Путь шести элементов: Война Рыцарей-Ангелов

Пот заливал глаза, смешиваясь с пылью матов. Сэм с силой оттолкнулся от пола, пытаясь вложить в прыжок всю свою ярость, всю боль, что клокотала внутри, как грозовая туча. Вращение должно было быть чистым, стремительным, полет – легким, как дуновение. Но тело, обычно послушное и грациозное, будто налилось свинцом. Он приземлился с глухим стуком, едва удержав равновесие, лента из рук выскользнула и улетела в угол зала. Неуклюже. Грязно. Провал. «Черт!» – вырвалось у него шепотом, но внутри кричало что-то другое, громче, отчаяннее. Он стоял посреди пустого школьного спортзала Эмберфореста, потный, с трясущимися руками, и чувствовал себя абсолютно разбитым. Оптимизм, его вечный щит и оружие, сегодня дал трещину. Сквозь нее прорывались тени прошлого, настойчивые, как осенний ветер, стучащий в окно. Он подошел к гимнастической скамейке, упал на нее, уткнув лицо в полотенце. Запах пота, резины и старого дерева вдруг стал невыносимо знакомым. Он перенесся… Эмберфорест. Лето. Сэму девять. Солнце заливает их маленький задний двор, превращая траву в изумрудный ковер. Воздух звенит от детского смеха и стрекотания кузнечиков. «Смотри, мам! Смотри!» – визжит маленький Сэм, его светло-русые косички разлетаются, как крылья. Он делает колесо, потом еще одно, потом кувырок через голову, приземляясь в грациозную стойку на одной ноге, руки раскинуты. «Я – грифон! Я лечу!» Дженнифер Роуд сидит в плетеном кресле, ее лицо, еще не тронутое тенью болезни, светится любовью и гордостью. Она хлопает в ладоши, ее смех – самый теплый звук на свете. «Мой маленький вихрь! Просто потрясающе! Ты настоящая звезда цирка!» – кричит она, подмигивая. Алекс Роуд, прислонившись к дверному косяку с видеокамерой в руках, улыбается своей тихой, надежной улыбкой. «Записываем для будущих олимпийских архивов, чемпион!» Сэм подбегает к матери, запыхавшийся, с сияющими, как два изумруда, глазами. «Мама, а когда я вырасту, я буду самым лучшим гимнастом в мире? И буду выступать везде? И ты всегда будешь смотреть?» Дженнифер притягивает его к себе, обнимая крепко, пахнущая солнцем и яблоками. «Всегда, мой ветерок. Куда бы ты ни полетел, я буду там, болеть за тебя. Ты наше самое большое счастье, понимаешь? Ты рожден, чтобы дарить радость. Своим движением, своей улыбкой». Она легонько щекочет его, и он заливается смехом, вырываясь из объятий, чтобы снова носиться по лужайке, неудержимый сгусток энергии и счастья. Вечером, за ужином, Дженнифер вдруг морщится, прикладывая руку ко лбу. «Голова сегодня что-то барахлит… Наверное, перегрелась на солнышке». Алекс бросает на нее тревожный взгляд, но она машет рукой: «Пустяки, Алек, пройдет. Сэмми, расскажи лучше, что ты нарисовал сегодня в школе?» И Сэм, с полным ртом картошки, начинает с воодушевлением описывать свой пейзаж с радугой над лесом, полностью забыв о маминой головной боли. Она смотрит на него, и в ее глазах – бездонная нежность и что-то еще… что-то, чего девятилетний мальчик понять не мог. Что-то похожее на прощание. Сэм на скамейке вздрогнул, как от удара. Полотенце было мокрым не только от пота. Он быстро вытер глаза, оглядываясь, не видел ли кто. Пусто. Только пылинки танцевали в лучах заходящего солнца, пробивавшихся через высокие окна. Как те кузнечики… Как мамина улыбка… Потом все изменилось. Сменились времена года. Солнечное лето сменилось хмурой, дождливой осенью, а затем – холодной, белой зимой. И не