Путь шести элементов: Война Рыцарей-Ангелов

Воздух на Поляне Серебристых Кленов перестал вибрировать от визга монстров. Он загустел. Стал тягучим, как расплавленное стекло, пропитанным запахом озона и гниющей реальности. Мраковяз, возвышающийся над воронкой, где лежала Лунета, сжал свои когти-кулаки. Черно-фиолетовая туча над его головой не просто клубилась – она пульсирова в такт какому-то древнему, нечеловеческому ритму. «ПРИЗМА!» – его голос был уже не ревом. Он был вибрацией, сотрясающей землю под ногами Макса, Уилла и Сэма, заставляющей содрогаться корпуса вертолета, где Билл держал на коленях бесчувственную Лунету, а Джек, бледный и с залитым кровью плечом, впивался пальцами в сиденье. «Я ЗОВУ ТЕБЯ! ОТДАЙ МНЕ СИЛУ, УКРАДЕННУЮ МИЛЛИОНЫ ЛЕТ НАЗАД!» Шесть кристаллических структур в туче вспыхнули ослепительно: алый, охровый, изумрудный, золотой, лазурный, аметистовый. Они начали медленно вращаться, образуя смертоносный калейдоскоп. И мир… ответил. Сначала – ближайшие монстры Хаоса. Слизнеобразная тварь, только что пытавшаяся обвить Макса, вдруг застыла. Ее единственный глаз выкатился от ужаса, тело начало схлопываться, как сдувающийся шарик, втягиваясь в невидимую воронку у ног Мраковяза. За ней – пилообразные шары, зависшие в воздухе; летающие тени; ползучие гусеницы – все они взвыли в унисон, не звуком, а вибрацией распада, и начали рассыпаться в черную пыль, которую всасывало в растущий вихрь под Мраковязом. Энергия Хаоса, его же порождение, была первой жертвой. «Что… что он делает?!» – Сэм вжался в стенку упавшего вертолета, его глаза были огромными от ужаса. Он инстинктивно потянулся к зеленому чокеру на шее, но под пальцами была только кожа. Его доспехи, крылья, копье – все исчезло в момент взрыва, когда Рок ударил по сгустку. Он был просто Сэм – напуганный, беззащитный подросток в порванной яркой толстовке. «Он… высасывает их. Как батарейки,» – прошептал Джек (Умброр). Его аналитический ум, даже сквозь боль и шок, работал. «Ритуал требует колоссальной энергии. Он использует все, что под рукой. Начинает с самого доступного – с своих же созданий.» Вихрь под Мраковязом рос, превращаясь в черную дыру, пожирающую свет. Он протянул руки к небу. Кристаллические структуры в туче вращались быстрее. И тогда удар пришел отовсюду. З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З! Низкий, гудящий вой, невыносимый для слуха, прорезал воздух. Не из одного источника. Из земли. Из деревьев. Из самого воздуха. Это был звук вытягиваемой жизни, высасываемой элементальной энергии. Земля: Под ногами Макса, Уилла и поднявшегося на колени Рока почва внезапно потемнела, стала рассыпчатой, как пепел. Деревья вокруг поляны – вековые клены – начали стремительно чахнуть. Листья желтели, скручивались и осыпались за секунды. Кора трескалась, обнажая сухую, мертвую древесину. Казалось, сам лес вскрикнул от боли и замер. Воздух: Ветер, до этого слабый, стих полностью. Воздух стал тяжелым, спертым, как в гробу. Сэм, даже без крыльев, почувствовал, как что-то невидимое вырывается из его легких, из самой атмосферы. Стало трудно дышать. Вода: Ручей, протекавший у края поляны, захлебнулся. Вода стала мутной, затем… испарилась. Не от жары. Ее просто высосали. Уилл вскрикнул, схватившись за горло. Его синяя заколка-капля на волосах, обычно прохладная, стала ледяной и… пустой. Как будто родник внутри нее пересох. Свет: Солнечные лучи, еще недавно пробивавшиеся сквозь листву, померкли. Небо над Эмберфорестом начало стремительно темнеть, не от туч, а от угасания самого света. Золотое кольцо Билла на пальце, уже без доспехов, погасло, как перегоревшая лампочка. Он почувствовал внезапную слабость, тошнотворную пустоту в груди. «Святой… свет…» – выдохнул он, прижимая Лунету ближе. Тьма: Даже тени стали… плоскими. Без глубины. Без тайны. Фиолетовая брошь Джека на разорванной рубашке перестала мерцать. Его собственная внутренняя тьма, обычно холодный резерв, ощущалась выхолощенной, как выпотрошенная рыба. Потеря связи с элементом была физической болью, острее раны в плече. Огонь: Макс рухнул на колени. Его кулон-сердце на шее, всегда теплый, стал ледяным глыбой, выжигающим кожу. Внутри него, где всегда бушевало пламя – ярость, страсть, боль – осталась только ледяная пустота. Он попытался сжать кулаки, вызвать хотя бы искру. Ничего. «Нет…» – хрипло прошептал он, глядя на свои дрожащие, пустые руки. «Нет, нет, НЕТ!» Страх был невыносимым. Он снова был беспомощным. Как тогда. "Без меня ты никто… Ты нужен только мне…" Голос зазвенел в пустоте его