Ловушка для инквизитора

      Сырой воздух ударил ему в лицо, как только он, спотыкаясь и не разбирая ничего под ногами от чувств, вывалился наружу. Небо над лесом уже наливалось вечерней синевой. Между деревьями ползли длинные тени, а мох, земля и корни пахли влажностью и прелостью. Приближалась ночь, но Аугусту мерещилось, что это сама Смерть уже тянет к ещё такой молоденькой жизни свои длинные жадные пальцы.       — Каталина! — его голос прокатился над густыми кронами страждущим эхом, но ответа не было. — Каталина!       Он бросился вперёд, без разбора, пытаясь разглядеть за кустарниками и бурьянами знакомый силуэт. Бедное сердце колотилось так сильно, что заглушало его собственные шаги.       — Каталина!       Где-то справа раздался раздражённый окрик:       — Я же сказала тебе оставаться на месте!       Она появилась на его пути из ниоткуда с большим ведром в руках и охапкой хвороста. Аугуст подскочил к ней, схватив тяжёлую ношу, и второпях бросился обратно, расплёскивая через край и не обращая внимание на проклятия в свою спину.       — Ты что творишь, дурак клятый!? Расплескаешь всю воду!       — Ему хуже! Он начал харкать кровью, а после потерял сознание... Нужно срочно сделать всё возможное! Всё, что мы умеем!       Женщина застыла, вся злость на её лице мгновенно испарилась, оставляя лишь тревогу за родного человека, которую невозможно было скрыть. Небольшая связка хвороста, которую она упорно тащила свободной рукой, глухо ударилась о землю.       — Чёрт бы его побрал...       И уже через мгновение она неслась к хижине, оставляя Аугуста позади.       Инквизитор настиг её уже у ложа, где она с побелевшими губами и напряжёнными бровями тщательно распускала часть повязок. Аугуст совершенно не мог осуждать её, когда Каталина грязно выругалась сквозь зубы, открыв их взору сердито взбухшие раны, пузырящиеся гноем и сукровицей.       — Почему ты не исцеляешься!? — вопрос был абсолютно абсурдным для ушей учёного мужа и прозвучал так неожиданно зло, с сердитым обвинением, что Аугуст решил, что женщина спятила от горя. — Ну же, болван! Ты ведь можешь! Собери всю волю в кулак и вернись ко мне!       — Что... что вы имеете в виду?       Каталина не обратила на него ни малейшего внимания, она старательно очищала раны, накладывая буро-зелёную мазь трясущимися пальцами.       — Давай же, Тэа. Ты же можешь спасти сам себя, так почему же не делаешь этого?!       Аугуст почувствовал, как внутри всё похолодело. Слова Каталины ударили его сильнее, чем могла бы её дубинка. Множество подозрений, страхов и сомнений, мучивших его все эти дни, вдруг начали складываться в единую картину.       Он долго смотрел на неподвижное лицо Тэа, пока не набрался мужества осторожно произнести.       — Так это правда?       Каталина резко подняла голову.       — Что именно?       — В нём правда есть какие-то сверхъестественные силы?       Несколько мгновений женщина просто смотрела на него, продолжая слепо работать руками на почти бездыханном теле, а затем издала короткий недоверчивый смешок.       — Ты действительно настолько слепой идиот? — женщина смерила его таким взглядом, словно перед ней стоял не взрослый мужчина, а ребёнок, не способный узреть самые очевидные вещи. — Так и не понял этого даже после того, как он заставил тебя предать собственную сущность?       — Он меня не заставлял.       — Да неужели?       Она зло усмехнулась и продолжила вбивать в него клинья, словно римский казнитель, по воле Понтия Пилата.       — Ты правда сам жаждал отпустить его, не глядя на решение суда? Спасти его... самозабвенно заботиться о том, кого едва знаешь... рисковать жизнью ради него? — её глаза сделались мрачнее, а улыбка ещё безжалостней. — Правда сам решил бросить всё, что было важно? Предать себя?       Он не ответил ничего, продолжая слабоумно смотреть на неё и ощущать только то, как внутри медленно рушится что-то огромное. Вероятно это была та стена, за которой все последние дни он упорно прятал мысль, которой отчаянно сопротивлялся. Даже когда видел небывалую красоту и неестественную зелень глаз. Даже когда Альберик множество раз предупреждал его. Даже когда внутренняя чуйка кричала ему, что он должен довериться церкви и Господу, должен довериться братьям и что не следовало ему идти против распоряжений Святого Трибунала.       