицо. В паху тянет, такой подставы от своего организма Андрей точно не ожидал.       — Больше никогда так не делай, — просит Андрей, прикладывая холодные ладони к щекам.       — Ты серьёзно или «больше не делай, но всё-таки делай»?       — Ты хочешь заставить меня признать то, что мне это нравится, да? — выпаливает Андрей, хлопая ладонью по столу. В его глазах какое-то внутреннее отчаяние мешается со смущением и удовольствием, и эта настолько противоречивая смесь так доставляет, что, кажется, сейчас разорвёт на кусочки. Это не то чувство, от которого тоже раздирает, но при этом хочется только бесконечной физической боли. Другое. Андрей даже не знает, что ему сейчас смогло бы помочь.       — Я коварен, — спокойно говорит Дима. — Тебя, кажется, надо чуть привести в чувство. Я не знаю, насколько это вообще хорошая идея, но ничего серьёзного. Если что, у тебя есть рот, — Андрею кажется, Дима специально делает небольшую паузу после этого слова. Нахал, — чтобы сказать мне, если почувствуешь себя плохо. В общем, хочешь попробовать кое-что? Ничего нового и особенного. Боли не будет. Раздеваться тоже не надо. Я надеюсь, это поможет тебе чуть успокоиться. Нужно твоё согласие.       Андрей чувствует, как вопит сердце. Что с ним творится? Он на каком-то пределе.       — Ладно. Я согласен.       — Какая прелесть. Ты помнишь правила, верно?       — Помню.       — Дмитрий Сергеевич, — Димин голос сразу же меняется в интонации. Становится более требовательным, твёрдым и отрезвляющим.       — Дмитрий Сергеевич, — повторяет Андрей, заливаясь краской.       — Встать на колени.       Андрей поднимается со стула и медлит, прежде чем опуститься на пол этой небольшой кухоньки. Садится, кладя ладони на бёдра.       — Я вроде сказал встать, а не сесть, м?       Андрею становится отчего-то стыдно, и он поднимает задницу с пяток, стоит на трясущихся коленях, не знает, куда деваться, куда смотреть.       — Руки — в замок и за голову.       Подчиняется, переплетая пальцы на затылке. Так стоять неудобно, всё напряжено, находится на подстраховке дрожащим ногам, не способным стабильно удерживать. Впрочем, его дело — просто слушаться, отключив голову. И это действительно расслабляет что-то внутри. Мышцу, которая принимает все решения.       — Умница, — говорит Дима сверху и внезапно опускается на корточки — на один уровень с Андреем. Смотрит в глаза пронзительно, в свойственной ему манере. — Много чувств сейчас, да?       — Да.       — Хорошо, — говорит, а сам отходит, выдвигая стул из-за стола, и садится на него напротив, в полутора метрах. Складывает ногу на ногу и расслабляется, чуть прикрывая глаза. Андрей смотрит, думая, не забыли ли о нём. Сказать ничего не решается.       Дима распахивает глаза через пару минут.       — Мне нужно, чтобы ты называл мне всё, что видишь. Всё.       Андрей скептично выгибает брови, не понимая, зачем ему это.       — Ну… — неуверенно начинает он. — Вас вижу.       — Хорошо, продолжай, пока не остановлю. Я тебя слушаю.       — Кружка с чаем, занавески, фонарь в окне, стул, нож, крючки, тарелки, вилка, полотенце, чайник, губка, выключатель… — запинается, пытаясь выцепить глазами ещё что-нибудь.       — Ладно, хватит. Не сутулься, иначе принесу бамбуковый прутик. Очень действенная вещь, знаешь ли. Продолжим?       Андрей нехотя выпрямляет спину и кивает, опуская взгляд.       — Чувствуешь какие-нибудь запахи? Всё, что сможешь распознать.       — Да, пахнет чаем. Ещё Вы пахнете. Приятно. И у меня одежда пахнет химозиной, — принюхивается ещё, но от интенсивных вдохов начинает кружится голова, а равновесие и без того сложно держать.       — Хорошо. Очень хорошо. Ты носишь шарф? Уже холодно.       — Ну да, — отвечает Андрей, не чуя особого подвоха.       — Принеси.       Андрей опускает руки из-за головы и поднимается на стопы, чуть покачиваясь, чувствуя, как отдавились колени.       — А я разрешал вставать? — говорит Дима в спину уже развернувшемуся к прихожей лицом Андрею. Он мнётся на месте, наверное, ужасно краснея. По крайней мере, так хочется думать. Медленно опускается обратно и плетётся на коленях в темень другой комнаты, вытягивает шарф за вязаный кончик, торчащий из рукава.       Так же медленно тащится обратно, еле перебирая ногами. Протягивает Диме, замирая около его коленей. Андрей представляет, как он кладёт голову на чужие бёдра и подставляется под чужие поглаживания по волосам. Картинка устойчиво находится в сознании, даже не понятно, нравится это Андрею или нет. Совсем путается.       Дима перенимает шарф, рассматривает, будто оценивая, насколько он подойдёт его целям. Утвердительно себе же кивает и складывает вдвое. Накидывает на чужие глаза и делает толстый узелок на затылке.       — Не жмёт?       — Нет, — отвечает Андрей, чувствуя, как начинает волноваться чуть больше от неизвестности.       — Тебе надо привыкнуть. И расслабиться. Я буду сидеть на стуле и не сделаю с тобой ничего. Не стоит переживать. Просто существуй. Слушай себя. И мой голос. Руки за голову.       Андрей подчиняется. В этот раз стоять будто чуть легче — где-то рядом ощущается чужое тепло. Руки, которые обязательно подхватят, если вдруг он начнёт падать. Волнение всё ещё изводит, но это уже что-то невесомое по сравнению с тем, что он чувствовал ещё полчаса назад.       — Мне нравится смотреть на тебя такого. Я получаю эстетическое удовольствие. Когда ты переминаешься с коленки на коленку из-за неудобства… У тебя есть любимые формы имени?       — Нет, — качает головой Андрей, пытаясь представить Димино выражение лица сейчас, его взгляд, его позу.       — Андрюша звучит очень хорошо, не находишь? Можно я буду так тебя называть иногда?       — Можно-можно, — как можно равнодушнее пытается ответить Андрей, хотя сердце сжалось, но он и так слишком много своё смущение показывал. Надо хоть чуть-чуть не выглядеть сопливой размазнёй.       — Славно. Мне нужно, чтобы ты напряг свои уши. Что слышишь?       — Дыхание своё. Громко. Слышу, как холодильник гудит. Как машины за окном ездят, — делает паузы после каждого предложения, пытаясь отделять мешающиеся в одно звуки друг от друга. Замечает, как это помогает отвлечься от мыслей — просто заметить реальность вокруг. — Соседи, кажется, шумят снизу.       — Думаешь, мстят за музыку в полседьмого? — Андрей слышит, Дима говорит на улыбке, и сам сдержанно хихикает, вжимая голову в плечи.       — Классно же! И чего им не нравится…       — Не ценят, но мы-то с тобой знаем толк в хороших утрах. Завтра покажем им ещё раз. Ты ведь работаешь?       — Да, конечно.       — Я разбужу.       — Спасибо. Правда.       — Хорошо. Так. Времени уже много. У меня к тебе последнее задание. Чувствуешь, какой твёрдый пол?       Андрей топчется коленями, будто уже сомневается. Но пол твёрдый. Кивает, продолжая проверять его прочность, словно через пару секунд всё может обвалиться.       — Возьми в руки край своей футболки. Просто потрогай. Расскажешь, что чувствуешь?       — Шершавая и тонкая. Шов тут неровный. Ещё тянется хорошо.       — Ага. А теперь положи руки на поясницу сзади. Чувствуешь царапины?       Андрей осторожно водит по свежим следам. Под пальцами огрубелые длинные полосы. Ведёт вдоль них и поперёк — будто чертит сетку. Если почти не прикасаться, то боли даже не возникает.       — Тонкие и вытянутые. Неровные очень. Горячие.       — Очень хорошо. Ты молодец. Побудь так ещё немного. Я немного уберусь на кухне, а ты просто слушай. Можешь сесть на стул, чтобы не мешать.       Андрей кивает и не без Диминого сопровождения пересаживается, растирая уставшие колени. В теле приятная усталость — в голове белый шум. И никаких грызущих мыслей. Андрею кажется, ему на всё всё равно и всегда так было.       Дима моет кружки, слышится, как вода шумит. Потом убирает шуршащий бумажный пакет. Андрей думает, умно, что он не развязал ему глаза. Знал бы он, где теперь лежит это белково-сахарное безумие… Оно продержалось бы не дольше пары дней.       Шум заканчивается спустя минут пять, вокруг тихо-тихо. Андрей не знает, рядом Дима или куда-то отошёл. Не распознал.       Он закидывает обе ноги на стул и приобнимает их. Слышит своё дыхание. Ощущение, будто находится где-то в открытом космосе, где гравитация действует только между ним и этим стулом, и больше никакой опоры нет.       Шарф медленно ползёт вверх с его глаз, спадает на рядом стоящий стол. Андрей видит Диму, сидящего на стуле, поставленном напротив. Щурится и смущённо опускает взгляд.       — Как ты?       — Успокоился. Спасибо.       — Это называется заземление. Техника. Когда вместо своих мыслей начинаешь замечать реальность. Трогать, слышать, нюхать, видеть… Чем подробнее, тем лучше. Когда много эмоций, очень хорошо работает.       — Да… — тянет Андрей, осматриваясь.       — Спасибо, что поделился переживаниями. Я уверен, это было непросто. Ты большой умница.       — Ну всё-всё. Красный я плохо смотрится с Вашей кухней.       — Хорошо, ладно, не буду смущать, — Дима хлопает ладонями по своим бёдрам и встаёт. — По кроваткам?       — Угу, — кивает Андрей, тоже поднимаясь.       — А что надо сказать человеку, который уделил тебе своё время и внимание?       Андрей готов заколотить за такие слова. Ни секунды покоя от стыда и смущения. Он облизывает губы, мозоля глазами колени. Улыбается, пока по телу разливается приятное тепло. Медлит, жутко стесняясь. Ощущение, что язык не повернётся сказать что-то подобное. Но Андрей пробует, проклиная всех и всё после каждого слова.       — Спасибо, Дмитрий Сергеевич.       — И тебе спасибо, Андрюша.

***

      Андрей стоит в недоумении, глядя, как это кудрявое нечто сминает его вещи в один комок и перекидывает в другой шкафчик — на измазанные бутылки с машинной смазкой и стеклоочистителем. Он даже не замечает его присутствие, спокойно хозяйничает. Скидывает свои вещи и раздевается, чтобы облачиться в рабочее.       — Ахуел? — спустя какое-то время спрашивает Андрей, недовольно пялясь на затягивающего ремень парня.       — А? — он оборачивается, наконец замечая. Ухмыляется так противно и медленно расслабленно подходит, даже не боится. — Чё?       — Там были мои вещи.       — Я их переложил. Теперь там моё место.       — Ты ахуел, — теперь уже констатирует Андрей, с вызовом смотря в глаза.       — Возможно. Пойдёшь пожалуешься мамочке?       Андрей чувствует чужое превосходство над собой. Если сейчас показать слабость, над ним же издеваться будут. Парень подходит к нему и бестактно хватает за подбородок — тремя пальцами, даже будто брезгливо. Оттягивает на себя так, что Андрей чуть не спотыкается и не падает на него.       — Я Глеб. Свои кошмары лучше знать по имени, правда?       — Ха-ха, ты не мой кошмар.       — У тебя коленки трясутся, звёздочка. Отойди с дороги. Мешаешь, — Глеб безынтересно двигает Андрея в сторону и уходит куда-то в гостевой холл.       Андрей остаётся в ещё большем недоумении, думает, вдруг его успели уволить, не уведомив об этом, и на новое местечко уже пришёл этот… Бред.       