души. Но худшее было впереди. Мраковяз повернул свои ладони-когти… к ним. К Рыцарям. Его аметистовые глаза, теперь светящиеся как миниатюрные квазары, остановились на шестерых. «ШЕСТЬ КЛЮЧЕЙ. ШЕСТЬ ОСКОЛКОВ. ВАША РОЛЬ ИСПОЛНЕНА.» Он не атаковал. Он призвал. Красный кулон Макса на шее вспыхнул алым костром – не от его воли. Оранжевый ромб в браслете Рока на запястье зажегся, как расплавленный металл. Зеленый камень в чокере Сэма вспыхнул ядовито-ярко. Желтое кольцо Билла на пальце засияло слепяще. Синяя заколка-капля Уилла в волосах заструилась лазурным сиянием. Фиолетовая брошь Джека на груди залилась аметистовым пожаром. «А-А-ААААРГХ!» – первым закричал Макс. Это не был крик боли от раны. Это был вопль, вырывающийся из самой глубины его существа, когда кулон на его шее стал раскаленным тиглем, выжигающим его изнутри. Он чувствовал, как его огонь, его ярость, его боль – все, что делало его им – вырывается наружу, втягиваясь в черную дыру под Мраковязом. Кулон пылал, но пламя было холодным, чужим. Рок , только что поднявшийся, снова рухнул. Его браслет светился, как маленькое солнце, но свет этот был не защитой, а пыткой. Он чувствовал, как его связь с Землей – фундаментальная, дарующая силу и устойчивость – рвется, как гнилая нить. Его перфекционистский ум лихорадочно констатировал: Недостаточно силен. Не смог защитить. Не смог быть идеальным щитом. Теперь платим. Чувство вины смешалось с физической агонией вытягиваемой сущности. Сэм схватился за горло, где горел чокер. Его легкие горели, как будто из них высасывали воздух насильно. Он пытался вдохнуть, но не мог. Мир поплыл. Мама… прости… я не смог… быть веселым… Его маска окончательно разбилась, обнажив чистый, детский ужас перед небытием. Билл в вертолете выгнулся в неестественной судороге. Его кольцо жгло палец. Свет, его свет – источник лидерства, защиты, тепла – утекал, как вода в песок. Он инстинктивно попытался прикрыть Уилла, сидевшего рядом бледного и трясущегося, но рука не слушалась. Не могу защитить… не могу… Его худший кошмар стал реальностью. Уилл плакал беззвучно. Синяя заколка в его волосах светилась неестественно ярко, но этот свет был ледяным, вымораживающим душу. Он чувствовал, как его вода – поток чувств, поэтическое восприятие, глубина – уходит, оставляя лишь сухую, треснувшую пустыню. Его неуверенность кричала: Я всегда знал… я слишком слаб… я не достоин… Джек стиснул зубы. Фиолетовая брошь пылала, прожигая рубашку, обжигая кожу. Его тьма – холодный расчет, аналитический ум, защитная броня – вытягивалась, обнажая сырое, незащищенное нутро. Он видел, как Макс корчится внизу, как его друзья гибнут, и не мог ничего сделать. Его разум, лишенный опоры элемента, лихорадочно метался: Тактика? Нет. Стратегия? Нет. Только боль. Только уязвимость. Запрет на чувства рухнул под натиском невыносимой потери. «ОТДАЙТЕ ПОСЛЕДНЕЕ, ЧТО ВАМ НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ!» – вибрировал голос Мраковяза. Их кристаллы взорвались светом в последний раз. Не вспышкой силы. Вспышкой капитуляции. Алый, охровый, изумрудный, золотой, лазурный, аметистовый лучи рванули из кулона, браслета, чокера, кольца, заколки, броши – не в руки Рыцарей, а прямо в черную дыру под Мраковязом. Вместе с лучами ушла последняя капля их элементальной силы. ФИИИИИИИИИИИИИИИИИИИУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУМ! Ударная волна чистой, лишенной элементальной привязки энергии вырвалась из дыры. Она была не разрушительной. Она была… аннигилирующей пустотой. Макса, пытавшегося подняться, швырнуло назад, как тряпку. Он врезался в трухлявый ствол мертвого клена, воздух вырвался из легких с хрипом. Рока отбросило в сторону, он кувыркнулся по высохшей земле, ударившись головой о камень. Сэм, Уилл и Билл в вертолете были прижаты к сиденьям невидимой гигантской ладонью; стекла треснули, двигатели взвыли в агонии. Джек вдавился в спинку кресла, его рана заныла с новой силой. Когда волна схлынула, на поляне воцарилась мертвая тишина. Монстров не было. Деревья стояли черными, безлиственными скелетами. Трава превратилась в серый пепел. А шестеро Рыцарей… Они лежали или сидели, но это были уже не Фарброс, Терракс, Аэрон, Люмирион, Гидрос и Умброр. Это были Макс, Рок, Сэм, Билл, Уилл и Джек. В своей самой обычной, повседневной, порванной и испачканной одежде. Никаких доспехов. Никакого оружия. Никакого сияния кристаллов. Их аксессуары – кулон, браслет, чокер, кольцо, заколка, брошь – были просто холодными, безжизненными кусками камня и металла. Связь прервана. Сила выкачана