только за окном. Больница. Запах антисептика, перебивающий даже запах маминых духов. Сэму десять. Он сидит на жестком пластиковом стуле рядом с кроватью. Дженнифер кажется такой маленькой и хрупкой под белым одеялом. Ее когда-то густые каштановые волосы поредели, лицо осунулось, но глаза… глаза все так же старались светиться, когда она смотрела на сына. «Ну что, мой вихрь? Как тренировка? Показал всем этим сонным теткам, как надо летать?» – голос ее тише, слабее, но интонация все та же – ободряющая, полная любви. Сэм лихорадочно закивал, широко улыбаясь. «Да, мам! Тренер сказала, что мой прыжок сегодня был почти идеальным! И я нарисовал тебе новую картину! Смотри!» Он сунул ей в руки лист бумаги. На нем был изображен их дом, ярко-желтое солнце и они с мамой, держащиеся за руки под радугой. Все в самых жизнерадостных тонах, какие только нашлись в его коробке с карандашами. Дженнифер взяла рисунок дрожащими пальцами. Ее глаза наполнились слезами. «Ой, Сэмми… Это… это так красиво…». Она попыталась улыбнуться, но губы задрожали. Слеза скатилась по щеке. Сэм почувствовал, как его собственная натянутая улыбка замерла, а внутри все сжалось в ледяной ком. Мама плачет. Потому что *он* нарисовал радость? Потому что он улыбается? Он же старался! Он же делал все, как она хотела! «Мам? Что не так? Тебе не нравится?» – его голос сорвался в писк. Дженнифер быстро вытерла слезу, снова пытаясь собрать на лице улыбку. Она была жалкой, вымученной. «Нет-нет, солнышко! Все прекрасно! Просто… просто мама устала немного. Картина замечательная! Ты – мой маленький художник». Она потянулась, чтобы погладить его по голове, но рука была слабой. В этот момент вошел Алекс. Его лицо было серым, глаза глубоко запавшими. Он нес стакан воды. Взгляд его скользнул с жены на сына, на его натянутое, испуганное лицо. «Джен… Тебе нужно отдохнуть», – тихо сказал он, ставя стакан на тумбочку. «Нет, я хочу побыть с Сэмми…» – начала было Дженнифер, но Алекс мягко, но настойчиво взял Сэма за плечо. «Пойдем, сынок. Маме нужно поспать. Ты же хочешь, чтобы мама скорее поправилась?» Сэм позволил отвести себя к двери. Он обернулся на пороге. Мама лежала, отвернувшись к стене, ее плечи слегка вздрагивали. Отец стоял рядом, бессильно опустив руки. В коридоре, за закрытой дверью палаты, Сэм вдруг вырвался из отцовской руки. В нем что-то прорвалось. Все эти месяцы – ее натянутые улыбки, его собственные попытки быть веселым, когда хотелось плакать, ее слезы от его счастливых рисунков… «ПОЧЕМУ?!» – выкрикнул он, и его тонкий голос сорвался, зазвенев в тишине больничного коридора. Алекс вздрогнул. – «Почему она плачет, пап?! Я же стараюсь! Я улыбаюсь! Я рисую солнце! Я делаю все, как она хочет! А она… а она…» Он задыхался, рыдания душили его. – «Это всё вранье! Она не поправится, да?! Она никогда не поправится! И мои улыбки ей НЕ НУЖНЫ! Они делают ей ХУЖЕ!» Алекс схватил его в охапку, прижал к себе, зажав рот ладонью, оглядываясь по сторонам. «Тихо, Сэмми, тихо, ради Бога…» – шептал он, сам с трудом сдерживая слезы. – «Тихо…» «Сэм бился в его руках, трясясь от рыданий. «Нет! Она умирает, а я должен улыбаться?! Зачем?! Ради чего?!» Алекс крепче прижал его, качая, как маленького. «Ради нее, сынок… Ради нее. Она не хочет видеть твою боль. Она хочет запомнить тебя счастливым. Это… это ее последний подарок тебе. И твой – ей. Твоя улыбка. Даже если она… даже если она фальшивая. Особенно если она фальшивая». Голос Алекса