Идёт к начальнику, получает что-то в стиле «оболтус мелкий, как вообще можно такое выдумать, с ума свихнулся?». Уходит. Не уволили и на том спасибо. Оказывается, это Серафим нашёл себе местечко потеплее и побыстрее смотался из этой вонючей автомойки. Что ж, Андрей даже немного завидует.       Но ему самому не позавидуешь теперь. Глеб просто отвратителен. Андрей исподлобья всё утро наблюдает, как он ходит туда-сюда в отсутствие работы, пожёвывая зубочистку. Нагло так, выпятив живот вперёд. Мерзко подмигивает каждый раз, когда замечает чужой взгляд.       Когда под вечер начинается усиленный поток машин, Андрей понимает, особо помогать ему никто не собирается. Глеб забалтывается с водилами и, когда Андрей пытается привлечь его к минимальному труду, просто отмахивается, делая вид, что увлечён разговором.       Андрей бесится, проклиная этого разгильдяя у себя в голове, пытается что-то сделать с ним, и снова бесится, когда не получается. Серафим, признаться, хоть компанейским был. Ему без разницы было, работать или отдыхать, главное, вместе.       Какое же облегчение он чувствует, когда в холле пиликают часы, знаменуя конец этого ада на сегодня. Андрей складывает свою робу теперь уже куда-то на стоящий в углу стул, ждущий ремонта года так два. Думает — прогнулся всё-таки. Ещё одно подтверждение, что для свободы он не создан.       На улице даже вроде мороз. Андрей мёрзнет в своей тонкой одежде. Хлопает по карманам, ища, чего закурить. Выискивает в каждой проезжающей мимо легковушке Димину — попросил забрать с работы.       — О, стрельнёшь?       Андрей, даже не оборачиваясь, понимает, кто это, и заметно мрачнеет.       — Нет, — безынтересно отвечает он, прикусывая сигарету и поджигая. Думает, как только Глеб поймёт, что Андрей его ни капли не боится, он сам отлипнет.       — Хм, — ухмыляется тот, подходя ближе, почти впритык. Андрей силой воли заставляет себя не отшагнуть в сторону. — Какие мы упёртые.       Становится понятно, что Глеб теперь не отстанет. Андрей, игнорируя его присутствие, смотрит на время, прикидывая, как скоро приедет Дима и увезёт его из этого ужаса.       — Пошёл нахуй, — говорит Андрей и сразу закашливается в сигаретном дыме. Да, у него однозначно есть способность запороть всё в самый ответственный момент.       Впрочем, для Глеба его слова — пустой звук. Он продолжает стоять рядом.       — Ты так из-за своей куртки обиделся, звёздочка? Она всё равно была грязной.       — Прекрати так называть меня.       — Или что?       Андрей стискивает зубы, пытаясь дышать глубоко. Не сдерживается и пинает Глеба в бок так, что тот чуть не улетает в голый куст, растущий на обочине. Он, покачнувшись на месте, переступает с ноги на ногу и возвращается в вертикальное положение, поворачиваясь. Ну вот, думает Андрей. Сейчас и ему достанется. Не факт, что он отделается простым падением.       Идёт навстречу, Андрей начинает пятиться назад, от неожиданности роняя сигарету, а чужой шаг ускоряется. Начинаются какие-то детские догонялки. Самое главное, думает Андрей, не загнать себя в угол. А ещё продержаться как можно дольше. Скоро Дима должен приехать.       — Ты не знаешь, но я не оставлю это просто так, — Глеб подозрительно быстро теряет интерес. — Делать мне больше нечего, как за тобой гоняться. У меня есть люди для этого. И то, занимать их такой соплёй — только тратить время.       Андрей скептично гнёт брови, но радуется, что догонялок, кажется, не будет. Чужие угрозы выглядят напыщенными.       Снова встают рядом, продолжая пялиться на дорогу. Андрею очень интересно, почему этот обрубок не собирается сваливать.       — Кого-то ждёшь? — надменно спрашивает Андрей, разглядывая свои высохшие от холода руки и кося взгляд.       — Я разве должен отчитываться перед тобой?       — Ар-р-р-р, — раздражённо рычит Андрей, закатывая глаза. Всё. Он больше ни слова не скажет. И этой горбушке обязательно станет скучно. К рыку, конечно, хочется прибавить ещё одно смачное «пошёл нахуй», но Андрей не думает, что после такого он сможет остаться целым. Физически.       Глеб открывает рот, но не успевает ничего сказать, — и слава богу, — его внимание занимает съехавшая на обочину машина. Знакомый номер заставляет облегчённо выдохнуть.       Сразу направляется к ней. Глеб смотрит в недоумении.       Андрей пропускает момент, когда Дима сам зачем-то выходит, быстро обходит машину. Глядит тепло — вот это контрасты во взглядах у этих двух, конечно. Андрей успокаивается.       — Привет.       — Привет, — тихо говорит Андрей, надеясь, что их не особо слышно с того места, где до сих пор в недоумении стоит Глеб. И стоит он почти в кустах. Может, не видно даже.       Дима открывает дверцу. Джентльмен грёбаный.       — Блять, — шепчет Андрей, залезая внутрь. Если каким-то чудом Глеб не ослеп в эти десять секунд, то у Андрея явно большие проблемы. В голове уже кружатся подобия фраз, которые он сто процентов услышит завтра в свой адрес.       Дима садится за руль.       — Ты дурак, Дим, — сердито говорит Андрей, складывая руки на груди.       — Ага. Сейчас расскажешь. Пристегнись только.       — Ты, блять, всегда ж нормально было, почему в этот раз?       — Пристегнись.       Андрей недовольно гнёт брови и пристёгивается, агрессивно вгоняя этот металлический кончик ремня в фиксатор.       Дима удовлетворённо кивает, выруливая на дорогу.       — Чего стряслось?       — Там стоял мой… — Андрей кривится от проскочившего «мой». — В общем, чел с моей работы, бля. Пиздец, он всё видел. Если у него завтра смена стоит… Ты просто его не знаешь даже. Это еба… — Андрей мельком глядит на хмурого Диму и решает себя чуть попридержать. — Это ужас ужасный.       — Видел всё? Всё — это что?       — Не прикидывайся. Ты открыл мне дверь.       — И что с этого?       — Он же надумал всякого.       — А ты, я полагаю, телепат?       — Нет, но… Есть же вероятность.       — Ну, есть вероятность, что в нас врежется бензовоз, и мы взорвёмся, но ты об этом почему-то не тревожишься.       — Сплюнь.       — Я не суеверный.       Андрей думает, его совершенно точно не понимают. Конечно, это не Диме придётся ловить странные взгляды, и это в лучшем случае. Глупо же надеяться, что в тот момент Глебу захотелось закрыть глаза или отвернуться?       — У тебя есть комплексы по этому поводу?       — Нет. Не знаю.       — Хорошо, я больше не буду. Извини. Я не увидел, что ты не один… Ты, вообще, не думал взять отпуск или пару дней отдыха снова?       — Закончились.       — А за свой счёт?       — Долги, Дим. Я заеб-долбался.       — Бери. Будешь мне помогать с делами, если на попе ровно не сидится. Зато тебе будет комфортнее. Дай себе передышку.       — Искуситель грёбаный.       Дима ухмыляется, пожимая плечами. Его тут обзывают, а ему нравится.       — И чего ты ржёшь? У тебя кинк на унижения? — Андрей пытается построить недовольную и обиженную гримасу, но улыбка всё равно пробивается.       — А с чего ты взял, что это унижение?       Андрей закатывает глаза и, скрестив руки, сползает по спинке, насколько ремень позволяет.       — А у тебя? — внезапно спрашивает Дима и вроде как даже серьёзно. — Вообще, в целом, какие кинки? — уточняет он.       — Боль, — незаинтересованно бросает Андрей, поглядывая на проносящиеся за окном домики.       — М-м, а ты себя не исследовал? Наверняка у тебя есть какие-то невоплощённые фантазии.       — Ну ты нашёл, о чём поболтать на ночь, — Андрей закидывает ногу на ногу и поджимает губы.       — Мне нравится. Об этом приятно говорить. А ещё я люблю вгонять людей в краску.       — Я заметил.       — И прочувствовал.       — Фи, — фыркает Андрей. — У меня просто давление поднимается. Я не смущаюсь.       — Ладно, — улыбаясь, соглашается Дима. Хотя по одному его виду понятно, что он ни капли не верит.       — Дурак, — ругается Андрей, демонстративно отворачиваясь к окну.       — Отшлёпать бы тебя.       Андрей давится слюной и закашливается, выпучив глаза. Блять, думает он, снова приходится краснеть. Хоть белый тональник покупай.       — Должно быть «но»? — робко спрашивает он.       — Только если захочешь. Но ты меня сам не попросишь, я полагаю. А мы не в таком статусе, чтобы я не спрашивал твоего разрешения. Я могу быть слишком настойчивым, но я напомню, что у тебя есть рот, чтобы мне высказать свои претензии или комментарии. Я просто чувствую, что ты вроде как тоже заинтересован и опять же вроде как не против. Ты, вообще, свободен?       — Когда?       — По жизни, Андрей.       — А… Ну да. А ты?       — Тоже.       На следующие минуты воцаряется молчание. Андрей думает, пока Дима паркуется, думает, пока они поднимаются по лестнице, думает, пока раздеваются в прихожей. Он даже не может понять, что конкретно занимает мысли — они носятся в голове со сверхзвуковой скоростью.       Мысли о Глебе и его ехидном таблете отходят совсем на задний план. Он и рядом не стоял с тем, что тревожит Андрея сейчас.       Чувств снова так много, что хочется их выплеснуть куда-то. Андрей кусает щёки. Медлит, не зная, куда себя деть.       — Задумался о чём-то?       Дима перенимает из чужих рук рюкзак и откладывает в сторону.       — Ты всегда отгадываешь.       — Не отгадываю. Просто много наблюдал за людьми. Я говорил, что люблю исследовать их. О чём думаешь?       — О твоём предложении, — признаётся Андрей.       — Хм, — ухмыляется Дима. — А о каком именно?       — О последнем, — юлит Андрей.       — Напомнишь?       — Ты, блин, безжалостный негодяй. Вот, кого отшлёпать надо, но… — начинает Андрей, но тут же материт себя за слишком спешно присобаченное «но». Нельзя говорить, не подумав.       — Но?       Вдох-выдох. Деваться некуда.       — Но хочу этого я.       — Какая прелесть. Зацепило?       — Да, — Андрей забивает на своё стеснение как может, пытаясь представить, что его артикуляционный аппарат живёт своей жизнью и говорит сам.       — Хорошо, тогда сделаем это завтра. Если ты возьмёшь себе выходной, конечно. Будь готов.       — Завтра? — Андрей поднимает свои круглые щенячие глазки.       — Да, именно. Нужно уметь совладать со своими желаниями, Андрюша. Попрактикуйся в заземлении как раз. И наказания лучше принимать на трезвую голову, чтобы воспитательный эффект был мощнее, как думаешь?       Андрей замечает, как близко друг к другу они с Димой стоят. Он как всегда тактично, даже по случайности не касается, не задевает. Сейчас Андрей хочет, чтобы его плечи крепко обхватили и хорошенько так потрясли. Чтобы Дима потряс. Понять что-то в себе сложно. И это пугает.       — Договаривайся со своим начальством. И топай спать. Я пойду сейчас. Если голодный, на кухне гречка есть. Разберёшься.       Спать совсем не хочется и одному оставаться тоже. Но Андрей кивает, пытаясь естественно улыбнуться. Ничего, он взрослый уже. Надо самому как-то.       Кивает, неловко махнув рукой. Хватает телефон и с лёгкой тревогой топает на балкон, по пути репетируя то, что скажет своему наверняка раздражённому под вечер начальнику, как только закончатся гудки.