до дна. «Ч-черт…» – Макс попытался подняться, опираясь о трухлявое дерево. Голова гудела, все тело ломило. Он потрогал кулон-сердце на шее. Холодный. Мертвый. Паника, знакомая и острая, сжала горло. Беспомощный. Снова беспомощный. «Где… где всё? Джек?! Рок?!» Его голос сорвался на визг. Он оглядывался, не видя в пепельной мгле друзей. «Здесь…» – хрипло отозвался Рок, поднимаясь на локти неподалеку. Его классические брюки и приглушенная рубашка были в пыли и разорваны. Он потрогал браслет с оранжевым ромбом. Никакого свечения. Никакой связи. Его перфекционизм бился в истерике: Провал. Абсолютный провал. Мы потеряли все. Из-за меня? Из-за того, что не рассчитал? Он сгребал сухую землю пальцами, как будто пытаясь вцепиться в ускользающую силу. Вертолет с жутким скрежетом плюхнулся на пепельную землю неподалеку, не долетев до леса. Дверь открылась. Сэм вывалился наружу, его яркая футболка с мультяшным динозавром казалась жутким анахронизмом в этом апокалипсисе. Он кашлял, вытирая грязь с лица. «Всё… всё в порядке?» – его голос дрожал, попытка оптимизма звучала жалкой пародией. Он посмотрел на свои пустые руки. Ни копья. Ни крыльев. Только страх. Билл вылез следом, поддерживая Уилла. Младший брат шатался, его романтичная рубашка в клетку была порвана, очки в роговой оправе треснуты. Он молчал, его поэтическая душа была оглушена масштабом потери. Билл оглядывался диким взглядом, его гиперопекативный инстинкт кричал: Где угроза? Кого защищать? Как?! Он видел Макса, Рока, Сэма – обычных, уязвимых, таких же потерянных, как Уилл. Его желтое кольцо было просто куском холодного металла. Джек вышел последним. Его элегантные темные брюки и рубашка были испачканы кровью и сажей, пиджак давно потерян. Он держался за раненое плечо, лицо было маской стоицизма, но в глазах читалась глубокая тревога. Его аналитический ум сканировал ситуацию: Без сил. Без оружия. Лунета без сознания. Мраковяз… Он поднял взгляд. И замер. Мраковяз преображался. Черная дыра под ним втянулась в его тело. Гигантская, чудовищная форма начала светиться изнутри. Не аметистовым светом Пустоты. Шестицветным сиянием чистейшей Элементальной Силы. Алый Огонь, охровая Земля, изумрудный Воздух, лазурная Вода, золотой Свет, аметистовая Тьма – все стихии сливались в нем, кружась вихрем внутри его оболочки из темной материи. Его когти, щупальца, шипы – все начало плавиться, перетекать, формируя что-то новое. Более… гладкое. Более… совершенное. Более… божественное в своем ужасе. Три пары аметистовых глаз слились в две огромные сферы чистого, бездушного света, взирающие на мир с абсолютным превосходством. «Я ЕСТЬ ИСТОЧНИК,» – прозвучал голос. Не вибрация. Не грохот. Чистый, резонирующий в костях и разуме тон, как удар гигантского кристаллического колокола. – «Я ЕСТЬ СИЛА. Я ЕСТЬ ВОЛЯ, КОТОРАЯ ИСПРАВИТ ОШИБКИ БЫТИЯ.» Он поднял руку – теперь уже не коготь, а нечто, напоминающее светящийся шар из сгущенной радуги. Пространство перед ним заколебалось. Не как воздух над асфальтом в жару. Оно начало рваться. Как ткань. В разрывах мелькали не пейзажи Эмберфореста. Мелькали: Сияющие кристаллические города Иллюмии, но башни из хрустального света кренились и рушились, как карточные домики, под напором невидимого урагана. Энергетические поля гаснут, оставляя лучистых Иллюминидов беззащитными перед нарастающим хаосом. Исполинские горы Гардомии, но камень не просто трескался – он рассыпался в песок с пугающей скоростью. Леса стальных деревьев превращались в груды ржавой стружки. Мускулистые Гардомианцы падали на колени, их каменная кожа крошилась, как старая штукатурка. Земля. Но не только поляна. Город Эмберфорест вдалеке. Здания начинали плыть, искажаться, как в кривом зеркале. Машины на дорогах замирали, их формы становились неевклидовыми. Люди в укрытиях кричали от внезапной, необъяснимой тошноты и головокружения – их чувство реальности разрушалось. Мраковяз (его уже нельзя было назвать иначе) не разрушал миры напрямую. Он искажал саму ткань пространства-времени, в которой они существовали. Ритуал Объединения дал ему доступ к силе Призмы, но его цель была не уничтожение. Цель была… исправление. Возвращение. Он сосредоточился. Радужный шар в его «руке» сгустился до ядра белого света. Он направил его не в разрушающиеся миры. Он направил его… в Пустоту. В то место, где когда-то была Черная Дыра, поглощенная Алрионом. Но теперь он не сжимал Пустоту. Он растягивал ее. Раскрывал, как рану в самой реальности. И в этой ране, в мерцающем мареве искаженного времени, начало проступать