прерывался. «Она так боится за тебя… Боится, что ее боль убьет в тебе свет. Не дай этому случиться, Сэм. Пожалуйста. Дай ей уйти, зная, что ее мальчик… ее ветерок… будет светить дальше». Сэм затих в отцовских объятиях, всхлипывая. Мир рушился. Его солнце гасло. И единственное, что от него требовали – светить в ответ. Симулировать счастье. Превратить свою боль в жалкую пародию на радость. Ради нее. Он закрыл глаза, ощущая ледяную пустоту внутри, где раньше бушевал настоящий, неуправляемый вихрь чувств. Он должен был улыбаться. Всегда. Неважно, что внутри. Сэм на скамейке резко вдохнул. Грудь саднило. Он открыл глаза. Спортзал был все таким же пустым, безмолвным. Слезы текли по его щекам, горячие и соленые. Он не пытался их остановить. Здесь, в одиночестве, он мог позволить себе эту слабость. Ненадолго. Он поднял руку, коснулся чокера на шее. Прохладный металл, гладкий овальный зеленый камень. Его кристалл Воздуха. Его связь с другой жизнью, где он был Аэроном, Рыцарем-Ангелом, где можно было сражаться с реальными монстрами, а не с призраками прошлого. Где можно было кричать, и это не причиняло бы боли тем, кого любишь. Он глубоко вдохнул, вытер лицо рукавом спортивной куртки. Потом встал. Плечи расправились. Уголки губ дрогнули и медленно, с усилием, поползли вверх, формируя знакомую, жизнерадостную улыбку. Ненастоящую. Спасительную. Щит против мира и против собственной тьмы. «Ладно, Ветерок, хватит ныть», – пробормотал он себе под нос, стараясь вложить в слова привычную игривость. – «Пора лететь. Там еще этот долбаный отчет для школы ждет…» Он собрал свою ленту, сунул ее в спортивную сумку. В глазах еще стояла влага, но улыбка держалась. Он вышел из спортзала, легкой, почти танцующей походкой, как будто не нес на плечах груз десятилетнего горя. Ветер перемен гулял по коридорам школы, но для Сэма он всегда дул из прошлого, неся запах больницы и звук маминого сломанного смеха. И он знал: чтобы выжить, чтобы не разбиться, он должен был стать этим ветром – непостоянным, неуловимым, всегда несущим лишь свежесть и движение. Даже если внутри бушевал ураган. Пустота после мамы была не черной дырой, а белым шумом. Гулким, ледяным, заполняющим каждый уголок их когда-то теплого дома. Отец, Алекс, старался. Слишком старался. Завтраки были идеальными, рубашки отглажены, на столе всегда стояли свежие яблоки – мамины любимые. Он спрашивал о школе, о гимнастике, о рисунках. Голос его был мягким, но глаза… глаза смотрели сквозь Сэма, туда, где раньше была Дженнифер. Сэм научился улыбаться в ответ. Широко, искренне выглядящей улыбкой. «Все отлично, пап! Тренер хвалит новый элемент!» «Да-да, этот пейзаж я нарисовал для школьной выставки, надеюсь, понравится!» Он стал мастером поддельного оптимизма. Его энергия, теперь направленная в одно узкое русло – быть тем самым «счастливым мальчиком», которого хотела запомнить мама, – казалась неестественной, гипертрофированной. Он был вечным двигателем радости на изношенных подшипниках горя. Прошло несколько лет. Десятилетний мальчик, разбитый горем, превратился в шестнадцатилетнего парня, чья репутация «души компании» в старшей школе Эмберфореста была железобетонной. Он заплетал косички ярче, смеялся громче, организовывал вечеринки на пустом месте. Но тренировки в спортзале все чаще заканчивались так же, как в тот памятный день – с разбитой лентой в углу и слезами, которые он вытирал, прежде чем кто-то войдет. Зеленый чокер, подарок