Часть 7
7 июня 2026 г., 19:29
— Погоди! — Аугуст вскинул руки, пятясь. — Я не враг. Я пытаюсь помочь. Я...
Дубина со свистом разрезала воздух в опасной близости от его виска. Аугусту еле хватило сноровки, чтобы вовремя пригнуться, широко распахнув глаза, он неловко отшатнулся в сторону и упал на колено. В глазах женщины, которая уже замахнулась на него снова, не было ни капли сомнения или терзаний совести, Аугуст видел лишь животную решимость матери, защищающей своего детёныша.
— Каталина! — тонкий, надтреснутый голос, в который были вложены остатки сил, прорезал тишину, и дубина замерла в воздухе.
— Не двигайся! — бросила она, даже не обернувшись, продолжая держать Аугуста под прицелом мрачного и недоверчивого взгляда. — Ты едва дышишь, не трать воздух.
— Сестрица... Н-не нападай на него! Это он п-помог мне выбраться... — Тэа закашлялся, и в его кашле слышалось неприятное влажное хлюпанье, которое заставило Аугуста съёжиться и похолодеть от страха за чужую жизнь.
Женщина ни на мгновение не собиралась опускать своё оружие, но взгляд её убивал не меньше. Он прошёлся, горя отвращением и ненавистью, по его инквизиторскому облачению, по измятому корешку молитвенника, выглядывающему из кармана, по кресту, ходящему ходуном поверх его груди, тяжело вздымающейся от напряжённого дыхания, пока не остановился на руках, которые Аугуст держал открытыми ладонями в знаках мира. И в этом яростном взгляде инквизитор ясно увидел человека, который просчитывает и взвешивает каждую деталь его одеяния и каждую крошечную эмоцию на его лице и который, наверняка, слышал уже слишком много лжи, чтобы верить ещё хотя бы одному чужому слову.
— Инквизитор... — произнесла она, и это слово в её устах прозвучало грязным ругательством. Аугуст ощутил его ледяной пощёчиной на своём лице. — Помог тебе сбежать... Ты слышишь, что говоришь, Тэа? Ты должно быть бредишь от лихорадки.
— Я... я сам сначала не очень в-верил... Но это так.
— Ты что мало за свою жизнь легко доверялся людям, которые тебе просто по-доброму улыбнулись? — проговорила женщина с самой горькой усмешкой, которую Аугусту только доводилось видеть. Тэа ничего не вымолвил в ответ.
Инквизитор по-прежнему стоял на коленях в прелой листве и молчал, понимая, что сейчас любое слово может обернуться против него. Женщина не была похожа на Тэа — в ней не было его мягкости, его хрупкой нежности, его способности смотреть на мир сквозь последние искры надежды даже тогда, когда тот отворачивается от него.
Она была старше своего брата лет на десять, крупнее, с грубыми руками и тяжёлым взглядом из-под хмурых бровей. В ней не было нисколько изящества, которым тело Тэа было буквально пропитано даже тогда, когда его движения сковало от синяков и изодранных ран. Но всё же что-то в ней напоминало Тэа. Он чувствовал в них обоих одинаковое упорство выстоять перед угрозой и отчаянное желание выжить.
— Меня зовут Аугуст, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я только закончил университет и был направлен на первое задание по службе в этот город. Тэа был моим первым... — он сделал паузу, не зная, какое слово подобрать, — ... пленником. И я клянусь на Библии своей матери, что последним.
Она снова смерила его ядовитым взглядом, постукивая опущенной дубиной себе по бедру, но не намереваясь подпускать чужака к своему брату.
— Ты знаешь, что бывает с теми, кто помогает осуждённым, сбежавшим с казни?
— Я знаю, — сказал Аугуст, удивляя самого себя отсутствием дрожи в голосе и тем, что не отвёл оробевшего взгляда. — Знаю лучше вашего. Я двенадцать лет учился именно для того, чтобы знать это.
Каталина ещё явно собиралась продолжить спор, но Тэа за её спиной жалобно заскулил.
Женщина тут же опустилась на корточки рядом с ним, торопливо проведя руками по телу брата, проверяя раны, и её лицо стало жёстче от того, что она там обнаружила. Тэа слабо пожал ее запястье.
