Nusinam

А моря сердце вот тут же бьется,

Еще чуть-чуть и волна коснется.

Еще немного и море смоет,

Кусочки слизи собой укроет

Он никак не ожидал, что в этой двухкомнатной квартире неподалеку от реки Сетунь набьется так много людей. Вернее, он совершенно точно должен был на это рассчитывать, но надежда, что все будет не так, как обычно, умирает последней. — И этот кент мне давай лить в уши, мол звук у меня не тот, что непартийно, не по заветам Ильича. А я ему: «Дядя, твой Ильич теперь только в гробу у Лобного места чалится». Так он мне давай милицией угрожать. Ну, думаю, тварь, конкретно ты меня достал. — И чего потом? — затягивается шмалью Мутабор, в ожидании вскидывая бровями. — Не знаешь таких фуфлогонов что ли? Повонял да ушел, — кто-то, имя которого Андрею было неизвестно, тянет руку к Мутабору за штакетом, затем сладко затягивается и расплывается в улыбке. Андрей сидит в кухне весь обласканный смесью дыма табака и травки. Он сегодня не пьет. Лишь изредка потягивает косячок, после чего на кухонном табурете скручивается в букву «зю», периодически улыбаясь рассказам друзей и незнакомцев. — А у меня случай был недавно. Дельфин, ты должен помнить, — Олень окликает Андрея. — Короче, мы с Дельфом на Арбате висли… — Где же еще вам зависать! — восклицает незнакомец. — Да в этом городе и бывать-то больше негде, — усмехается он и продолжает. — Сидим мы, значит, никого не трогаем, базарим о том, о сем. Тут мусарок молоденький подваливает, мол «документики предъявляем, карманы выворачиваем». Мы не поняли сначала что это за пассажир залетный, но пришлось показать. Так он, сволочь, начал прописку палить, спрашивать что мы, значит, на районе тут забыли, чего не дома. Помнишь, Андрей? — Да конечно помню, — чуть гнусаво произносит он и ложится головой на свою руку. — Ты лучше расскажи, что дальше было. — Он сначала меня обшманал, а потом на Дельфина глянул и как лыбу-то свою начал давить. Замешкал парень, занервничал, а потом выдает: «Ой, а это вы, да?». И рожа сразу добрая-добрая, аж посветлел весь. Дельфин ему без задней мысли: «Ну я». Тот ксиву свою достал с ручкой из внутреннего кармана, протягивает, просит автограф. «Поговорим о сексе», говорит, песня его любимая. — Да ладно! — ржет Мутабор с парой подошедших незнакомцев. — Оленя он не узнал что ли? — Не узнал, видимо, — вступает Андрей, принимая очередь на штакет. — Чем дело кончилось-то? — раздается откуда-то из постепенно увеличивающейся толпы. — Да Олень начал ему заливать, мол он-то теперь тоже в «Мальчишнике». Зассал, короче, — компания смеется, а Олень качает головой и машет на Дельфина рукой. Никто не планировал устраивать тусовку. Никто никогда их не планирует. Оно всегда всё происходит как-то само: ненавязчиво пребывает все больше и больше людей, пока в какой-то момент не оказываешься в квартире, полной незнакомцев разных возрастов. Кажется, кого-то Дельфин когда-то даже видел. Может это кто-то с тусовки Арбата, а может ему это просто кажется. И, вроде бы, все хорошо, но что-то внутри клокочет, не дает расслабиться. При этом хмурого или синьки не хочется. Это ощущение просто бетонной плитой лежит на Андреевых плечах, отчего он горбится еще сильнее, практически укладываясь грудаком на свои колени. — Зассал это ты, когда во время путча закрылся дома и боялся выйти, — продолжает Олень, затем опрокидывает рюмку Рояля и закашливается. — Нет, а чего мне там было делать? — виновато лыбится в ответ. — Мало ли что. — Но кому ты, собственно, там был бы нужен? Они все ЕБН-а ждали, — парирует кто-то из толпы. — Скакал на броневике наш