i’m dead but that’s ok

***

Чуя чувствует, как постепенно ломается, а после ухода Дазая из мафии и вовсе становится не способным контролировать себя: свою способность, свой гнев. Мори видит это и предлагает Накахаре отпуск. Накахара уходит из Портовой мафии и ему становится ещё хуже. В бреду он вспоминает про Дазая, про то, что закончилось, не успев начаться. И почему именно эта многоличная скумбрия. Он и сам не понимал. А ведь все его проблемы начались именно с Дазая Осаму. Всё началось именно с Портовой мафии, с Исполнительного комитета, с Двойной Чёрной. Ещё тогда.

***

Дазай целует рыжего в шею, щёки, мягко касается плеч, и в ответ сжимают его толстовку. Он продолжает, касается его лица и вновь берёт за подбородок. Накахара глубоко выдыхает, потому что он обхвачен в чужие тёплые объятия. Его медленно отпускает после панической атаки и несостоявшегося суицида Осаму, чьим свидетелем он стал. Изводитель верёвок (так его в будущем назовёт Куникида) поднимает холодный взгляд на юношу, у которого на ресницах скопились слёзы. Он помнит Накахару Чую с яростной искрой в небесно-голубых глазах, с оскалившейся улыбкой и высокомерным, нахальным поведением. От того Чуи осталась лишь копна рыжих волос да шляпа. И виноват в этом Осаму. — Успокойся. Уже через минуту таких вот «гляделок» друг другу в глаза, Накахара отпихивает японца от своего лица, хмурится и поджимает губы. От ощущения, что все его кости ломает, по щекам дорожкой стекаются слёзы. Сердце колотиться в груди, а его самого ломит, хоть и кажется, что буквально выворачивает наизнанку. И Осаму видит и прекрасно понимает, потому что сам через это проходил. Но это не вызывает у него ровным счётом ничего. Ему плевать, а попытки успокоить юношу напротив, это скорее подавить свои погнанные желание. — Почему ты пытаешься умереть? Тебе разве не страшно? — Чуя смотрит на него, на душе скребут кошки, а Осаму хоть бы что. — Человек боится смерти, но в то же время его к ней влечёт. Она не перестаёт быть продуктом потребления как в реальном мире, так и в художественном. Это одно из событий в нашей жизни, от которого не сбежать. Поэтому я так стремлюсь к ней. — губы кривятся в нахальной улыбке. Дазай не живёт — он просто существует, а смерть для него словно пощёчина, приводит в чувство, заставляет сердце биться и чувствовать себя живым. Это успокаивает его. Но одно не даёт покоя, кажется он плохо влияет на Чую со своей любовью.

***

Третий день, как Чуя не пил антидепрессанты. Третий день, как его ломало, как наркомана. У него в глазах всё плывёт; ему плохо, и он уже не понимает от чего: от того, что он вот такой вот никому не нужный и поломанный сидит у себя в хате, или от того, что Дазай вместе с собой забрал все имевшиеся таблетки, кроме пластинки слабых обезболивающих, и бутылку вина. Красного сухого. Глаза просто косятся в сторону, всё двоится и даже троится, и он тяжело дышит, ставит перед собой перебинтованные худые руки. Его штормит, и кажется, способность действует сама по себе, от этого становится только хуже. Парень со вздохом откатывается на спинку дивана и утирает нос. Он себе места не находит, то садится, то встает, то кругами ходит: и мысленно понимает, что это только начало ломки. Его длительной предстоящей ломки. Тот прижимает руки к лицу и вновь садится на пол, слегка пошатывается. Мышцы попросту сводит и он тяжело дышит, чувствуя, как собственный вес обнуляется. Он вялый, но в тоже время сидеть на месте от ощущений не может. Комната в глазах уже перестаёт казаться реальной, Чую кидает то в жар, то в холод, и тот растирает, стараясь разогреть себя, собственные плечи, которые были в вязанном тёплом черном свитере. Блевать тянет от своего вида, но это ещё далеко не самое худшее, что происходит с ним сейчас. Разум систематически предлагает Мистеру Модной Шляпе закурить, вновь взяться за это дело, и это так манит. Чувство того, что сейчас это ему необходимо обволакивает, причиняя больше боли. Это не пройдёт, а сигареты, который Осаму также, как и таблетки забрал, не появятся из ниоткуда. Из последних сил парень вновь плюхается на диван, ворочается и хватает с тумбочки телефон. В дрожи набирает чужой номер, и от того, что пытается вспомнить заветные цифры, голова болит ещё сильнее и интенсивнее. — Дазай… приезжай, пожалуйста... — Накахара даже не знает, туда ли он вообще позвонил, взял ли Дазай трубку, но становится настолько плохо, что телефон выпадает из рук, а тяжёлое дыхание гулом отдаётся в разуме. Раздавшееся в телефоне, что был откинут на пол: «Чуя? Подожди, сейчас приеду!» — дали ему мимолетную надежду. Но лишь на пару мгновений, пока его снова не скрючит и он не прижмёт к себе колени, откатит голову назад и не начнёт задыхаться. Воздух для него был слишком тяжёлый, а по рукам кажется уже заскользила кровь — порча активируется сама собой, заставляя парня дрожать, тяжело глотая воздух. Чуе плохо, и Чуя знает почему. Из всех людей, которым он мог позвонить, он выбрал именно Дазая. Того, кого просил больше не приходить. Того, кто сделал его жизнь такой. И Дазай вправду приходит, а в голове у него — как помочь рыжему. И это не просто просьба Мори присмотреть за ним — бросив все дела в Детективной агенстве, это так, к слову —, а пожалуй, самое чистое побуждение самого Дазая. И сейчас ему не всё равно. — Всё будет хорошо. Просто немного потерпи, Чуя. У Чуи в голове — образы жестокой расправы, тело, лежащее в крови, — и воображаемый косяк во рту. Он издаёт ели слышное шипение, прежде чем открывает рот, в попытке что-то сказать, но прикусывает губу, даже не понимая куда мечется его взгляд: куда-то в чистую белую рубашку Осаму или в этот чёртов пол. И неожиданно что-то охватывает его разум. Его резко бросает в жар, а Дазай летит вниз, на пол. Его руки сжимают чужие плечи, его губы дрожат в неясной эмоции. Он пытается задушить Осаму, сделать ему также больно, как он сделал ему. Чуе страшно, чертовски страшно, и он не понимает что творит. Он, кажется, слишком слаб, чтобы нормально оказать сопротивление тому, что Дазай успел схватить его руки и зажать их.