— М...мы должны уходить... Пока охотник не очнулся.
— Знаю, — она ответила коротко, по-деловому, но пальцы её ненадолго накрыли его руку с нежностью, которая, похоже, существовала в её бойком теле только для него. — Потерпи ещё чуть-чуть, малютка.
— Я могу помочь вам вести его, — Аугуст медленно поднялся с колен, отряхивая налипшие листья с плаща, но стараясь не двигаться слишком прытко, чтобы не навлечь на себя новый свирепый удар.
Когда Каталина выпрямилась и повернулась к инквизитору всем телом, в глазах её уже не было той первобытной ярости, но вместо неё на лице читалось трудно преодолимое недоверие.
— Он рассказывал тебе обо мне? — спросила она.
— Он говорил о сёстрах, но успел поведать не слишком многое. Тэа хотел рассказать больше, чтобы я смог выбрать другую дорогу...
— Что ж. Ты явно выбрал неправильно.
— Иной выбор значил бы, что мне придётся оставить его. Он так сильно ранен... Он не выбрался бы один. Я просто не смог...
Несколько секунд женщина молчала, будто ощупывая его ответ со всех сторон так же, как только что ощупывала раны брат.
— Он это умеет, — сказала она наконец, и в её голосе через недовольство и недоверие снова повеяло теплом. — Тэа умеет найти в человеке слабое место. Не со злым умыслом, конечно. Он просто такой. Умеет проникать под кожу через ту трещинку, где человек уже надломлен. — Она посмотрела Аугусту прямо в глаза. — Ты это понимаешь?
— Понимаю, — нисколько не колеблясь ответил Аугуст. Он уже чувствовал сердцем то, что женщина только что обличила в слова.
— И всё равно?
— И всё равно. Я пойду с вами.
Она только хмыкнула с нечитаемой эмоцией, снова поворачиваясь к Тэа, к его закатившимся глазам и испарине на лбу.
— Мне это не нравится, — проговорила она, искоса поглядывая на Аугуста, пока помогала брату аккуратно встать на ноги. — Ни ты, ни твоя сомнительная история, ни твои намерения, которые я не могу прочитать. Но у меня нет выбора, я не дотащу его одна. Раны просто отвратительные, ему срочно нужно попасть в безопасное место. — Свободной рукой она подняла дубину на плечо с такой привычной лёгкостью, словно это была часть её тела, а второй придерживала юношу за талию. И хоть она всё же подпустила Аугуста к ним двоим, но тяжело насупленные брови явственно передавали все её потаённые чувства.
Шли они долго. Каталина выбирала путь почти не глядя по сторонам. Казалось, она следовала по памяти тела, будто знала каждый корень и каждый поворот этого леса, как родной двор за домом. Пока они оба делили тяжесть ноши поровну, это очень замедляло их, поэтому Аугуст настоял самостоятельно нести Тэа на спине. Изо всех сил он отмахивался от зудящих мыслей о тёплом дыхании на своей шее, теперь даже чаще и горячее, чем оно казалось ему в начале пути. Близость красивого, но искалеченного юноши терзала его сердце одновременно жалостью и жаждой прильнуть к нему сильнее.
Сестра Теа не разговаривала с ним. Лишь однажды, когда Аугуст оступился на скользком мху и едва не упал, она обернулась с такой быстротой, что тот сразу понял, что женщина ни на мгновение не теряла бдительности и следила за каждым его движением и непривычным шорохом.
— Держи его крепче, святоша, — бросила она. — Не то спущу с тебя шкуру живьём за ещё один синяк на его теле! И даже молитву над твоим останками не прочитаю.
Жестокие слова из уст женщины заставили его поёжиться. Хоть он и не верил, что она в действительности была способна на такое зверство, но всё же беспощадность её мыслей не могла не пугать его. Он весь путь всё обдумывал, что же сделало молодую женщину такой свирепой и жёсткой.
Тэа время от времени что-то шептал ему прямо за ухом. Слова его были совсем невнятными, скорее обрывками сна или бреда, которые Аугуст уже и не пытался разобрать. Достаточно было просто чувствовать его прерывистое дыхание и знать, что он всё ещё цепляется за жизнь.