кузнечик. Незнакомец карикатурно запрыгал в дыму, завыл, а вместе с ним и остальные. Они ловят кайф то ли от прихода, то ли от этой пьяной неги, в которой пребывают. Безумные обормоты, иначе и не скажешь. Мутабор высоким голоском запел советский гимн, остальные подхватили. Кто-то закричал из коридора что-то про «а теперь под гитару», после чего большая часть кухни удалилась, оставляя Дельфина и пару человек одних. Стало чуть легче дышать и уже перестало с такой силой сдавливать виски. Его всегда грузит это большое количество народа; давит словно тапком таракана. — А ты знал, что Ленин — гриб? — незнакомец пятерней убирает волосы со лба и двигает табурет к парню в растянутой майке с олимпийским мишкой, который то ли уже прикорнул, то ли всего-навсего задумался. — Чего? — он не поднимает глаза. Лишь тупым взглядом пялится куда-то в пустоту. — Ленин писал Плеханову, что объедался грибами и чувствовал себя изумительно. — И что? — А ты что, не знал, что если есть много грибов, то можно стать грибом? — Нет, — безучастно отвечает собеседник. — Грибы в процессе того, как они потребляются людьми, вытесняют в этих самых людях их личность, и они сами по себе становятся грибами. — Парень в полосатой кофте вновь убирает со лба спадающие на глаза волосы, при этом чуть дергая головой как бы помогая, а затем закуривает и продолжает. — В трудах Николая Федоровича Федорова, и в частности его книге «Философия общего дела», постоянно говорится о грибах и о том, что они обладают какой-то неизученной нематериальностью, понимаешь? — Ну. — Также эту линию возможно прослеживать и в работах Циолковского. И, в частности, даже Попов обратил внимание, что грибы обладают какими-то определенными радиосвойствами. Не зря же до сих пор говорят, что грибы больше всего притягивают к себе радиоактивность, — парень прочищает горло, подгибает ногу под себя и выдыхает дым. — И почему, ты думаешь, не рекомендуют собирать грибы? Потому что грибы всегда, говорят, радиоактивные, не надо их собирать. Это их единое свойство. Парень с олимпийским мишкой нетерпеливо встает с места, у стола опрокидывает стопку Рояля, и выходит прочь из кухни, нечленораздельно ругаясь про себя и задевая облупившиеся косяки. Незнакомец чуть поник и перевел взгляд на Андрея: — Слушай, а колес у тебя нет? — Не, — еле заметно улыбается Дельфин. — Ты мне лучше расскажи, что там с Лениным? — Да ничего особенного. Мухоморов наелся да и в гриб превратился наш вождь революции. — Про радиоволну забыл добавить. — Тоже знаешь Курехина? — незнакомец расплывается в хмельной улыбке. — Ну конечно. И личность человека потихонечку вытесняется. — Личностью мухомора! — смеется собеседник. — Замечательная вещь, замечательный человек. — Ленин или Курехин? — Как мы уже выяснили, — трет глаза от попавшего дыма, — Ленин не человек, так что твой вопрос отпадает. А Дельфину и добавить нечего. Вернее, некий ответ крутился в его голове, но пока он его формулировал, незнакомец протянул руку: — Найк. — Дельфин. — Дельфин, где твоя русалка? — самодовольно лыбится новый знакомый. — Там же, где и твои кроссовки, — язвит в ответ Андрей. Парень ведет бровью, отворачивается в усмешке и мурлычет в такт разрывающейся из гостиной гитаре. Он сидит теперь нога на ногу, ладонью подпирает подбородок, чуть щурит глаза. Полоски на кофте отдают Дельфину рябью, отчего немного даже укачивает, но Андрей списывает это на шмальный кумар. Тело Найка странное: долговязое, очень расслабленное, будто бы он уже и так под колесами, но на деле же просто пьяный от синьки, не более. Он потряхивает ногой в