её душа

I don't ever wanna leave

I'll watch you sleep

And listen to you breathe

I don't ever wanna leave

I'll watch you sleep

Тёплый свет прорывается через окна, осыпает янтарём лакированную древесину и уветливо бликует на прядях цвета каштана, что беспорядочно разметались по поверхности столешницы. Заглянувший с улицы ветер рьяно треплет ниспадающие кончики, ласково ерошит пушистые и до невозможного длинные ресницы. Он делает всё то, что не может позволить себе Джисон. По-крайней мере, не здесь и не сейчас. Противное дребезжание звонка привносит с собой гулкий топот растекающихся по кабинетам учеников и спешащих из учительской преподавателей. Приходится вставать, игнорируя слегка дрожащие после прошлого вечера ноги. Минхо везёт - её парту закрывают вытянувшиеся по струнке одноклассники, поэтому ровно до переклички она не поднимает голову. А когда все же делает это под напутственный тычок под бедра - совсем не выглядит так, будто проспала всю отведённую под обед перемену. Даже пряди ведь не спутались, когда как Джисон постоянно вычёсывала колтуны из своих отстриженных под каре волос. И не было следа от случайно пущенной в дрёме дорожки слюны, на которую так любила с широкой улыбкой во все тридцать два указывать Минхо, заканчивая нахальным и сбивающим с толку тыканьем в совершенно разные участки пухлых щёк. Время течёт категорично медленно под унылые объяснения очередной темы, что даже в учебнике кажется более понятной, чем когда вылетает из уст не слишком-то почётного среди школьников старика. Зато когда Минхо едва заметно для остальных поворачивает голову в сторону той, что для всех вокруг навсегда останется лишь её лучшей подругой и никогда кем-то больше, время ускоряется во сто крат. Она как обычно не сосредоточена на уроке - всё равно потом нагонит всё пройденное и сдаст даже лучше заучки Джисон. Минхо заговорщически стреляет глазами вниз, и когда Джисон опускает взгляд туда - неизбежно покрывается румянцем, спешит уткнуться взором обратно в зелёное полотно доски. Невыносимая. Она беззвучно хихикает в ладонь, прежде чем убрать телефон в карман длинной юбки, напоследок едва слышно шкрябнув подвеской в виде кота по поверхности парты. Джисон видит это периферийным зрением и на автомате тянется ладонью к бедру, сжимает в ладони сплетённого из бисера хомяка, фурнитурой прикреплённого к прочной черной нити, на которую были нанизаны фисташковые бусины. И плевать, что они выдернули эти подвески из разных наборов парных украшений. Плевать стало еще в тот момент, когда Минхо с мелькающими под ресницами искрами указала на эти самые безделушки во время их прогулки под полупрозрачным шлейфом персикового из-за заката неба. И тем более плевать на то, что после очередного дребезжащего по всему зданию звонка Джисон обнаруживает на полях тетради целый легион кривых сердец - она ведь уже даже руку из-под них не протянет, затопили безвылазно. Остаётся только растерянно проморгаться, пока перед замыленным взглядом не появится смешливо растягивающая уголки губ и никогда не заставляющая ждать любовь. Её любовь. Только её. Не того соседского мальчишки с прилизанным и едва ли достающим до бровей горшком на голове, которого исправно зазывают родители Минхо в гости с надеждой, что их дочь сможет найти свою судьбу поблизости. Им ведь невдомёк, что любимое её занятие - плести жидкие косички из непослушных, отдающих пряной медью на солнце, волос. И даже не того задиры из параллели, что смел самым безобразным образом думать, что в Минхо, прямой и стальной, словно стержень, с чужаками, он смог угадать родственную душу. Этот дурила попросту не знает, насколько солнечно она улыбается в самые дождливые дни, пока, накрыв их обеих своей курткой, тянет за собой в укрытие. И уж тем более не тех парней, что в белый день, едва ли не сбивая друг друга, мчатся оставить на её парте