Мать-Волга

      Недавно взлетевшее на небосклон солнце отчаянно припекает маленькую группку курящих мужиков. Покрытые капельками росы юные росточки, проснувшиеся разом за одну ночь, всполошили всех в совхозе. Сегодня семечко пережило ночь, но завтра придёт заморозок – и убьёт все надежды на урожай. Каждый, стоящий здесь, поглядывает на соседа, все рассматривают друг друга, заглядывают в глаза в надежде зацепиться на тревогу и страх как за горящую шапку.       – Да не делали мы этого, Петровна! Рано ж ещё, – вперёд, чуть не расталкивая товарищей, пробирается Савелий поближе к Председательнице, прижимая к груди свою кепочку. Все грозно и спешно размахивают руками в такт шагу – как всегда, по старой военной привычке, – и Савелий, как самый приземистый мужичок из всех, едва уворачивается то от локтя, то от кулака своих товарищей.       Товарищ Воинова, подобно ледоколу, рассекает по взошедшему полю, задумчиво касаясь молодых ростков грубыми пальцами. Холодок от растений свеж, и на мгновение Яна Петровна радуется, что ещё чувствует что-то через свою слоновью кожу. Ей хочется превратиться в ветер и погладить всё поле, край которого она так и не увидела. Только зелёное море, бескрайнее и свежее, запомнится ей – завтра на этом месте она встретит лишь выжженное морозом жёлтое мёртвое поле.       Председательница останавливается резко, что мужики чуть не врезаются ей в спину. Солнце начинает припекать тёмный платок на голове, что она хранит от матери, штопая очередную потёртость или обветшалость. Рука обыденным движением тянется к нагрудному кармашку, чтобы перекурить всё утреннее недоразумение и подумать. Яна похлопывает по груди в надежде найти там вчерашнюю коробчонку папирос, но волшебства не случается, "Беломорканал", разделённый с новой жительницей деревни, в кармашке не появляется...       Яна Петровна бросает обыкновенный усталый взгляд на товарищей, означающий только одно. Мужики рвутся к своим карманам и наперебой тянут Председательнице то "Беломорку", то "Чайку", "Огонёк"...       Кто-то пытается побаловать Петровну самоскрученной махорочкой. Трудные времена требуют чего-то особенного – и Яна принимает этот подарок. Поле сельскохозяйственное сродни боевому. Прибитый вкус табака, привычный языку, колет сердце воспоминаниями – и потом отрезвляет. Дымок, что так ценился в окопах, разносится и обнимает всех присутствующих в поле. Все помнят, как хранили у сердца фотографию любимой или родителей – и пачку махорки из солдатского пайка.       – Ладно, будет. Не говорите, кто это сделал... Но чтобы к концу дня был список, сколько зерна ушло на посадку. Потом спишем на заморозок – месяц пока что позволяет. Но самодеятельности больше не потерплю, всех отсюда повыгоняю и ваших бестолковых сыновей поставлю. Ой, как взвоете в следующем году, что жрать нечего.       Уж голода боялся любой. А Петровны не в духе – ещё пуще. Мужики пошептались немного, побубнили и репы свои почесали – кто седую, кто рябую, а кому на макушке и чесать нечего. Все знали, что погода ещё посадки не разрешает, и такое они на планёрках обсуждают все вместе. Самодеятельность в сельхозе не приветствуется по многим причинам.       Товарищ Воинова приказывает присматривать за внезапным всходом, но надежд питать не советует. Кусочек не докуренной махорки, что уже начинал обжигать пальцы, Яна бросает куда-то от себя – и тот летит отдыхать меж стройных нежно-зелёных гряд. А она оставляет мужиков в размышлениях одних.       – Это, может?.. Или вот, тоже неплохо, – Яна сидит на уголке запыленного сундука, куда мать любила припрятывать любой важный скарб на будущее – может, подарить кому, а, может, Янке на свадьбу, как приданное. Или внукам да внучкам.       