истоптанном кеде, на кеде дырка, а через эту дырку виднеется синего цвета носок. — А ты что, реально путча испугался? — вдруг выдает новый знакомый. — Не то чтобы, — пожимает плечами Андрей и машинально цепляет ногтем указательного пальца заусенец большого, — просто не люблю все эти активные движения. — Ну и зря, — зевает тот. — Сейчас-то самое время. — Так а ты что, сам там был что ли? — Не, — прыскает Найк, — дела поважнее нашлись. — Ну и чего ты тогда? — закусывает подцепленный заусенец Дельфин. — Пока сам на броневике не попрыгаешь — твои слова нулевые. — Да это я так, — потягивается собеседник, — проявляю активную гражданскую позицию. Затем парень поднимается с места, напевая Цоевское «Перемен требуют наши сердца», ногой в рваном кеде валит табурет на пол и удаляется из кухни в гостиную. Через минуту до Андрея доносятся пьяные завывания гостей под гитарный бой «Перемен». Он не спорит, Цой жив и все такое прочее, но излишний шум сдавливает его виски и перекрывает воздух. Из-за него усиливается потребность также, как и все остальные гости, накинуть стакан спирта либо же принять пару доз чего-то приятного. Но отхода от подобных приходов убивают все желание вновь и вновь возвращаться к этому. Ведь даже Олень присел на хмурый уже достаточно плотно. Иногда он перестает напоминать человека, но все еще не совсем потерял себя самого, а это главное, чему стоит радоваться. Вообще сегодня планировалось прогнать пару треков «Дубового Гаая», но Олень с Гансом ужалились чуть ли не в момент того, как зашли в квартиру, а Мутабор и Макс Фофан приняли на грудь по сто пятьдесят крепкого и захотели позвать девчонок. Девчонки позвали с собой друзей, те захватили еще пару, а потом все как-то по-свойски, без разбора начали приходить. И двухкомнатная брежневка набилась под завязку. Теперь деться некуда, остается щурить глаза или наблюдать за сосредоточившимся на дыре в полу незнакомом парне, что укололся хмурым несколько минут назад и теперь уже был явно не здесь. Становится жарко, не хватает воздуха. Дельфин зубами расковыривает заусенец большого пальца правой руки до крови и в момент, когда чувствует ее привкус, поднимается с табурета и бредет до своей спальни с надеждой прилечь. Но спальня уже занята: длинноволосый парень вжимает короткостриженную девушку в панцирную кровать, жадно целует, та тает под ним и обнимает руками за шею. Андрей хлопает дверью комнаты и краем глаза глядит в сторону гостиной, где уже все раздухарились настолько, что сам воздух стал тяжелым и наэлектризованным. А вот в ванной ожидаемо никого. Парень садится на бортик ванны, шумно вздыхает и умывает лицо холодной водой умывальника. Никогда не угадаешь, с каким настроением проснешься сегодня. Вчера он был деятельнее обычного: что-то весь день рисовал и писал стихи, а сегодня его будто бы ударили тяжелым мешком картошки по голове, и вся деятельность на этом завершилась. Мысли путаются, а руки погрязли в треморе. Какая разница, принимает он что-то либо же сидит на тусовке практически чистым, если все равно хуево так, что в носу начинает покалывать от подступающих слез обиды и злости на самого себя. В последнее время его по-странному мажет от самого факта его существования. И это все ощущается словно тот самый бэд-трип, который бывает от вещества, согретого на ложке. — Занято, — раздраженно бросает Дельфин, когда слышит, что дверь за его спиной открылась. — Слушай, я тут лягу, лады? — Найк протискивается с где-то найденным ватным одеялом в руках. — Не видишь, здесь уже забито? — Брат, меня рубит страшно, дай я в ванне тихонько