что-то… знакомое. Смутный силуэт. Человеческий. С золотистыми волосами. С теплым сиянием, которое даже сквозь хаос искажений казалось… добрым. «Алрион…» – имя прозвучало из «уст» Мраковяза не с триумфом. С… тоской. С невыносимой, многомиллионной болью. – «Я ИДУ ЛЮБИМЫЙ. Я ВЕРНУ ТЕБЯ. ВОЗВРАЩАЮ ТО, ЧТО ОНИ ОТНЯЛИ.» На это зрелище – на гибнущие миры, на раскрывающуюся временную рану, на силуэт давно погибшего любовника в ее глубине – у шестерых Рыцарей не осталось ни сил, ни слов. Они стояли или сидели на мертвой земле, в своих повседневных, истрепанных одеждах, с пустыми руками и мертвыми кристаллами на шее, запястьях, пальцах. Победители? Стражи? Они были просто зрителями. Зрителями конца всего, что знали. И начала безумия, которое один падший ангел называл любовью. Макс, опираясь на трухлявый ствол, поднял голову. Его саркастическая броня была снесена, как щепка. В глазах горела только ярость. Ярость бессилия. Ярость против судьбы, которая снова сделала его игрушкой в руках того, кто считал любовь правом на разрушение. «Вот… вот блядь…» – выдохнул он хрипло, глядя на богоподобное чудовище, ткущее апокалипсис ради призрака из прошлого. Слезы гнева и отчаяния смешивались с грязью на его щеках. «Вот сука… так оно и есть…» Он сжал кулаки, но в них не было огня. Только холод пустого кулона и леденящее осознание: чтобы остановить это, им придется найти силу не в кристаллах. А в чем-то гораздо более хрупком и страшном. В себе. В том, что осталось, когда отняли все. Макс лежал на земле. Не на пепле Поляны Серебристых Кленов, а на чем-то твердом, холодном и чужом. Воздух вибрировал не от гула вертолета или рева монстров, а от низкого, всепроникающего гудения самой реальности, словно гигантская струна была натянута до предела и вот-вот лопнет. Вокруг него, как куклы, брошенные разгневанным ребенком, были разбросаны его друзья. Рок, зарывшись лицом в пыль, сжимал в бессильных пальцах браслет с потухшим оранжевым ромбом. Сэм лежал на боку, его яркая футболка сливалась с калейдоскопом искаженных цветов под ногами, взгляд был пустым, устремленным в разрывы неба. Билл сидел, прижимая к себе все еще бесчувственную Лунету, его лицо было серым от ужаса и беспомощности. Уилл дрожал, обхватив руками колени, его треснутые очки валялись рядом. Джек стоял на коленях, одной рукой сжимая раненое плечо, другой упираясь в странную, мерцающую поверхность земли, пытаясь подняться. Его взгляд, полный боли и ледяной ярости, был прикован к центру катастрофы. То, что было когда-то Мраковязом, перестраивало саму суть мира. Лариос – ибо это был он, освобожденный от оболочки Пустоты, но утопавший в горе и безумии глубже любого океана – парил в эпицентре. Его новая форма была одновременно прекрасной и чудовищной: скульптурное тело из темной энергии, пронизанное жилами шестицветного сияния – алого, охрового, изумрудного, лазурного, золотого, аметистового. Сила Призмы, вытянутая из миров, из Хаоса, из них, клокотала в нем, переполняя. Он не атаковал. Он творил. Каждое движение его светящихся рук рождало пространственные разрывы – бреши в ткани бытия. В одних мелькали рушащиеся кристаллические шпили Иллюмии, в других – рассыпающиеся в песок горы Гардомии, в третьих – искажающиеся до неузнаваемости силуэты Эмберфореста. А прямо перед ним зияла самая большая рана – врата во Временной Разлом, где мерцал призрачный силуэт Алриона. Лариос тянулся к нему, и от этого жеста реальность стонала, трескаясь как стекло. Образовывались новые дыры, черные и мертвые, или наполненные бурлящим хаосом несуществующих цветов. «ПОЧТИ… ПОЧТИ… МОЙ СВЕТ…»– голос Лариоса ревел не только в ушах, но и в костях, в самой душе. Это был плач титана, смешанный со скрежетом ломающихся миров. Макс ощутил холод камня под щекой. Он повернул голову. Его взгляд упал на кулон. Простой кусок красного камня в форме сердца. Холодный. Мертвый. Как и он сам? Нет. Внутри, под слоями ярости, страха и леденящей пустоты, что-то шевельнулось. Всплыли обрывки. Первый поцелуй Джека в тени школьного гаража – неловкий, поспешный, пахнущий маслом и его дорогим одеколоном. Слова отца Брюса за ужином, когда Макс пришел домой с синяком под глазом после очередной стычки с монстром: «Ты сильнее, чем кажешься, сынок. Доверься нам хоть раз». Сестра Лорейн, сунувшая ему в руки чашку какао после кошмарной ночи: «Тупой ты, братик, но я тебя люблю». Рок, сжимающий его плечо после проваленного теста по истории: «Мы разберем. Вместе». Сэм, заливисто смеющийся над его мрачной шуткой в самый неподходящий момент. Билл, прикрывающий