Мать-Волга

      Дверь нехотя поддается под натиском крепкого плеча Яны Петровны, наученного годами полевой работой, обдавая женщин, стоящих на слегка покосившемся крыльце, мокровато-прохладным воздухом затхлого дома. Зоя, озаряя старенькую избушку молодыми звуками кокетливых каблучков, едва поспевает за женщиной, привыкшей к семимильным кирзовым солдатским сапогам.       Забытая кем-то посуда и чайные сервизы, мебель дореволюционных времён – удивительным образом не разграбленные; старые фото бывших жильцов рассматривают гостей, поблёскивая на солнышке слюдой потрескавшегося лака рамок. Пауки обосновались здесь, укрыв углы лёгким плетением серебристой нитью. Красный угол предусмотрительно прикрыт – и даже время не смогло обнажить святыню жившей здесь семьи. Зоя лишь поёживается от столь комфортного обиталища, уже размышляя на любую проблему, пятнышко и затёртость в доме найти своё особенное заклинание. Но лишь когда её новая знакомая покинет дом – не стоит разбрасываться искрами волшебства перед первой встречной.       Яна раскладывает потёртые чемоданы, помотанные дорогой и песком, то на пол, то на стул – где находит место, чтобы не запачкать то, что ещё осталось чистым с последней уборки лет тридцать назад. Дом она этот смутно припоминает, как и точную историю семьи, но причина их ухода нова как советский мир – раскулачили. Ясное, ещё молодое лицо бабки Аглаи, с которой матушка Яны любила проводить время за самоваром, пока маленькая Янка бегала по двору, будто передаёт привет женщине с порыжевшей фотографии.       – А этот можно положить тут, – Зоя отрывает Петровну от задумчивых мыслей и попыток вспомнить что-нибудь из детства. Москвичка показывает своей тонкой рукой на печь...       Комната заливается раскатистым, хрустящим смехом слегка прокуренного голоса.       – Ну, давай пожарим его, что уж! – Яна Петровна улыбается, что есть мочи, и щёки её загораются ярче летнего заката. – Тут же вон, чайник стоит, кастрюля... Ты хоть в деревне-то бывала до этого, голубушка?       И говорит она так мягко и безобидно, что Зоя не боится и рассказывает, что здесь впервые, и что Яну чаем бы угостила, но вот как печь топить – знает лишь из книг.       – Ну что ж, договорились. Научу, – Яна мигом хватает из корзинки у печи пару поленьев, рассохшихся за несколько зим и лет, в руках мелькнул красноватый коробок. Ловким движением Петровна вываливает сигареты из коробки аккурат в ручки рядом стоящей Зои, изумленно наблюдающей за процессом и по приказу Яны послушно открывающей то одну, то другую заслонку белой печи – и запоминает, что когда открыть, что когда закрыть. Петровна поджигает бумажную упаковку сигарет – буковки «Беломорканал» тают в оранжевом пламени, и огонь обнимает полешки, обдавая теплом и танцем язычков румяное лицо Яны.       Зоя любопытным своим носом обнюхивает золото местного сельхоза, оказавшегося у неё в руках – запах, напоминающий терпкое сено, горьковатый, как дедов старый парфюм, остаётся у неё на пальцах и в голове. Чуть Яна ушла к колодцу набрать в чайник воды, госпожа Виолье пальцем поманила из своей сумочки мундштук. Тот мигом пронёсся, как стрела, упав меж пальцев ведьмы – и та принялась прилаживать сигаретку к этой элегантной трубочке из красного дерева. Удар спичками, ещё – и женщину уже обволакивает жгучий дым, к которому не привыкли ни её глаза, ни лёгкие. Что ж, она должна была попробовать, чем дышим сельский люд – пусть эта сигаретка будет трубкой дружбы для неё с Яной Петровной.       – Зоя Андреевна, организуйте нам чай, – шутливо приказывает Председательница Совхоза, ставя чайничек да проверяя тягу в печке. Зоя раскрывает один из чемоданов – для такого повода у неё есть как раз сбор, чтобы беседа плыла легко и непринуждённо. Никакого волшебства, простая домашняя магия трав. Чтобы добраться до нужного мешочка, госпожа Виолье выкладывает из чемоданчика книжку. Другую. Третью...       – Так вот, что за кирпичи я таскала! – Яна изумлена, и боится своих догадок, что остальные чемоданы, одинаково тяжёлые, также набиты бумажной продукцией. Неужели москвичка собирается открывать здесь книжный магазин или библиотеку?       – Не волнуйся, на библиотеку не хватит. Да и полезной советскому хозяйству её не назовёшь, так что спроса не будет, – успокаивает Зоя, мягко улыбаясь и хитренько прищуриваясь новой подруге. Взгляд её пробирает Яну Петровну до глубины, будто пытается задеть за что-то спрятанное, сокрытое ото всех – и даже от самой товарища Воиновой.       Парок от чая прогревает дом, что давно подзабыл тепло живущих в неё людей. Запах разных трав и листов, ласково собранных самой Зоей (в маленьком саду у себя на балконе московской квартиры) и подаренных знакомыми, что увлекаются простыми, житейскими магическими штучками, расплылся по комнатке. Мать Зои всегда называла домашнюю магию плебейской игрой и крестьянской забавой, но заниматься этим не запрещала – надеялась, что дочь наиграется да бросит эту мещанскую ерунду в угоду обучения высшей магии, как её отец. Но Виолье-младшая всегда интересовалась истоками и корнями волшебства – и считала чайные сборы и лечебные травы азами, подарившими их роду великую силу. Всё всегда начиналось с малого...       В голове Зои роились идеи, как расставить мебель, где развесить будущие сухоцветы, как расписать косяки дверных проёмов – может, простыми цветочными мотивами и спрятанными в них рунами, защитными и успокаивающими? Госпоже Виолье хотелось спокойствия в этой глуши...       – Ну и зачем же вы к нам пожаловали, Зоя Андреевна? Такие женщины в совхоз не заглядывали уж с пяток лет – Вы нас всех всполошили-с, – Яна пробиралась сквозь толщу загадочности обаятельной незнакомки, придерживая "трубку мира" двумя пальцами, указательным и большим, на манер папироски – уж как привыкла. И этот вид безмерно веселил Зою Андреевну. А уж когда по Имени-Отчеству её величают, так совсем тает...       – А Вы, Яна Петровна, испейте-с чаю – так всё Вам-с и откроется, – Зоя не отрывает взгляд от новой подруги, осторожно забирая мундштук из грубоватых и потемневших от полевой работы пальцев товарища Воиновой. Аккуратные пальчики госпожи Виолье, белёсые и длинные, пригодные только лишь для игры на фортепиано и вышивки крестиком, легко управляются с тростинкой из красного дерева, и Зоя заканчивает этот "мирный перекур" последней затяжкой.       Мягкий вкус сбора остаётся на губах товарища Воиновой. Горьковатое послевкусие кажется отрезвляющим, но в последний момент она ощущает что-то очень знакомое. В носу щекочет запах липовых цветочков – как у дома у бабушки Тамары. Мелисса будто расправляет мысли в её голове – помнится, маленькая Яна любила сидеть в огороде и подъедать прямо с грядки вкусные мятные листочки. Последний терпкий запах Яна Петровна знает слишком хорошо – уж корень валерьяны любит и она, и её кот. Грызут напополам.       Зоя следом прижимается губами к фарфоровой чашечке, сперва вдыхая парок, клубящийся над жидкостью. Смешение запахов слегка сбивает её, но она быстро берёт себя в руки – и вновь заглядывает прямиком в душу сидящей напротив уже расслабившейся женщины. Теперь они связаны нитью запахов и вкуса.