тети (или он сам нашел его на блошином рынке? память подводила), всегда был на шее, прохладное напоминание о… о чем? Он не знал. Просто он к нему привык. Знакомство с Роком было похоже на столкновение с неловко поставленной скульптурой. Буквально. На перемене Сэм, задрав голову и что-то крича приятелю через холл, на полном ходу врезался в парня, задумчиво листавшего толстый альбом у стены. Они грохнулись на пол, бумаги взметнулись в воздух снегопадом эскизов. «Ой, черт! Прости, чувак, не заметил!» – Сэм вскочил с присущей ему кошачьей ловкостью, протягивая руку помощи. Его взгляд скользнул по ближайшему листу. Это был детализированный рисунок старого моста через реку Эмбер, но не просто зарисовка, а архитектурный анализ – линии нагрузки, тени, перспектива. «Ого! Да ты художник! Это жесть как круто!» Рок (как он позже представился) не взял протянутую руку. Он вскочил сам, его лицо, обычно спокойное, исказила паника. Он схватил листы, словно это были государственные тайны, прижимая альбом к груди. «Это… это ничего! Просто каракули! Неудачные наброски!» – он проговорил сдавленно, отводя взгляд. Щеки его пылали. «Не стоит внимания. Совсем». «Каракули?» – Сэм фыркнул, подбирая еще один лист с потрясающим наброском лица старушки. «Да это шедевры, бро! Ты где учился?» Комплименты, казалось, обжигали Рока. Он съежился. «Нет, это ерунда. Я должен… Я должен быть лучше. Настоящие архитекторы так не рисуют». Он что-то пробормотал про «позор» и «недостаточную практику» и почти побежал прочь, оставив Сэма с пачкой бумаг в руках и ощущением, будто он случайно пнул щенка. Сэм посмотрел на убегающую спину. Стройная, но какая-то скованная. «Странный тип», – пробормотал он. Но в его памяти всплыло собственное отражение в зеркале спортзала – улыбка, за которой пряталась пропасть. Не один ты такой, "Галька", – подумал он, сам не зная, откуда взялось это прозвище. Оно просто прилипло. Билл и Уилл Гроунинг появились в его жизни как единое целое и полная противоположность одновременно. Он увидел их впервые на футбольном поле: Билл, коренастый и энергичный, с громким голосом и командными интонациями, что-то объяснял группе парней. Рядом стоял Уилл, его брат-близнец, но настолько другой – выше, тоньше, с задумчивым взглядом, сквозь очки наблюдавшим за облаками, а не за мячом. Билл жестикулировал, пытаясь вдохновить команду, и резко развернулся, чуть не сбив Уилла с ног. Тот просто покачнулся и поправил очки, не выражая ни малейшего раздражения, лишь легкую усталую покорность. Билл тут же обхватил его за плечи, что-то громко и, судя по всему, ободряющее сказав. Сэм почувствовал странный укол – смесь зависти к их связи и щемящей боли от вида этой гиперопеки. Она напоминала ему его собственный фасад. Они столкнулись ближе на школьном благотворительном концерте. Сэм выступал с гимнастическим номером под фортепианную музыку. Его выступление было техничным, грациозным, улыбка – ослепительной. После аплодисментов, уже за кулисами, он поймал восхищенный взгляд Уилла и снисходительно-оценочный – Билла. «Недурно, ветерок, – хлопнул его по плечу Билл. – Хотя пару раз баланс шаткий был. Но в целом – огонь!» Сэм засмеялся, автоматически включая режим «солнечный Сэм»: «Спасибо, Лампочка! Старался для таких ценителей, как ты!» Он не знал, почему назвал Билла «Лампочкой». Просто прозвище выскочило само – яркий, иногда слепящий. А Уилл… Уилл был тихим, глубоким, как лесное озеро. «Капитошка», – мелькнуло