Но "приданное" с "детьми" как-то не случились, да и матерь не успела раздарить припасённые остатки – не дожила. Яна Петровна разбирает эти сокровища, осторожно отделяя уже съеденное молью от того, что те решили оставить напоследок. Старые фотографии, что матушке не нравились, надорванные и прохудившиеся платья и халаты, которые было и жаль выбросить, и на что-то в хозяйстве пустить руки не доходили. Ткани, что собирались не то на юбку резать, не то на свадебное платье Яне, оставались лежать ровным рядком по стенке сундука – как купили, так там и лежали, перевязанные атласными лентами.       – Ну, это может сгодиться, – и откладывает всё в корзинку, широкую, лично налаженную для хорошей грибной охоты. В ней уже лежит пара салфеток, что матушка сама связала крючком, и раздобытая на ярмарке занавеска с "дождиком" по краю, небольшой чайный сервиз, купленный "для важного случая", который так никогда и не случился. Уж сколько у Яны их в серванте – подруг столько нет, чтобы столько чаю пить. Все замуж повыходили и поехали с мужьями то в столицу, то в университеты поступать, то новые земли осваивать – кто по собственному желанию, а кто по зову Родины, иногда и не очень дружелюбному.       Уж сколько близких женщин и верных подруг она так потеряла...       Приведя мысли и подобранные подарки в порядок, выпархивает Яна Петровна на уже хорошо прогревшуюся улицу. Вездесущие бабушки сидят по скамейкам тут и там, каждая у своего порога, будто занимают место своих дворовых собак. Охраняют, не подпуская подозрительных и незнакомых не то, что к домам – к деревне. Яна приветственно кланяется каждой – она хоть и председательница совхоза, но старших нужно уважать. И не давать лишнего повода перемыть косточки и достать все секреты из старого материного сундука, что Яна прячет под парой брезентовых плащей.       Бабули радостно щебечут вслед, приветствуют Яну Петровну, воспевая её в своём новом разговоре. Кто-то упоминает новый посев – и каждая охает о том, как смело и отважно Воиновская дочка поступила, ожидая от промёрзшей ярославской земли ранних урожаев.       – Сами знаете, бабулечки, начальство не ждёт. Они-то только в своих кабинетах сидят и циферки выдумывают. А вот то, что, если небо чистое, значит, ночи будут холодные, не слыхали. А мы тут, бабулечки мои, спины свои надрываем, чтобы Вам на хлебушек зерна вырастить.       И бабулечки ахают и крикливо поддакивают каждому слову Яны Петровны. Они всё знают, они всё понимают...       Знают ли бабульки, что произошло с двадцать лет назад в доме Аглаи? Может, расспросить? А если подзабыли, то зачем лишний раз напоминать, нарываться на затяжные разговоры и перешёптывания за спиной? Хватает того, что эта Яна Воинова бездетна и без мужа. В лицо все улыбаются и поддакивают, но за спиной всё равно обсудят и осудят.       И припомнят отца.       В разуме до сих пор раздаётся материнский голос, нравоучительно рассказывающий, что же делал Пётр Воинов. Сама Яна помнила только запах его кожаного пальто, в которое пряталась, когда отец приходит со службы домой. От него разило табаком, жёлтые усы кололи, когда он обнимал её и пытался поцеловать в щёки. На работе отцу выдали какую-то металическую штуку, с которой маленькой Яне никогда не разрешали играть.       Уж на войне она с этими игрушками наигралась вдоволь. И врагов Родины убивала. Но понять отца она так и не смогла.       Синяя с красным фуражка висела там, где её оставили Яна и мама, совсем выцветшая под дождём и солнцем. Как знак отличия, она продолжала висеть на простом металлическом монументе, сваренном наскоро во время войны. Знак отличия – для кого, чтобы припомнить хорошого друга и бойца, погибшего на фронте, а для кого – напоминание о том самом служителе НКВД, уничтожавшем семьи и жизни.       