его спину в бою. Уилл, читающий свои стихи у костра в лесу, тихий и невероятно талантливый. Джек… Джек, который научил его, что нежность – это не слабость. Джек, чьи руки были его убежищем. Год. Всего год. От колючего, израненного недоверием уголька, верящего, что он «никому не нужен», до… до того, кто был нужен. Кто был любим. Кто любил. «Нет, – прошептал Макс, и его голос был хриплым, но твердым. – Не… почти». Он уперся ладонями в странную, вибрирующую поверхность. Каждая мышца кричала от боли, от истощения. Пустота внутри, где горел огонь, была всепоглощающей. Но там, в самой глубине, под грудой страхов и травм, тлела искра. Не стихийного огня. Человеческого. Упрямства. Любви. Гнева за то, что пытаются отнять его мир, его близких, его шанс на счастье. «ТЫ НЕ ОСТАНОВИШЬ ИСПРАВЛЕНИЕ, ПЫЛИНКА!» – рев Лариоса обрушился на него, когда он поднялся на одно колено. Пространство рядом с Максом исказилось, вывернулось, грозя разорвать его на части. Но он не смотрел на разрывы. Он смотрел на кулон. «Я не пылинка, – Макс выпрямился во весь рост, игнорируя боль, игнорируя гул мироздания. – Я Макс Фейлор. Рыцарь-Ангел Огня. Фарброс». Он сжал кулон в кулаке. Холодный камень впился в кожу. «И я… не один». Как будто его тихие слова были сигналом, вокруг него замерцали слабые огоньки. Не стихийные – человеческие. Рок поднял голову, его перфекционистский взгляд, полный вины и отчаяния, встретился со взглядом Макса. И в нем что-то дрогнуло. Он не встал, но его пальцы разжали браслет, потянулись к карману порванных брюк. Сэм заморгал, словно вынырнув из кошмара. Его рука, дрожа, полезла за воротник, к месту, где был чокер. Билл осторожно положил Лунету на колени Уилла, который перестал дрожать, его поэтический взгляд стал сосредоточенным, рука потянулась к волосам, где была заколка. Джек… Джек встал. Медленно, превозмогая боль в плече и в тысячу раз более страшную боль в душе. Его ледяная маска треснула, обнажив яростную решимость. Он не смотрел на Лариоса. Он смотрел на Макса. И его рука сжала пустую брошь на груди. Они не говорили. Не было ментальной связи. Было что-то глубже. Понимание. Доверие. Любовь. Они протянули руки к Максу. В их ладонях лежали их части Призмы: потухший оранжевый ромб Рока, мертвый зеленый овал Сэма, безжизненное желтое кольцо Билла, холодная синяя капля Уилла, темная фиолетовая брошь Джека. И свой красный кулон-сердце Макс держал перед собой. «Не для силы, – сказал Макс, и его голос зазвучал громче, перекрывая гул реальности. – Для нас. Для того, что было. И… что будет». Он сжал кулон. И в этот момент не кристаллы вспыхнули. Вспыхнули они. Ярким, чистым, немыслимым светом, исходящим не из камней, а из самих сердец. Светом их дружбы. Их боли. Их надежды. Их человечности. Алый, охровый, изумрудный, золотой, лазурный, аметистовый лучи – но теперь это были не лучи стихий, а лучи души – устремились к кулону Макса. Красный камень в его руке не просто вспыхнул. Он взорвался светом. Но не ослепляющим. Теплым. Обволакивающим. Как объятия после долгой разлуки. Свет окутал Макса, и доспех проступил сквозь разорванную одежду не как наносная броня, а как вторая кожа, как продолжение его воли. Но это был не прежний черно-красный доспех. Он стал ослепительно белым, как первозданный свет, но переливался всеми цветами радуги – от алого до фиолетового, как внутренняя поверхность морской раковины. Пластины стали более плавными, органичными, не сковывающими, а усиливающими каждое движение. А за спиной распустились шесть крыльев. Не пернатых. Крыльев из чистой энергии – алого пламени, охрового камня, изумрудного ветра, лазурной воды, золотого сияния, аметистовой тени. Каждое крыло пульсировало светом своего элемента, но все вместе они создавали гармоничное, сияющее целое. «ЧТО?!» – рев Лариоса (Мраковяза) смешался с яростью и… страхом. Он почувствовал силу, но не ту, что он украл. Силу, которую невозможно отнять. Силу связи. Силу принятия. Макс не стал говорить. Он двинулся. Балет его боя был теперь космическим танцем. Парные мечи в его руках вспыхнули радужным пламенем, оставляя за собой шлейфы света. Он не бежал – он парил, отталкиваясь крыльями от самой ткани пространства, обходя возникающие бреши, как балерина обходит острые камни. Лариос встретил его сокрушительным ударом сгущенной радужной энергии. Макс скрестил мечи – и удар отразился, рассыпавшись миллионом искр, затянувших ближайшую пространственную дыру. Вихрь стихий обрушился на Макса – каменные иглы, водяные торнадо, сгустки тьмы. Он кружился, его крылья создавали