в голове Сэма, но вслух он не сказал. Билл же фыркнул на «Лампочку», но в его глазах мелькнуло что-то вроде азарта – вызов принят. «Билл, – представился он, протягивая руку. – А это Уилл, мой брат. Ты – Сэм, да? Весь город говорит о твоих кульбитах». Так началось. Билл, с его лидерскими замашками и неистощимой энергией, быстро оценил Сэмово умение собрать людей и создать настроение. Уилл, казалось, находил в Сэмовой болтовне что-то успокаивающее. А Сэм… Сэм находил в их братской динамике болезненное эхо собственной одинокости, даже окруженный людьми. Билл напоминал ему отца – старающегося, но не видящего его. А Уилл – его самого, спрятанного глубоко внутри. Джека Хельгедтса Сэм заметил сразу. Нельзя было не заметить парня, который выглядел так, будто сошел со страниц журнала об английских аристократах и держался с холодной, отстраненной вежливостью, которая была хуже открытой неприязни. Он появился в их классе внезапно, посреди учебного года, и занял заднюю парту, превратив ее в наблюдательный пункт. Его фиолетовая брошь в виде полумесяца сверкала безупречно. Он говорил мало, четко, исключительно по делу. Его аналитические замечания на уроках повергали учителей в восхищенный ступор, а одноклассников – в робкое молчание. Сэм поначалу пытался растопить этот лед своими шутками. Джек реагировал вежливой, ледяной улыбкой и фразой вроде: «Ваша попытка юмора зафиксирована, Роуд. Однако она не релевантна теме дискуссии». Сэм прозвал его «Колпак» – за эту непробиваемую маску отстраненности, словно накрывавшую Джека с головой. Переломный момент случился на уроке литературы. Уилл, робко выбравшийся к доске представить анализ сонета, запинался под тяжелыми взглядами класса и особенно – под саркастическими комментариями пары местных «альфачей». Уилл покраснел, голос его дрогнул, он замолчал, потупив взгляд. Билл вскочил было с места, лицо пылало от гнева, но прежде чем он успел что-то выкрикнуть, раздался спокойный, как сталь, голос с задней парты. «Ваши комментарии, господа, – произнес Джек, не повышая тона, но каждое слово било точно в цель, – демонстрируют удручающую поверхностность восприятия и полное отсутствие понимания базовых литературных приемов. Сонет Шекспира, который пытается, пусть и небезупречно, анализировать Гроунинг, построен на сложной игре контрастов и метафор, явно выходящей за пределы вашего примитивного кругозора. Прежде чем упражняться в дешевой иронии, рекомендую ознакомиться хотя бы с азами стихосложения. Это избавило бы аудиторию от необходимости терпеть вашу невежественную болтовню». В классе повисла мертвая тишина. «Альфачи» покраснели до корней волос. Уилл смотрел на Джека с немым изумлением и благодарностью. Учительница растерянно поправила очки. Джек же просто вернулся к своим конспектам, его лицо было бесстрастным, как маска. Но Сэм, сидевший рядом с Уиллом, увидел едва заметное движение руки Джека, поправлявшей брошь. И в его глазах – не презрение, а… удовлетворение от восстановленной справедливости? В тот момент ледяной «Колпак» показался Сэму немного человечнее. Он поймал взгляд Билла – тот кивнул Джеку с неожиданным уважением. Молодец, Колпак, – подумал Сэм. Их странную компанию – веселого гимнаста, скованного перфекциониста, гиперопекающего лидера, мечтательного поэта и холодного аристократа – свел вместе проклятый школьный проект по краеведению. Им выпало исследовать «Мифы и Легенды Эмберфореста». Рок с головой ушел в архивы