Уже глубже в лесу тропы становились слишком труднопроходимыми и его спина изнывала от усердия и чужого веса, но он упрямо передвигал ногами, придерживая юношу под мягкие бёдра. Хотелось пить, хотелось хотя бы иметь свободную руку, чтобы промокнуть раздрадающие струйки пота, стекающие по вискам и цепляющие щёки. Просить о таком Каталину не представлялось возможным, как и не было никакой возможности отпустить Тэа, чтобы размяться или остудить лицо.
В совсем далёкой глуши, где деревья стояли так плотно, что свет пробивался к ним совсем скупыми полосами, женщина вдруг остановилась и прислушалась. Аугуст тут же врос в землю позади неё, не смея произвести и шороха.
— Похоже, всё спокойно. Следуй за мной.
Аугуст не сразу заметил хижину, которая так умело пряталась среди широких стволов, бугристых корней и поросшего мхом камня. Она была словно частью леса, выросшая сама собой, без человеческого усилия.
Двери поддались со слабым ворчливым звуком, как будто петлям давно не хватало масла.
— Клади его сюда, да поаккуратней, — Каталина указала на низкое ложе у стены.
Хижина внутри оказалась больше, чем Аугуст ожидал. Видимо, какая-то её часть была скрыта под лесным ковром, как землянка. Внутри сильно ощущался затхлый запах плесени и сушеных трав, заставивший Аугуста задержать дыхание, прежде чем войти.
— Не кривись, святоша. Раньше здесь было ещё хуже.
Он опустил Тэа осторожно, как что-то хрупкое и бесценное. В памяти Аугуста всплыло давно забытое мгновение из детства, которое вторило его теперешним чувствам. То был осенний вечер, когда он маленький ждал на ступенях церкви отца с вечерней мессы. Сентябрь становился непривычно холодным, принося с моря порывистые ветра, и, чтобы согреться, он бродил вдоль храма, считая про себя камни в стенах, которые напоминали ему своей формой морды диковинных существ. Его веселило их рассматривать. На одной из стен было много таких странных камней, и он бежал и бежал глазками от одного к другому, выше и выше, пока не увидел кривое маленькое гнездо на узком выступе арочного окна в колокольне. Птенцы внутри него неистовствовали и размахивали слабыми, ещё совсем растрёпанными крылышками, будто боязно переполошились из-за чего-то.
И когда он опустил взгляд, то увидел причину их паники прямо под своими ногами. Выпавший из гнезда птенец с несуразно выкрученным крылом копошился на стылой земле.
"Ни одно Божье создание не должно оставаться в беде", — помыслил он тогда с той серьёзностью, с какой дети повторяют взрослые слова, иной раз не понимая их истинный вес.
Он снял с шеи платок, что ему повязала мать, чтобы не застудиться, осторожно прикоснулся к птенчику, заворачивая его бережно, как в церкви учили сохранять драгоценную хрупкую реликвию, не давя, не сжимая жадно, не оставляя своего следа. Он забрал птенца домой и выхаживал, пока тот не окреп настолько, чтобы суметь спуститься с его окна. Родители тогда скромно и сдержанно похвалили его, преподнося даже это маленькое доброе дело как очередной христианский урок.
Тонкий болезненный стон выдернул его из воспоминания. Тэа так и не не открыл глаз, но вдруг его рука потянулась и поймала запястье Аугуста. Слабо, почти невесомо цепляясь за его рукав.
— Ты здесь... — прошептал Тэа.
— Я здесь, Ясный Свет. Я рядом и более не оставлю.
Каталина, уже наложив первые целебные повязки и начав хлопотать за маленьким столиком с травами, тут же замерла. Аугусту подумалось, что ему не следовало раскрывать пред ней свою нежность к её братцу, но было слишком поздно. Не оборачиваясь, она заговорила строго, с едва скрываемым напряжением в голосе:
— Слушай сюда, крыса церковная. Не знаю, что творится там в твоей черепушке, но не думай, что любезничая ты одурачишь кого-нибудь в этом доме, — горшок, который она держала в руках, с громким стуком опустился на стол. — Кончай пудрить ему мозги! Тэа теперь под моей защитой, и ты можешь убираться восвояси.