***

Дазай отчайно стучит в тёмно-бардовую дверь, чуть ли не вышибая её с петель. Руки его мелко подрагивали от волнения, наполнившего его некогда чёрствую душу. А ведь Мори просил, он просто попросил его приглядеть за Чуей, совсем немного. Осаму явно был уверен в том, что хозяин квартиры будет вовсе не в состоянии в принципе встать с кровати, а о том, чтобы открыть дверь речь кажется и заходить не может. По этой причине, уже через пару секунд он сам открыл её (парень знал о том, что запасной ключ всегда лежит под ковриком у входной двери), осторожно входя внутрь и оглядываясь. На полу — разнообразное множество всего того, чего могло быть — шприцы, таблетки, бинты, разного рода дрянь и порошки. Они, кажется, валялись всюду, куда Дазай направлял свой взгляд. Шторки были плотно задёрнуты, не позволяя тёплым солнечным лучам попадать в помещение. От тьмы, нависшей в квартире хоть глаз выколи. Осторожно пройдя вглубь единственной комнаты в квартире, Дазая небрежно и быстро осмотрел помещение, обходя весь мусор стороной, подошёл к дивану, на котором лежал собственной персоной рыжий. Его кожа в темноте кажется безумно бледной, сам он весь исхудал, а рыжие волосы кажется выцвели, больше не режа глаза Дазаю. Осаму опускается на корточки у самого лица Накахары, пока сердце бьётся, заставляя его почувствовать себя в кои то веки живым, прямо как тогда, глядя на Чую. Его Чую. Не того самого, не того Чую, которого он так сильно любил. Его Чуя где-то там далеко, погрязший во мраке своего собственного сознания. А ведь Дазай сам довёл его до такого состояния. Накахара выглядел помято, откровенно говоря — плохо. Судя по тому, что он был в бежевом свитере, испачканном в собственной крови, когда в комнате и на улице было достаточно тепло, его неплохо так знобило. Парень мелко дрожал и рвано дышал с приткрытым ртом. Его некогда живые голубые глаза словно остекленели и уже «привычно» покраснели, омертвились. Осаму тяжело вздыхает, беря себя в руки. Он некрепко сжимает чужую руку в своей, а взгляд его падает на лежащую на полу пачку от таблеток. — Если ты собирался умереть, то это тебе не поможет. Хоть бы наркоту взял. — произносит Дазай спокойно, словно наставлял ученика. Но нихера ему было не спокойно, он просто не знал, что ему следовало сказать, он не знал, как следовало себя вести. Но он точно знал, что его сердце бьётся где-то в грудной клетке, отчаянно надеясь на что-то, чего сам Осаму не понимал. Такой вид парня заставлял чувствовать себя тошнотворно плохо, да и вообще, лучше бы сейчас на диване в таком состоянии лежал он, а не Чуя. А Чуя лишь тупо расплылся в дёрганной улыбке. — Эй, я просто попробовал. — бывший участник Портовой мафии попытался посмеяться, но в итоге выдавил из себя лишь хриплый кашель. — А вообще… я.. Знаю. — Дазай вопросительно смотрит на него, чувствуя, как к горлу подступает ком. — …это снотворное. — Чуя… ты чего удумал? — горе суицидник боялся лишь этого. До него доходит, с какой целью Чуя пил снотворные. — Эй! Нет! Чуя, так просто ты не откинешься. Ты… Блять… Я помогу тебе завязать! Слышишь? Обещаю. Эй! Накахара Чуя! Ты меня слышишь? Попробуем ещё раз! Будешь жить со мной, понял? Эй! — Помолчи немного… Голова болит… Даже когда его берут за щёки, Чуя не сводит довольного, но такого болезненно пустого взгляда со своего напарника. Он впервые видит на его лице такое растерянное выражение, и это заставляет его слабо улыбнуться. — Интересно, что чувствует Дазай? Чувствует ли он себя живым? Чувствует ли он страх? Дазай напуган. Он не знает, как ему стоит действовать, когда хватка холодного Чуи заметно слабеет, пока его руки вовсе не опускаются и не ускользают из собственных рук Осаму. Тело становится холоднее, а разум мякнет прямо на диване. — Чуя! Нет! Смотри на меня! Пожалуйста! Солнышко! Не закрывай глаза, я здесь. Посмотри на меня! Чуя!.. — в панике говорит Дазай, поднимая исхудавшее тело с дивана и опускаясь прямо с ним на пол, устраивая на коленях. Накахара ели дышит, опаляя сердце своего бывшего холодной кровью. Веки медленно закрываются. Он слишком поздно заметил, слишком рано прикоснулся к нему. Он сломал его. Собственными руками загубил.