и карты. Джек анализировал исторические корни легенд. Уилл делал потрясающе атмосферные зарисовки предполагаемых мест силы. Билл командовал парадом и составлял графики. Сэм отвечал за моральный дух и поиск пиццы во время мозговых штурмов. Именно Рок наткнулся на упоминания о Пещере Сияющих Кристаллов, вход в которую, по преданию, открывался лишь «чистым сердцем под светом полной луны». Идея найти ее стала их общей навязчивой идеей. Предстоящий общешкольный поход в Эмберфорест был идеальным прикрытием. Ночь перед походом Сэм провел плохо. Сны были заполнены запахом больницы и звуком маминого сломанного смеха. Он проснулся с тяжестью на груди и привычной улыбкой на лице, которую пришлось буквально вкручивать, глядя в зеркало. «Сегодня будет круто, Сэмми! Приключение!» – сказал он своему отражению. Отражение не ответило, лишь в глазах мелькнула тень усталости. Поход начался шумно и весело. Солнце, лесной воздух, галдеж одноклассников. Сэм носился как угорелый, смешил всех, пытался организовать игру. Но чем глубже они заходили в старый лес, тем тише становилось вокруг. Даже его собственный смех звучал фальшиво в этой внезапно наступившей звенящей тишине. Лес смотрел. Сэм почувствовал знакомый холодок внутри. Он потрогал зеленый камень на чокере – тот был теплее обычного. Рок спотыкался и бормотал что-то о «неоптимальном выборе маршрута». Уилл притих. Джек шел, как часовой, его взгляд сканировал чащу. Билл пытался поддерживать бодрость, но его шутки падали в гробовую тишину. У скал учитель объявил привал. Пока класс расселся, их шестерка (они уже неосознанно держались вместе) отстала. Рок, сверяясь с картой, указал на узкую, заросшую папоротником расщелину. «Здесь. Геология соответствует описаниям». Джек осмотрел вход: «Нестабильная структура. Риск обрушения присутствует». Билл хлопнул Рока по спине: «Жизнь – риск, Галька! Кто, если не мы? Пошли!» Сэм почувствовал, как его сердце колотится чаще. Не от страха. От чего-то иного. От ожидания. Его чокер словно вибрировал. «Давайте, Ветерочки!» – крикнул он, стараясь вложить в голос привычный энтузиазм, и первым протиснулся в темный проем. Пещера была влажной, прохладной, пахла сыростью и древностью. Стены местами сверкали. Сэм шутил, его голос гулко отдавался в сводах, но внутри все сжималось. Вспышки фонарей выхватывали причудливые тени. Они свернули в узкий боковой лаз, не обозначенный на картах. Сэм шел за Биллом, чувствуя, как странная легкость наполняет ноги, будто он вот-вот взлетит. Его чокер горел изнутри теплым зеленым светом, освещая путь. «Эй, смотрите! Я как светлячок!» – засмеялся он, но смех сорвался, когда они вывалились в небольшой грот. В центре, на каменном выступе, лежали два камня. Один – теплый, солнечно-желтый шар. Другой – синяя капля, глубокая как океанская бездна. Они излучали мягкий, но невероятно притягательный свет. Билл, завороженный, потянулся к желтому. Уилл шагнул к синему. В момент касания грот взорвался светом. Сэм зажмурился, отшатнувшись. Когда свет рассеялся, камни исчезли. Но на пальце Билла сияло желтое кольцо, а в волосах Уилла – синяя заколка. «Что за ху…?» – начал Сэм, но его оборвало появление Лунаты. Ее вид, ее слова о Рыцарях-Ангелах, Стихиях, Мраковязе, Призме – все это обрушилось на них лавиной безумия. Сэм слушал, его мозг отказывался верить. Рыцари? Он? Воздух? Его взгляд упал на чокер – зеленый камень светился ровным, уверенным светом, как бы подтверждая слова