защитные вихри, мечи рассекали атаки с хирургической точностью. Каждый блок, каждый удар был частью смертельной хореографии. Битва была яростной и бесшумной, если не считать рева Лариоса и гула рвущейся реальности. Макс использовал все: скорость Воздуха, проносился как вихрь; мощь Земли, выдерживая чудовищные удары; текучесть Воды, уворачиваясь от сокрушительных атак; ярость Огня, его мечи жгли темную энергию Лариоса; расчет Тьмы, предугадывая движения; надежду Света, заживляя собственные мелкие раны силой воли. Он не просто сражался. Он поглощал. Каждый удар, каждую толику энергии, что Лариос выпускал в ярости, радужный доспех Макса впитывал, как губка. Он чувствовал, как сила Призмы, извращенная волей Лариоса, наполняет его, переполняет, грозя разорвать изнутри. Но он держал. Держал связь с землей под ногами, с друзьями, чьи немые лица, полные надежды и ужаса, он видел краем зрения. Держал образ Джека. Его карие глаза. Его редкую улыбку. Его холодные пальцы, согревавшие его руки. Лариос понял. Поздно. «НЕЕЕЕТ! ОНА МОЯ! СИЛА ДЛЯ НЕГО!» Он собрал всю мощь, всю украденную энергию миров, всю ярость многомиллионного горя в гигантский шар чистой деструкции. Шар, способный стереть с лица реальности целый сектор галактики. Он выбросил его вперед, в сердце Макса, в врата Разлома, ко всему сразу. Макс увидел летящую гибель. Увидел искаженное лицо Лариоса, в котором мелькнуло не безумие, а старая, неизбывная боль. Увидел призрак Алриона в Разломе, протягивающий руку не к Лариосу, а словно бы… предостерегающе. К нему. «Понимаю, – прошептал Макс. И улыбнулся. Грустно. – Но это наш шанс. Мой шанс… всё исправить». Он не стал блокировать. Он раскрылся. Его радужный доспех сиял ослепительно. Шесть крыльев распахнулись во всю ширь. Он вобрал в себя чудовищный удар, всю энергию Апокалипсиса, выпущенную Лариосом. Боль была вселенской. Каждая клетка его тела кричала. Радужный доспех треснул, но не рассыпался – он светился изнутри, как перегретое солнце. Макс чувствовал, как поглощенная энергия сливается с силой, которую дала ему связь с друзьями, с его собственной искрой человечности. «Теперь… – его голос прозвучал негромко, но его услышали на Иллюмии, на Гардомии, в каждом уголке Земли, где еще теплилась жизнь. – Наша очередь». Он сжал кулаки. Радужный свет, клокотавший в нем, сжался до точки невероятной плотности – обратной сингулярности. Не пожирающей, а творящей. И затем Макс выпустил ее. Не в Лариоса. Не в Разлом. Вверх. В самое небо. В самое сердце искаженной реальности. «Мелодия Гармонии: Реквием Мира!» Радужный луч. Не просто луч. Волна. Океан чистого, исцеляющего света, сотканного из шести элементов, но главное – из дружбы, любви, жертвенности и прощения. Она прокатилась по вселенной со скоростью мысли. На Земле: Пространственные разрывы затянулись, как раны под стерильной повязкой. Искаженные здания Эмберфореста встали на место. Трещины в земле заросли не просто травой – яркими, невиданными кристаллическими цветами, переливающимися всеми цветами радуги. Люди в укрытиях почувствовали, как уходит тошнота и головокружение, заменяясь странным, щемящим покоем. Воздух наполнился чистотой и тишиной после бури. На Иллюмии: Падающие кристаллические шпили замерли, а затем начали… восстанавливаться. Свет вернулся, ярче прежнего. Поля радужных кристаллов-цветов расцвели среди руин. На Гардомии: Рассыпающиеся горы обрели твердость. Ржавая стружка лесов превратилась в стальные стволы, покрытые молодой, сверкающей листвой. На склонах гор, на месте ран, нанесенных войной, зацвели те же радужные кристаллы. Волна прошла через врата Разлома. Призрак Алриона улыбнулся – улыбкой облегчения и благодарности – и растворился в сияющем потоке, наконец обретая покой. Волна коснулась Лариоса. «Н-не… Алрион…» – его рев оборвался. Чудовищная форма начала рассыпаться не в ничто, а в мириады светящихся частиц. В последний миг, перед тем как исчезнуть, в его аметистовых глазах не было безумия или ненависти. Была только бесконечная усталость и… крошечная искорка облегчения. Он протянул руку к месту, где был призрак, и рассыпался, как песочный замок под ласковым ветром, став частью радужного сияния, уносящегося в вечность. Тишина. Глубокая, целительная тишина. Радужный луч угас. Пространственные дыры исчезли. Небо над Эмберфорестом было чистым, вечерним, усыпанным звездами, которых не видели неделями. На земле, среди кристаллических цветов, лежал Макс. Его радужный доспех медленно таял, как утренний туман, обнажая его обычную, порванную одежду. Он был бледен, как