***

      Маленькая Яна любит бегать по селу. Как бы мать её не занимала по хозяйству, какие бы игрушки отец не дарил, чтобы усмирить этого ребёнка – внутренний волчок Янки не унимался и гнал девчонку в поля, бегать наперегонки с ветром, и ручками касаться кончиков травы, будто она сама ветер, сама по себе.       После таких приключений приходила она всегда, умаянная и голодная, к бабке Аглае, потому что знала, что уж она никогда не пожалеет ребёнку и ватрушку дать, и стаканом свежей простокваши угостить. Готовила она это на вечер для сыновей, что уезжали в город в собственную лавку, продавать всё, что подарила им земля и Волга, и знали, что вечером пары-тройки булок не досчитаются – Воиновская дочка уже всё смела. Но зла не держали, а только посмеивались и баловали петушком на палочке, если Янка оставалась дольше нужного у бабки и заставала Митрофана и Ивана вернувшимися домой.       Июньским днём, жарким – и оттого тягостным,– Яна бегала по полям, искупалась в Волге, почти доплыв до середины (потом Витьке расскажет, чтобы знал наших!), и направилась по привычному пути к дому бабки Аглаи. Где-то вдалеке раздался протяжный материнский клич, и россыпью отозвался лай сельских собак – потом можно будет сказать матери, что не расслышала, вон, какие собаки громкие. Предвкушение пирожков с капустой и парным молоком что угодно заглушит.       У дома Аглаи стояла отцова машина, красивая и блестящая даже на заходящем солнце. Уж глаза слепит. Никогда её Янка не любила – в ней тошнит и душно. И не понимала отца, что на ней ездит день и ночь. Окно в доме приоткрыто, и лёгкие занавесочки развевались от бриза, завлекая Яну подойти поближе. Тянуло подгоревшими пирогами, что на бабку Аглаю совсем не похоже. "Может, что случилось? Поэтому отец тут," – подумалось Янке, и интерес и волнение за бабушку накрыли её. На полуобмякших ногах – не то от усталости от беготни, не то от страха, Яна подбиралась ближе, начиная разбирать разные голоса, что перешёптывались в доме.       Маленькие ножки, грязные от полевой земли, дорожной пыли, искусанные слепнями и комарами, взбирались на выступ от фундамента. Ручки, зелёные от травы и помидоров, которые таскала Янка из незапертых огородов, прикармливая дворовых собак то косточкой, то сальцем, она тянула к раме окна. Подтянулась.       В доме мужчины. Пятеро. Бабка Аглая сидит в углу и плачет, перебирая что-то в своём большом сундуке и складывая кое-какие мелочи в тормозок. Митрофан и Иван, будто нахохлившись, стоят спиной к столу и Янку не видят. Среди мужчин, стоящих у дверного проёма, в чёрных кожаных куртках и фуражках, Яна примечает отца, смурного. "Сами чёрные и блестящие, как и их машина," – проносится у девчонки в голове. Рука его тянется куда-то за спину.       Взглядами встречаются отец и Янка лишь на секунду – и та, от страха получить дома от отца хороший нагоняй за гуляния перед заходом солнца, чуть не падает на землю, сорвавшись.       Из окна доносится крик Аглаи. Выстрел. Мужской крик. Ещё выстрел. Пальба. Женский громкий плач.       Янка бежит домой. Пятки её сверкают, и розоватый свет заката подсказывает путь домой, прямо в материнские объятья.

***

      Яна потряхивает головой, прогоняя странное полувидение-недосон. Зоя, с привычным ей хитрым прищуром, рассматривает товарища Воинову. В руках она крутит заново налаженный мундштук – да и сигареток явно поубавилось в той кучке, что изначально Яна дала своей новой знакомой перед чаепитием. И эта бессменная улыбка незнакомки пробирает Петровну до костей – или это просто холод не прогревшегося дома?..       – Засиделась я. Пойду, не буду задерживать, – одним махом Яна сметает оставшийся "Беломорканал" себе в широкий карман брюк, и шагом с два Зоиных чуть не выбегает из дома. Москвичка теряет улыбку – и порывается за новой знакомой, но та уже запылила в направлении своего дома знакомыми тропками, затерявшись от Зои между избушками и домиками.       Яна прокурила всю ночь, прокручивая в голове новое воспоминание будто любимый фильм – до затёртой плёнки. Вот только фильм совсем нелюбимый и обрывается на самом интересном месте – и то, как не складывается реальная история из материных уст и из рассказов товарищей отца и это воспоминание, не даёт сердцу покоя.       Полная луна освещает Волгу. Лёгкий ветерок колышет тюль.       – Прости меня...        Наутро вспаханное только позавчера поле залилось зеленоватыми ростками молодой пшеницы.