— Сестрица... прошу тебя. Я хочу, чтобы он был здесь...
Ладонь, терпко пахнущая и влажная от разминания трав, легла Тэа на голову и бережно погладила по грязным волосам. Голос, который больше не был направлен на Аугуста, сделался нежным, как материнские напевы.
— Твой разум затуманен лихорадкой и пережитым ужасом, малыш. Тебе больше не нужно цепляться за этого, как за последнюю соломинку. Теперь ты дома.
— Он нужен мне... Он... Я хочу... — юноша разразился новым приступом глубокого болезненного кашля, пугая обоих взрослых. — ... основательно поблагодарить его за спасение. Пожалуйста, сестрица... не гони его.
Лицо Каталины похмурело, как мрачное небо перед тем, как разразиться грозой.
— Будь по-твоему... Пусть сидит, пока я не решу иначе, — она тут же встала и, кинув уничижительный взор на Аугуста, отошла от ложа.
Аугуст медленно поднёс лоскут чистой ткани к юному, страдальчески искажённому лицу, чтобы промокнуть выступившую испарину. Он не знал, чем ещё мог помочь, он опасался произнести хоть звук и разгневать Каталину. Он мог лишь быть рядом и молча молиться за здравие человека, который за считанные дни, похоже, стал для него дороже всех его устремлённостей, его веры, его духа.
За пределами этой землянки для него самого больше не было никакой жизни. Он никогда не сможет вернуться на должность, от которой теперь так явственно воротило его сердце. Он не мог вернуться в тот же город — ему теперь путь только на плаху, за сомнения в догматах, терпимость к мистицизму и более совсем не тайное сочувствие к осуждённому пленнику. Он верно не мог даже более увидеть своих родителей — его действия на службе ясно и громко сказали о тяжкой степени его прегрешений.
— Спасибо... — прошептали потрескавшиеся губы Тэа, заглядывая своими влажными изумрудными глазами прямо в недры инквизиторской души.
Аугуст только нежно улыбнулся ему, кладя свою прохладную ладонь поверх пышащей жаром ладони юноши, ощущая нежность его пальцев и мечтая запечатлеть на них хотя бы крошечное касание губ.
Он быстро отвёл взгляд от их соединённых рук, пока непрошенные скверные мысли не заполонили его разум.
Каталина как нельзя вовремя напомнила о себе.
— Я схожу за чистой водой. Ты останешься здесь и не сдвинешься с места, не выйдешь из хижины без моего ведома и не будешь задавать моему брату вопросов о том, чего тебе знать не положено. И ничего не трогай на моём столе! — фыркнула она. — Не хочу, чтобы ты занёс какую-нибудь заразу в целебные мази.
Аугуст посмотрел на неё и согласно кивнул, без всяческих препирательств. Она в ответ смерила его долгим взглядом, будто желая добавить что-то ещё, но просчитывая в уме, стоит ли. В конце концов её женское сердце явно победило в борьбе с недоверчивым разумом.
— Когда сменю братцу повязки, то покумекаю, чем перекусить... Ещё раз — сам ничего не трогай.
— Даю слово, — сказал он не мешкая с ответом не секунды. — И... Благодарю вас.
Она никак не ответила на благодарность. Только схватила из-под стола деревянное ведро на широкой металлической ручке и вышла за дверь. Аугуст остался со своим прекрасным проклятием наедине.
— Не держи на неё обиды... у неё с детства оставалось всё меньше причин хранить веру, — прошептал уставше Тэа, глядя безотрывно в сторону двери, куда только что вышла Каталина.
— Что же с ней произошло?
— Множество раз с ней обошлись несправедливо. Ребёнком... — хриплые откашливания снова болезненно терзали грудину юноши и слух Аугуста, — ...её гнали от церковных ступеней за попрошайничество. После, когда она стала взрослой девой, её не впускали в церковь за скудный и жалкий вид её платья, за то, что выглядела неподобающе верующему. А после... нам пришлось пережить многое... она до жути крепко стала ненавидеть инквизицию. Крепче, чем цер... церковных праведников.