снег. От его рук, от его ног, от самого тела начал подниматься легкий, золотистый пар. Он не просто умирал. Он рассыпался. Энергия, которую он вобрал и преобразил, была слишком велика для смертного тела. «МАКС!» – крик Джека разорвал тишину. Он забыл о боли в плече, забыл обо всем. Он бросился вперед, спотыкаясь о кристаллические цветы, падая на колени рядом. «Нет, нет, нет, держись! Держись, черт тебя дери!» Его голос, всегда такой контролируемый, срывался на истерический шепот. Он подхватил Макса, прижал к себе, игнорируя золотистую пыль, оседающую на его руках, на лице. «Ты не можешь… не можешь так…» Макс открыл глаза. Они были удивительно ясными. Спокойными. Он увидел Джека. Его перекошенное от ужаса и горя лицо. Слезы, катившиеся по щекам – слезы, которые Джек, воспитанный в ледяной аристократической строгости, никогда не позволял себе показать. «Джек…» – прошептал Макс. Его голос был тихим, как шелест листьев. Он поднял руку – руку, которая уже была полупрозрачной – и коснулся пальцами щеки Джека, смахивая слезу. «Не плачь… Колпак…» Джек фыркнул сквозь слезы, судорожно сжав Макса в объятиях. «Идиот… Гребаный герой-идиот…» – он не мог найти других слов. Только мат вырывался наружу, смешиваясь с рыданиями, которые он больше не мог сдерживать. За спиной подбежали другие. Рок, его лицо искажено виной и болью. Сэм, рыдающий открыто, без стыда. Билл, сжимающий кулаки, с мокрым от слез лицом. Уилл, молча плачущий. Они сгрудились вокруг, видя, как их друг, их ядро, их Фарброс, медленно уходит. Макс почувствовал, как его части призмы – теплые теперь, наполненные вернувшейся, но уже успокоенной силой – отделяются от него. Красный кулон мягко лег ему на грудь. Остальные камни вернулись к своим владельцам, теплые и живые, но их свет был теперь тихим, мирным. «Вот и… все, – слабо улыбнулся Макс, глядя в карие глаза Джека. Он собрал последние силы. Последние слова. Они должны были быть самыми важными. Они были не о войне, не о силе. Они были о том, ради чего все это было. О том, что он нашел. – Спасибо… За… за этот год. За… за то, что научили… что я… не один. Что я… нужен». Он перевел взгляд на друзей, на их заплаканные лица. «Вы… моя… семья. Берегите… друг друга…» Его рука, лежавшая на щеке Джека, ослабла. Пальцы стали прозрачными. Он посмотрел Джеку прямо в глаза. Последняя улыбка. Искренняя. Без сарказма. Без брони. «И… я люблю тебя… Джек… По-настоящему…» Золотистая пыль поднялась последним, нежным вихрем. Тело Макса стало невесомым, а затем… рассыпалось в миллионы искорок теплого, золотистого света, похожего на солнечные зайчики. Они поднялись в прояснившееся вечернее небо, смешавшись с первыми звездами, и растаяли. Джек сидел на коленях, держа в руках пустую, порванную одежду, из которой улетела последняя искорка. На его ладони лежал красный кулон-сердце, еще теплый. Вокруг цвели радужные кристаллы, тихо звеня на вечернем ветерке. Тишина была абсолютной. Мир был спасен. Цена была выплачена. И по лицу Джека, потерявшего единственного человека, который сумел пробиться сквозь его ледяную броню, текли беззвучные слезы, падая на теплый камень в его руке. Тишина после радужного взрыва была не просто отсутствием звука. Это была пустота, выжженная громом. Воздух, еще секунду назад вибрирующий от мощи Призмы и предсмертного рева Мраковяза, обрушился на Поле Серебристых Кленов тяжелым, давящим саваном. Аромат озона и расплавленного камня смешался со сладковатым запахом невиданных кристаллических цветов, пробившихся сквозь пепел. Радуга, родившаяся из последнего акта Макса, медленно таяла в прояснившемся вечернем небе, оставляя после себя лишь чистую синеву и первые робкие звезды. Джек стоял на коленях. Вернее, не стоял – он застыл. Его руки, только что сжимавшие Макса, ощущали жуткую невесомость пустой одежды. Ладони, где мгновение назад теплилось уходящее дыхание, теперь были пусты. Лишь на одной, на ладони правой руки, лежал кулон. Красный кристалл в форме сердца. Полупотухший. Теплый. Последний след Макса Фейлора. Фарброса. Тик. Время снова потекло. И с первым осознанием – его нет – в Джека ударило. «НЕЕЕТ!» – не крик, а вой. Звериный, раздирающий горло вопль боли вырвался наружу, эхом отозвавшись в горах. Он не узнал свой голос. Это был вой раненого волка, потерявшего стаю. Тьма, его стихия, всегда такая послушная, контролируемая, взорвалась вокруг него черной бурей. Огромные, неоформленные крылья из сгущенной тени и отчаяния рванулись ввысь, на миг затмив слабеющую радугу. Энергия Тьмы, некогда холодная и расчетливая, теперь