лягу. — Кровать есть, — цедит парень. — Да там Тёма уже завалил чиксу, так что, извиняй, осталось только это местечко, — одеяло бухнулось в ванну, а вошедший полез через борт, обтирая кеды о серую Дельфиновскую футболку. — Только вот я уходить не собираюсь. — Да ты мне не помешаешь, — парень в сотый за вечер раз мотает головой, чтобы согнать челку с глаз. — Только это, Дельфин, не шуми особо. — Меня Андрей зовут, — играет желваками в ответ. Он мог бы устроить кипиш, выгнать всех нахуй из своей же квартиры, где ему сейчас по обыкновению не находилось места, но сил на выяснения не осталось. — Приятно, Андрюха, — на зевании выдает Найк. — Нет, я Андрей. Теперь Дельфин уже сам раздухарился, как и все те в гостиной. То ли это новый знакомый принес с собой тот воздух, то ли он окончательно на сегодня выдохся. Найк цокает и поднимается на локте, полминуты молчит, смотря парню в затылок, а затем спрашивает: — Ты чего в напряге? — Заебался я уже, — выдает он. — Да выгони ты их всех нахер. — Не хочется скандала. — О каком скандале ты хоть говоришь? — заливается Найк. — Ты видел всю эту шоблу, что там песни горланит? Пусть валят во двор соседям твоим концерты устраивать. — Да ладно, — чешет затылок Андрей и чуть обмякает в своем бессилии перед ситуацией, — поздно уже. В туалетной комнате смыли воду, а новый знакомый заулюлюкал что-то про гостеприимство и поддержание командного духа, затем присел рядом на бортик ванны. — Хочешь, ты тут ложись? — он тычет пальцем плечо парня. — А я пока пойду разгоню этих горлопанов. — Сиди уже, — шмыгает носом Дельфин. — Просто усталость навалилась какая-то. — Отхода небось? — Да какой, если бы. Просто знаешь вот это ощущение, когда тело в один момент становится сначала до безумия легким и невесомым, а потом таким тяжелым, будто упал под поезд в метро, и тебя больше никто не сможет собрать. Найк кивает головой, потом начинает что-то рассказывать про Мамардашвили и его тождественность мышления и бытия. Он определенно точно хочет как-то вплести это в последнюю фразу, произнесенную Дельфином, но будучи до автопилота пьяным, сделать это практически нереально. Парень только лишь много ругается, часто приводит какие-то доводы в отношении такой философской теории, но при этом ни одного раза так и не завершает свой монолог логически. — Ну ты понимаешь, да? — Найк вскидывает брови в попытке раскрыть свои слипающиеся глаза. — Вот эта вся тема про сознание вслух. — Да понял я, понял, — заулыбался Андрей. — А чего у тебя зубы такие белые? — прищуривается парень. — Да здравствует мыло душистое, и полотенце пушистое, и зубной порошок, — прыскает в ответ он, на одно лишь мгновение машинально закатывает глаза и чуть отклоняется от собеседника из-за этого близкого расстояния. — И густой гребешок! Найк ржет, словно этим смехом хваля себя за хорошую память на Чуковского. Затем тут же валится спиной в импровизированную койку, смешно бьется головой, кутается в одеяло и бормочет, одним глазом глядя на Дельфина: «Мы еще продолжим наш разговор». Андрей хмыкает в ответ. Его улыбка сходит с лица, как сходит с души то напущенное случайным собеседником веселье. Квартирный гул не утихает еще несколько часов. Все это время парень будто бы медитирует под бархатное дыхание наконец заснувшего Найка и парад капель, падающих из крана. Будто эти капли хотят вырваться наружу также сильно, как и он сам. Только они сейчас капнут на раковинное дно, затем скатятся по водостоку и на волю, а до его водостока просто так рукой не достать. Хоть плачь, хоть матерись, хоть кусай губы и ковыряй заусенцы до крови.