И всё же, где-то глубоко внутри он всё ещё пытался верить, что существует какое-то разумное объяснение, что Тэа хоть и необычный человек, но всё же не может творить никакого колдовства. Не может пленить и зачаровывать. Что этот чудной мальчишка не то зло, каким его называют.       Но после слов Каталины эта тонкая нить надежды задрожала и надорвалась под тяжестью леденящего осознания.       Всё, о чём он теперь мог думать, — толстая жилистая шея охотника за головами и то, как сильно Аугусту хотелось накинуть на неё нитку розария или свою поясную верёвку... С какой яростью и небывалой злобой ему в тот миг хотелось сдавить чужую глотку изо всех сил, увидеть, как жизнь покидает тело из-за его рук. Как он хотел наброситься на него, как зверь. Растерзать с жестокостью. И как сильно он испугался тогда этих мыслей, которые казались ему чужими. Которые манили и призывали его и с которыми ему пришлось неистово бороться, чтобы не поддаться внезапному желанию.       Неужели... Неужели все поганые, все грешные мысли, которые Аугуст смог помыслить за эти несчастные дни, — всё это вселил в него юный раненый ангел?       Он смотрел на такое хрупкое, ослабшее тело на ложе, нежное и трогательное лицо, которое теперь, во сне, расслабилось и выглядело ещё более уязвимым, чем прежде, и не мог поверить, что такой, как он, был способен поселить в голову инквизитора все эти порочные, беспечные и жестокие идеи. От начала до конца пытался спасти себя любыми ухищрениями, пытался сотворить зло руками Аугуста, использовал его.       Всё это был морок. Бесовство.       А ещё он вдруг понял, что на всём этом пути ему ни разу не было страшно за самого себя, все его переживания, тревога и страхи были сосредоточены вокруг Тэа. Разве могло это быть естественным? Могло ли его чувство самосохранения попросту отключиться?       Аугуст вдруг увидел перед собой всё то, что теперь навсегда останется для него в прошлом — родной дом, небольшую кузницу отца, в которой прошла половина его детства, мамины руки, пожелтевшие страницы Писания, все те годы, что его учили отличать добро от зла и истину от искушения. Он вспоминал гордость на лице отца, когда получил приглашение на обучение, и местного пастора Луки, благословившего его в путь. Вспомнил день, когда он впервые надел одежды инквизитора и как волнение и воодушевление набухали в его груди. Тогда он свято верил, что посвятит свою жизнь служению Богу и людям. Что станет орудием справедливости. И вот теперь он стоял у постели настоящей ведьмы, владеющей колдовством и к которому должен чувствовать отвращение, но не находил его.       Что же это было? Его разочарование во всём, что он знал, и осознанное предательство или это было желание ведьмы, чтобы он отрёкся от всей своей жизни ради его спасения? У Аугуста не было ответа. В ступоре он стоял, нависая над Каталиной, спешно очищающей раны, теребил розарий в кармане и невольно скользил взглядом по лицу Тэа. По измождённым чертам, бледным губам, спутанным кудрям волос прекрасного оттенка, и пытался нащупать в своём сердце сожаление о его спасении.       Господи... Он ведь должен был сожалеть. Должен испытывать стыд, ужас, должен был хотя бы мучиться виной, прожигая всю свою сущность раскалённым клеймом преступника.       — Чёртовы уроды! — воскликнула вдруг Каталина, рассматривая что-то совершенно крошечное на кончике своего пальца. Аугуст неосознанно наклонился ближе. — Ты знаешь, чем его пытали?       Аугуст покачал головой.       — Вспоминай! Очень важно знать, что они с ним делали, чтобы понять, что это за странное вещество у него в ранах!       — Клянусь всем, что у меня осталось, не знаю! Я не был в пыточ... я не был там. Я стоял снаружи, но его крики были ужасными... леденящими душу. Меня даже вывернуло прямо там от этих кошмарных звуков боли.       Аугуст прищурился, чтобы в тусклом свете рассмотреть то, что женщина продолжила пристально изучать на своём пальце. Это было похоже на мелкие крупицы какого-то сероватого вещества.       — То, что ему становится только хуже и хуже, что он не может себя исцелить, а раны так отвратительно гноятся, наталкивает меня на мысли, что это крошки свинца... Эти изверги явно пытали его свинцовыми бичами или плетями, — на лице Каталины впервые за всё их знакомство отразился настоящий ужас и страх. — Они знают...       — Знают что?       — Они знают, как причинить ведьме настоящую боль... Они не просто истязали его тело, а знали, как запечатать его силы. Есть много вещей, которые могут навредить ведьме, но свинец, который контактирует прямо с плотью или ещё хуже кровью, подавляет всё животворящее внутри. Тяжесть, застойность, гниение и невообразимая жгучая боль — вот с чем моему малышу пришлось иметь дело...       Только надрывный плач Каталины позволил Аугусту заметить, что и по его собственному лицу текут слёзы.       — Если вы ведьмы, то спасите его! Спасите! Почему же вы медлите?       — Кто мы, святоша? Кого ещё ты видишь здесь, взываешь к каким-то призракам? Здесь только я! И я — обычная женщина. Думаешь, будь у меня какая-то сила, я бы позволила его схватить? Думаешь не встала бы на защиту всем, что у меня есть!?       — Но Тэа говорил о сёстрах...       — Алиссы давно уже нет в живых, — горько выплюнула женщина, продолжая кропотливо вычищать крупицы металла из открытых ран брата. — Из-за таких мразей, как ты! Которые решили, что имеют власть распоряжаться чужими жизнями без капли вразумительных доказательств!       У Аугуста встал ком в горле, когда он вспомнил, как Тэа говорил, что сёстры, это всё, что было в его жизни. В то время, как уже потерял одну из них...       — Мне жаль... Тэа отзывался о вас с ней с такой любовью в глазах...       Каталина вскочила, швырнула грязные от гноя и крови лоскуты на пол и захохотала с безумием в глазах:       — О да! Тэа очень любил милую Алиссу! Хочешь историю о них? О-о-о, у меня есть замечательная история! Тебе понравится — в ней упоминается очень много твоих братьев-извергов! Хочешь знать, что произошло с бедной Алиссой?       — Он обещал, что когда очнётся...       Праведный гнев женщины не позволил ему выразить своё сомнение.       — Когда он очнётся и поймёт, что в безопасности, ты больше будешь ему не нужен, глупец. Когда ему больше не будет грозить смерть, он вспомнит, как сильно ненавидит и презирает таких, как ты. Думаешь смерть Алиссы прошла для кого-то из нас бесследно? Нет! Милая девчушка нисколько не заслужила такого конца! И каждый раз, глядя на тебя, он будет помнить тех других, которые вынесли ей смертный приговор! Так что? Хочешь историю, чтобы точно увериться, что тебе нечего ждать его пробуждения?       Аугуст поражённо молчал, силясь совладать с лавиной эмоций, которые Каталина всколыхнула в его разуме. Но ей и не нужно было его подтверждение. Она накрыла брата чистой простынёй и повернулась к нему снова, с ещё более острым взглядом, чем прежде. Воспоминания, о которых она собиралась поведать, явно выделили новую порцию яда, когда их подняли на поверхность.       — Алисса работала служанкой в доме зажиточных людей. У них было трое детей — девочки-погодки. Она служила им долго, ещё когда госпожа даже не была беременной, делала непомерную кучу дел по дому, а с рождением малюток её обязанности только возросли. Но она никогда не жаловалась. Никогда. Даже не просила повысить жалование. Тэа тогда тоже подрабатывал на чистке рыбьих кишок, так что нам хватало денег на всех — она не хотела просить больше, боялась, что за такое нахальство её вовсе попрут из дома. Да она все юные годы и всё здоровье положила на это семейство, к девочкам относилась, как к родным детям! Но у хозяйки всё же повернулся язык обвинить Алиссу в недобросовестном исполнении обязанностей в доме. Её сильно отругали за невычищенную печь. Сестра в тот день не вернулась домой, всю ночь выгребала золу и очищала копоть до кровавых мозолей на пальцах. А через сутки все три девочки внезапно заболели, скорее всего, это была какая-нибудь скарлатина — у бедняжек буквально лицо пылало красным и всё тело покрыла уродливая сыпь. К несчастью, младшая из девочек умерла спустя две ночи в страшных судорогах... Алисса рыдала от горя, как за собственное дитя. До последнего пыталась сделать всё возможное, чтобы облегчить её жар, но ничего не помогло. К утру Алиссу обвинили в колдовстве... Хозяйка решила, что нерадивая служанка наслала на её детей порчу в отместку за то, что её жестоко отругали за печь. Как ни пыталась моя милая сестрица убеждать в своей невиновности, объясняться, умолять в ногах — хозяйка была непреклонна... — Каталина шумно выдохнула и хлебнула что-то багрово-красное из кувшина. Аугуст с ужасом ожидал окончания этой истории, уже прекрасно понимая, к чему всё шло. — Суд над ней был абсолютно абсурдным — её раздели догола и заметили на её теле родимое пятно меж грудей. Оно было темноватым и