Лунаты. Он почувствовал странную вибрацию в костях, легкую дрожь, как будто миллионы невидимых крыльев трепетали внутри него. Имя «Аэрон» пронеслось в сознании, как эхо. Рок бормотал о своей «неидеальности», Джек анализировал угрозу, Билл уже загорался азартом битвы. Сэм же стоял, пытаясь вдохнуть. Вес фальшивых улыбок, десятилетнее бремя «быть счастливым» вдруг смешалось с невероятной свободой, обещанной силой Воздуха. Он мог летать? По-настоящему? Не в метафорическом смысле гимнаста, а по-настоящему? Это было… страшно. И невероятно. Его улыбка в этот момент была самой искренней за долгие годы – смесь шока, страха и дикого, щемящего восторга. «Раз уж камни выбрали… Значит, можем!» – крикнул он Року, и в голосе его впервые за долгое время не было фальши, только оголенный нерв и надежда. – «Главное – вместе! Как команда! Мы же справимся, да, Ветерочки?» Их первая битва с Тенепсом была хаосом. Страх, неумение, инстинкты. Сэм чувствовал силу – ветер гудел в ушах, ноги едва касались земли. Он рванулся вперед («ПОРЫВ!»), копье (длинное, легкое, из чистой энергии!) появилось в его руке само собой. Он атаковал, но тень уворачивалась с пугающей ловкостью. Он видел, как Рок чуть не завалил его камнем («ТВЕРДЫНЯ!»), как Билл ослепил Уилла («СИЯНИЕ!»), как Джек («РАЗРЕЗ!») точным ударом косы спасал его самого. Они мешали друг другу, спотыкались, кричали. Но они были вместе. И когда их объединенная атака – свет, вода, камень, ветер, тьма – разорвала Тенепса, Сэм упал на колени, смеясь и задыхаясь. Его зеленый хайтек-костюм (откуда он взялся?!) растворялся, но ощущение невероятной свободы, настоящей силы, оставалось. Он посмотрел на друзей – таких же потрясенных, измотанных, но живых. В глазах Билла горел боевой азарт, Уилл смотрел на свою заколку с благоговейным страхом, Рок дрожал, но пытался улыбнуться, Джек поправлял очки с видом ученого, пережившего землетрясение. И Сэм… Сэм чувствовал, как внутри него, под грудой фальшивого оптимизма, что-то настоящее, дикое и свободное, рвется наружу. Как ветер. Последующие недели были водоворотом тренировок в глухих уголках леса, открытий своих сил и попыток понять этот новый, безумный мир. Сэм обожал свою скорость, легкость, способность буквально парить над землей. Его стиль боя – «клубные танцы» – был импровизацией, вихрем движений с копьем и веером, создающим лезвия из сжатого воздуха. Но каждая тренировка выматывала его донельзя. Маска «веселого Сэма» в обычной жизни требовала еще больше усилий. Он ловил на себе взгляды друзей – Рока, который теперь иногда смотрел на него с пониманием, а не с паникой; Уилла, чьи зарисовки иногда ловили его задумчивый взгляд; Джека, чей аналитический взгляд, казалось, видел трещины в его фасаде; Билла, который перестал называть его «ветерком» в шутку и начал делать это почти уважительно. Однажды, после особенно изматывающей тренировки с элементами Воздуха, где он раз за разом падал, пытаясь выполнить сложный маневр по плану Джека, Сэм сорвался. Они сидели у костра в их тайной сторожке. Билл что-то громко обсуждал с Джеком тактику. Рок зацикленно чистил свои перчатки. Уилл тихо рисовал в блокноте. Сэм сидел, обхватив колени, его тело ныло, а в голове стоял мамин голос: «Мой маленький вихрь! Ты рожден, чтобы дарить радость!» И вдруг Билл, хлопнув его по плечу, весело рявкнул: «Эй, Ветерочек, хватит киснуть! Улыбнись! Завтра получится! Ты же наш позитивчик!» Что-то внутри Сэма лопнуло. Как в том