Яна не вспоминала об отце уже давно. Вернувшись с фронта, она сразу взяла на себя бразды совхоза, в попытках утопить в работе болезненные воспоминания о потерянных товарищах. Работа всегда была её спасением, а ветер с Волги будто уносил печали куда-то очень далеко, откуда им не вернуться. Видимо, весенний северный ветер воротил все её страхи. Жаль, он не может их сгубить так же, как те маленькие росточки какой-нибудь глубокой морозной ночью...       Половицы крыльца дома Аглаи скрипят лучше любого звонка. Не успела Яна Петровна постучаться, как Зоя уже открывает ей двери и просит обязательно разуться.       – Ну что Вы, Зоя Андреевна, куда нам по пыльным половицам босиком...       Яна не успевает договорить, как перед ней открывается дом как из сказки, живой, как когда-то в детстве. Из печи уже тянет дымком, жаркое шипит в горшочке, по углам подвешены разные сухоцветы. Лепестки роз аккуратно разложены по подоконникам, связка зверобоя и шалфея над обеденным столиком, в маленьких горшочках тут и там растут невиданные Яне Петровне травы и растения – но уж больно вкусно пахнут.       Домашняя библиотека тоже нашла пристанище в старом серванте. Множество книг с золотым оттиском играли при свете огня из печи и свечей. Что-то на русском, что-то на языках, которые Яна не узнаёт. В её школе преподавали немецкий, только он ей по жизни и пригодился.       – Что же Вы мне такое принесли, голубушка? – пока Яна Петровна рассматривала обжитое жилище, Зоя бесцеремонно лезет в кузовок, осторожно разбирая подарки. – Неужели ты Бабушка Мороз?       – Да я так, принесла Вам пару вещичек. Мне они в доме ни к чему, а Вам, я подумала, пригодится... – Яна осматривается вокруг ещё раз, и от такого стремительного преображения домишки у неё закружило голову. Она привычно тянется к нагрудному карману за сигаретой.       – Пару? Яна Петровна, да Вы меня на многие будущие годы вперёд приданным снабдили, Вы что! – Зоя раскладывает резные салфетки и протирает аккуратные чашечки, расставляя всё на столе. Нетерпеливый чайник посвистывает, гремя крышкой.       – С Вашими чемоданами, полными книг, я подумала, Вам нужно что-то, чтобы обжиться. Да и для чаепитий наших подойдёт... – Яна тянется к чашке. Она давно не трогала этот сервиз, и наконец может различить своё отражение в этом начищенном фарфоре. Он будто светился – не то он колыхающихся огоньков множества свечей, не то он того, что их белой кожи коснулась ласковая хозяйская рука.       Яна завидовала. Может, её душе тоже не хватает прикосновения ласковой руки, чтобы засиять. Почувствует ли она его через свою загрубевшую слоновью кожу?       – Вы же не убежите от меня, как вчера? – Зоя отрывается от своих подарков. Она подходит ближе к замершей Зое. Её лёгкое дыхание будто пытается отогреть что-то давно замёрзшее в душе Яны. Шустрые пальчики выискивают ещё одну сигарету – и та оказывается в мундштуке.       – Думаю, я всё же разделю с Вами этот вечер, – грубыми пальцами Яна поджигает спичку. Руки Зои льнут к её рукам, холодные, но мягкие, они пытаются сберечь пляшущий на маленькой спичке огонёк. Впервые в жизни Яне почему-то стыдно за свои трудолюбивые руки, которые кормят всю округу, которые не боятся холодной воды из Волги. Которые бились за Родину. Она боится того, что чувствует. В смятении она только шепчет:       – Я не убегу. Но прошу, сегодня чайный сбор выбираю я.       А по чашкам пляшут синие огоньки – отражение вспыхнувших защитных рун, которыми расписан весь дом.