немного выпирало над кожей, и присяжный инквизитор решил, что это дьявольский сосок, которым Алисса якобы кормит своего фамильра. А после, чтобы окончательно увериться, что она колдунья, ей дали молитвинник, сказав прочитать "Отче наш", ведь считалось, что никакое дьявольское отродье не сможет произнести святые слова. Алисса была англичанкой... Из маленькой деревеньки с англосаксонскими традициями. Когда я встретила её, ещё до того, как найти Тэа, я подрабатывала в порту. Она сошла с английского корабля, ни слова не зная по-итальянски. Когда я приютила её, то со временем обучила говорить, но читать по-итальянски она так и не сумела. В суде она очень старалась выговаривать какие-то знакомые слова, но это плохо ей удавалось... Для присяжных уже это было достаточным доказательством. Её приговорили к повешенью... В день её казни мы... мы с Тэа пробрались к трибуне, с которой довольные инквизиторы наблюдали за своей проделанной работой. Мы с братом напали на них с кухонными ножами. О, как же я ликовала, когда мы смогли убить аж троих! Я до сих пор помню этот прекрасный хлюпающий звук, когда лезвие выходит из гадкого, богомерзкого мяса этих "святых" тварей. Нам было плевать, имели ли эти трое какое-то дело к поимке и казни нашей сестры, мне хотелось учинить месть, чтобы она смогла немного утешить нас с Тэа. О, он хохотал так прекрасно, когда мы сбегали с площади с руками в крови. Его чудесный смех, который я боялась больше никогда не услышать, ласкал моё сердце и утешал душу. Если для того, чтобы слышать его ликование, нужно пожертвовать жизнями нескольких ублюдков, называющих себя святыми, то я никогда не спрячу свой нож. Теперь понимаешь, святоша? Ненависть и отвращение к тебе подобным никогда не сотрётся из наших сердец. Тебе лучше уйти до того, как он очнётся. Тебе же есть ещё что спасать? За тобой ведь тоже рано или поздно объявят погоню — так что твоё время истекает. На твоём месте я бы бежала подальше отсюда, надеясь, что твой помутненный рассудок перестанет цепляться за Тэа.       Аугуст хотел бы, чтобы Господь позволил ему проснуться от этого кошмара и обнаружить, что его вера и его разум на самом деле не были испытаны настолько жестоко.       Но реальность была безжалостной. Он пытался примерить услышанное на образ ангела, лежащего на постели и мелко дрожащего от озноба. Засматриваясь на пушистые ресницы над прикрытыми изумрудами и пытаясь представить кровь на его руках, лютую ненависть в глазах, кровь на пальцах, глядя на которую он чувствовал не печаль и не вину, даже не гадливость, а лишь торжество и отраду за удавшуюся месть. Аугуст вспомнил лицо Тэа, ещё там, в клетке темницы, где он уже обречённо ждал своей участи, но был спокоен, даже нежен. Не показывал ни страха, не пытался сражаться, ничего. Выражал лишь молчаливое смирение и веру в свою невиновность. Терпел пытки, готов был умереть на грязном холодном полу и попросил перед смертью один лишь невинный поцелуй. Разве существо, что отчаянно тянется к любви на последних минутах жизни, способно на такие злодеяния?       Где же была правда, а где ложь?       Как же Аугуст запутался...       Его сердце неистово тянулось к сердцу Тэа, которого он успел узнать по дороге сюда, но его разум так противился принимать того Тэа, которого он узнал здесь, в этой хижине, наполненной чудовищными воспоминаниями из их с Каталиной жизни.       Он снова подумал об отце. О том, что бы тот сказал, увидев его сейчас. Подумал о своих наставниках. О честных, справедливых и чистых сердцем братьях, с которыми они прошли всю учёбу. Вспомнил о своей клятве, о кресте, который носил на груди. О Боге, который вёл его до сих пор, и о молитвах, которые повторял каждый день. О том, что считал правильным и нет, и о том, как хотел бы он знать, какими были бы его истинные мысли, не отравленные колдовским дурманом.       — И чего ты ждёшь? — бросила Каталина, изучая из-под сведённых бровей все изменения на его лице, будто читала открытую книгу. — На столе узелок со съестным. На два дня пути тебе точно хватит.       Аугуст впился взглядом в лицо Тэа, сохраняя в памяти расположение маленьких тёмных точек, к которым хотел бы прикоснуться если не губами, то хотя бы кончиками пальцев: одна под глазом, ещё одна на краешке носа и самая манящая на припухлой нижней губе.       После, скрепя сердце, развернулся и, схватив узелок, вышел в ночь, не попрощавшись.