Кашель усилился, заставляя Тэа несуразно скукожиться на ложе и вжаться лицом в подушку в попытках остановить приступ. Он хватался за израненный бок, на котором вскрывались потревоженные раны, и Аугуст сквозь слёзы начинал снова и снова шептать молитвы. Когда приступы и судороги юного тела угомонились, Тэа повернулся на спину, запрокинув голову кверху в попытках отдышаться. И тут Аугуст увидел крошечные красно-рябиновые капельки крови на его подушке.
— Святой Боже... Ты кашляешь кровью! Нужно срочно вернуть твою сестрицу, твоё состояние явно ухудшается!
— Не уходи... У...умоляю. Если мне и суждено испустить дух, то... то я бы хотел напоследок чувствовать тепло твоей руки.
— Тшшш... тшш, не говори, не трать сил! И тем более не говори таких ужасных слов, мой свет.
— Меня никто прежде не касался с таким теплом... если я умру, нежась в твоей заботе, то буду благословлён.
Сердце инквизитора сжалось, сморщилось и иссохло лишь от мысли, что этого чудесного создания может больше не быть в этом мире. Что на своих собственный руках он будет держать бездыханное, милое сердцу тело и что ему самому придётся отпевать его. Слёзно просить, заклинать, вымаливать, чтобы его грешную душу приняли на небесах, пустили в райские чертоги, подарили умиротворение и упокоение.
Ему самому придётся, задыхаясь от боли утраты и рыданий, копать могилу, холодную яму, куда на своих руках он должен будет его опустить. Отпустить.
— Мой милый... мой дивный... прошу, не оставляй меня! Не вырывай моего сердца, не то придётся мне отправиться вслед за тобой...
Ответом ему была тяжёлая тишина. Она была вовсе не спокойной и благостной, эта была та особая гнетущая тишина, которая приходит после боли, которую более нет сил терпеть.
Это тишина была голосом тела, которое сдаётся.
За маленьким оконцем шумел ветер. Где-то за стенами их убогого убежища скрипели деревья, нагнетая ещё больше зловещести. Аугуст не сдержал рыданий, глядя на нежное лицо, которое мучения сделали почти неузнаваемым.
Ещё совсем недавно эти изумрудные глаза могли сиять насмешкой, любопытством и каким-то странным, необъяснимым светом, который заставлял чувствовать свою душу на самой поверхности. Теперь же этот свет потух, кожа Тэа казалась болезненно прозрачной, а тени под глазами легли так глубоко, словно смерть уже примерялась к его лицу.
— Тэа... — тихо позвал он сквозь уродливое и недостойное шмыганье носом.
Лишь воздушные ресницы невесомо встрепенулись на взывание по имени, но так еле заметно, словно даже это движение отнимало последние силы. Зрачки медленно поползли вверх, глаза закатились и изумрудная радужка скрылась под веками.
Аугуст мгновенно подался вперёд.
— Тэа! Мой лучик света, молю, не угасай... — ладонь легла на слишком горячую щёку. Голова юноши безвольно качнулась набок. — Тэа!
Страх ударил Аугуста с такой силой, что на миг у него потемнело в глазах.
Нет... Нет. Господь не мог привести его через всё это только для того, чтобы позволить ангелу умереть сейчас. Это было просто чудовищно несправедливо!
Он осторожно обхватил его лицо обеими руками.
— Посмотри на меня, — прошептал он, бесполезно всматриваясь в тускнеющее лицо.
Он коснулся губами влажного виска, прижался крепче, так бережно, словно боялся причинить боль даже этим. Тонкий пульс всё ещё был различим под его поцелуем, отчего слёзы сорвалась и исчезли в чужих волосах прежде, чем Аугуст успел их остановить.
— Господи милостивый... помоги ему... Прошу, ты видишь моё сердце лучше меня самого. Ты знаешь все мои сомнения, все мои страхи и весь мой стыд. Если это всё твоё испытание — то пошли его мне. Если наказание — то возложи его тяжесть на меня. Если я пошёл ложным путём и всё дальше от тебя и слова твоего — проучи меня со всей строгостью, но только не его... Не дай ему умереть, не обрекай на муки!
Но никакая молитва, казалось, не могла больше принести ему облегчения. Он вскочил так резко, что деревянный табурет опрокинулся на пол. Больше не было времени исполнять волю Каталины и сидеть недвижимо на месте.