больничном коридоре. Он вскочил, отшвырнув руку Билла. Его лицо, обычно открытое и улыбчивое, исказила гримаса боли и ярости. «ПОШЕЛ ТЫ НАХЕР С ЭТИМ "ПОЗИТИВЧИКОМ", ЛАМПОЧКА!» – его голос, хриплый от крика, оглушил всех. Даже Джек вздрогнул. – «Я БЛЯДЬ УСТАЛ! УСТАЛ УЛЫБАТЬСЯ ПО ЗАКАЗУ! КАЖДЫЙ ДЕНЬ! КАЖДУЮ СЕКУНДУ! КАК ЦИРКОВОЙ ПЕС! ПОТОМУ ЧТО ИНАЧЕ ВСЕ РАЗВАЛИТСЯ! ПОТОМУ ЧТО ТАК НАДО!» Он задыхался, слезы горечи текли по лицу. Он не обращал внимания на шокированные лица друзей. Он видел только мамино лицо в больничной палате, ее слезы от его «счастливого» рисунка. «ТЫ ЗНАЕШЬ, КАК ЭТО? ЗНАЕШЬ, КАК ЭТО – ДЕЛАТЬ ВИД, ЧТО ВСЕ ОК, КОГДА ВНУТРИ ПУСТОТА И БОЛЬ?! КОГДА ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ – ОРАТЬ, ПЛАКАТЬ, ЛЕЧЬ И НЕ ВСТАВАТЬ?! НО ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! ПОТОМУ ЧТО ТЫ ОБЯЗАН БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ! ОБЯЗАН ДАРИТЬ РАДОСТЬ! ДАЖЕ ЕСЛИ ЭТА РАДОСТЬ – ГОВНО ПОЛНОЕ!» Он замолчал, трясясь. В сторожке стояла гробовая тишина. Билл смотрел на него с открытым ртом, в его глазах было не возмущение, а потрясение и… понимание? Уилл замер, карандаш выпал из его руки. Рок сжал свои перчатки до побеления костяшек. Джек смотрел на Сэма с необычной для него интенсивностью, сняв очки. Первым двинулся Уилл. Он молча подошел, обнял Сэма. Неловко, но крепко. Потом подошел Рок, положил тяжелую руку ему на плечо. Билл, стиснув зубы, кивнул: «Ладно, Ветерочек. Ладно. Сорян». Джек молча протянул ему фляжку с водой. Сэм не стал отталкивать их. Он стоял, дрожа, чувствуя, как его маска треснула и развалилась у всех на глазах. И вместо осуждения, вместо неловкости, он почувствовал… тихую поддержку. Тяжесть руки Рока, тепло Уилла, кивок Билла, молчаливый жест Джека – это был мост через его пропасть. Он не сказал о маме. Не сказал о больнице. Но он сказал главное: он устал притворяться. Он вытер лицо, снова надевая привычное выражение, но теперь оно было другим. Не таким ярким, не таким натянутым. Более… уязвимым. «Сорян, ребята», – прохрипел он. – «Просто… тяжелый день». «У всех бывает, Галька», – неожиданно сказал Рок, используя Сэмово прозвище без тени насмешки. Это прозвучало как пароль. Как признание. Позже, когда они расходились, Джек задержался рядом с Сэмом. Его голос был тихим, без обычной ледяной отстраненности. «Маски, Роуд… Они требуют огромных ресурсов. Иногда стратегически оправданных. Но постоянное ношение… ведет к истощению бойца. Помните об этом. Ваша… легкость… она ценна. Но не ценой саморазрушения». Он кивнул и растворился в темноте, как тень. Сэм стоял, глядя ему вслед. Он потрогал свой чокер. Камень был теплым. Он чувствовал себя разбитым, но… странно облегченным. Как будто сбросил тяжелый рюкзак. Он не рассказал им о маме. Не рассказал о своей боли. Но он показал им трещину. И они не отвернулись. Впервые за долгие годы он почувствовал, что, возможно, ему не нужно быть всегда счастливым Сэмом. Возможно, с ними он может быть просто… Сэмом. Сэмом, который помнит, который болит, который устал. И который все еще может летать. Он посмотрел на звезды, на темные кроны Эмберфореста. Где-то там был их шестой. Рыцарь Огня. Последний из Шести. Сэм не знал, кто он. Но он знал, что когда они его найдут, он не будет притворяться. Он встретит его настоящим. Со всеми своими трещинами, своей болью, своей свободой и своим ветром, который теперь дул не только из прошлого, но и в будущее. Вместе с ними.