любовное письмо. Вот только, загляни они вдруг под парту - обнаружили бы выцарапанное ключами на гладкой древесине сердце, внутри которого ютились их имена. Она, такая многогранная, манящая, запретная - только для Джисон. И ради неё. Ведь это ради Джисон она скидывает рюкзак на землю и подворачивает рукава своей мягкой кофты, чтобы дать отпор обидчикам. Забывает постоянно, что её душа и сама любого порвёт за свою любовь. Оттого и пялится удивлённо, прижимая ладонь к кровящей губе, когда Джисон припечатывает одного из парней к неаккуратной кирпичной стене. А в другое мгновение уже задушенно смеётся, пока Хан, со страхом оглядываясь назад и крепче сжимая покрытую иссохшимися бурыми разводами ладонь, бежит прочь. И ведь это для Джисон Минхо теперь улыбается сквозь боль в разбитой губе; почти на всю улицу кричит о том, что свистеть со сколотым зубом получается даже лучше, а затем просто выдыхает и недоуменно ойкает, когда свист не удаётся. Только ради неё одной через пару дней сбегает из дома, узнав, что родители хотят вернуться на родину. Сжимает в объятиях как можно крепче, смаргивает злые слёзы на карамельного оттенка кожу. Клянётся не отпускать, пока у её души не иссохнут влажные дорожки на раскрасневшихся щеках. А затем - пока не увянет сакура, которую они вместе посадили у дома Джисон прошлой весной. И Джисон ей верит. Не может иначе, ведь Минхо всегда сдерживает обещания. А под утро Хан прислоняется ухом к внешней стороне телефона, нервно наматывая на палец свисающую с него подвеску с розовыми бусинами. Вслушивается в едва булькающий помехами с той стороны диалог. Не может не ткнуть гневно в покрытое растяжками бедро, когда узнаётся, что Минхо не так всё поняла - родители всего лишь хотели навестить оставшуюся в Корее родню, а не уезжать насовсем. Даже не сдерживает себя от того, чтобы опрокинуть на кровать едва успевшую повесить трубку Ли. Безудержно улыбается, целуя куда придётся под полный нежности и, наконец, спокойствия взгляд. – В целом, получается, я не соврала. – Зато понервничать заставила. Я вчера целый океан наплакала, а все зря в итоге. – Ну почему зря, – Минхо убирает выбившуюся медную прядь за ухо. – Зато я увидела, как сильно ты меня любишь. Мало кому может повезти встретить человека, который готов наплакать целый океан ради такой дуры. Я явно самая удачливая и счастливая. – И вправду дура. – Джисон расслабляет руки, опадая в ожидающие объятия. – Я тебе каждый день о своих чувствах говорю, а ты слезам веришь. – Я и словам всем твою верю. Не зря ведь ты моя душа. – Тёплая ладонь опускается на макушку. – Чувствуешь за нас обеих, когда я уже не могу. Говоришь то, о чём я думаю. И плачешь за меня. Вместо меня. Джисон молчит о том, что прекрасно знает о том, как кристаллы слёз её любви в бессильном вчера расцветали прямо на мягкой карамели. Позволяет ей быть сильной, потому что так она цельнее в своей вере в безоблачное завтра. И не молчит обо всём остальном. продолжает говорить, озвучивает каждую случайную мысль, пока непривычно тихие и усталые ответы не сменяются сопением. Всматривается в точёные черты лица, лишённые сейчас привычных ярких эмоций. Вслушивается в замедлившееся дыхание. Накрывает их обеих покрывалом, защищая её утренний сон от треплющего занавески ветра. Кладёт ладонь на сердце и эгоистично радуется тому, что оно бьется синхронно с собственным. И мечтает поскорее увидеть, как зацветёт их сакура. Распустится самыми прекрасными лепестками. Нежными, как мягкие фарфоровые ладони её любви. Яркими, как сумасбродная улыбка Минхо, когда она летит с пригорка на велосипеде, бесстрашно отпуская руки с руля, а Джисон вопит с багажника. Завораживающими, как глаза, в которых вселенных не счесть - Джисон уже оставила попытки, предпочтя просто любоваться ими. Она обязательно расцветёт. И они останутся. Останутся, что бы это ни значило.