клокотала неконтролируемым вихрем скорби и ярости. Он бил кулаком, в котором был зажат кулон, о землю. Раз. Другой. Еще. Каждый удар сопровождался хриплым, срывающимся проклятием. «Макс! Макс, ты… ты ёбаный идиот! Герой, блядь, последнего издыхания! Сука! Сука!» – слова вылетали обрывками, перемешанные с рыданиями и хрипом. Земля под его кулаком трескалась, впитывая слезы и черную энергию. «Зачем?! Зачем ты… как ты посмел?! Как ты посмел уйти?! Я… я должен был… я обещал…» Голос сорвался в беззвучный стон. Он прижал кулон ко лбу, чувствуя шероховатость камня, еще хранящего остаточное тепло. «Вернись… Вернись, слышишь?! Я прикажу! Я заставлю! Призма… чертова Призма, отдай его! ОТДАЙ ЕГО МНЕ, ТВАРЬ!» Он молил, угрожал, требовал, его слова теряли смысл, превращаясь в поток боли и бессилия. Он бил кулаком с кулоном снова, уже не о землю, а в пустоту перед собой, туда, где только что растворился золотой свет. Сзади раздался всхлип. Рок. Сэм зарыдал громче. Но Джек не слышал. Мир сузился до куска красного камня в его руке и всепоглощающей пустоты внутри. Он не мог здесь остаться. Не мог видеть их лица, полные той же боли, которую он чувствовал – это было невыносимо. Видеть Лунету, которая медленно приходила в себя, ее глаза, полные древней скорби и понимания. Видеть поле, усеянное кристаллическими цветами – памятником его потери. С рычанием, больше похожим на стон, Джек вскочил. Его теневая аура сжалась, но не исчезла, клубясь вокруг него как траурный плащ. Он не оглядываясь рванул прочь. Не к друзьям. Не к городу. Вверх. На ближайшую скалу, возвышавшуюся над долиной. Туда, где только что пылала финальная битва. Туда, где он мог быть один. Своей болью. Он бежал, спотыкаясь о кристаллы, игнорируя боль в плече, в душе. Его ноги сами знали путь. Вверх, выше, прочь от этого места победы, ставшего местом величайшего поражения. Прочь от их глаз. Он добрался до вершины. Высоко. Ветер свистел в ушах, срывая остатки слез, но не трогая ледяной ком в груди. Под ногами расстилалась долина – уже затягивающая раны, сияющая в лучах заката странной, неземной красотой. И там, внизу, маленькие фигурки друзей, Лунета. И пустота там, где должен был быть он. Джек рухнул на колени. Камни впились в кожу сквозь порванные брюки, но он не чувствовал физической боли. Все чувства были выжжены, осталась только огромная, зияющая пустота. Он сжал кулон в кулаке так сильно, что камень впился в ладонь, оставляя красный отпечаток. Другой рукой он сдернул с груди свою фиолетовую брошь-полумесяц. Холодный металл, символ его стихии, его холодной маски. Он прижал оба предмета к сердцу. К тому месту, где еще час назад билось другое сердце. Теперь там была тишина. «Макс…» – его голос был хриплым шепотом, уносимым ветром. Не было больше ярости. Не было проклятий. Была только бесконечная усталость и горе, глубже любой пропасти. «Макс…» Он закрыл глаза, но видел только его. Колючего, саркастичного Уголька, прячущего ранимость за стеной цинизма. Видел его в бою – грациозного, яростного Фарброса, чей огонь согревал их всех. Видел его в редкие моменты покоя, когда он читал стихи, написанные в тайном блокноте, или смеялся над глупой шуткой Сэма. Видел его глаза, когда они оставались одни – теплые, доверчивые, настоящие. Слезы текли снова. Тихо, беззвучно. Он не пытался их остановить. Ледяная броня, годами выстраиваемая под страхом наказания, рухнула. Ее больше не было. Остался только голый, истерзанный человек. «Я обещал…» – прошептал он, прижимая кулон и брошь к груди так, что металл впивался в кожу. «Обещал защищать. И я… я не смог. Прости. Прости меня, Макс…» Голос сорвался. Он склонил лоб к камням под коленями. «Я… я всегда буду любить тебя. Всегда. Никогда не забуду. Ни одного дня. Ни одного мгновения. Клянусь… клянусь Тьмой и Светом… клянусь тобой…» Слова терялись в рыданиях, которые он больше не мог сдерживать. Он плакал тихо, всем телом содрогаясь от невыносимой тяжести утраты. Плакал за все несказанное, за все отложенное «на потом», за все моменты, когда боялся показаться слабым. Теперь эта слабость была всем, что у него осталось. Они пришли тихо. Не сразу. Дав ему немного времени наедине с его горем. Сначала поднялся Рок. Его шаги были тяжелыми, лицо осунувшимся, но в глазах читалась не только вина, но и решимость – не оставить друга одного. За ним, поддерживая друг друга, поднялись Билл и Уилл. Билл все еще сжимал кулаки, но его гиперопека нашла новый фокус – теперь он должен был держать себя и брата. Уилл шел, опираясь на Билла, его поэтическая душа, казалось, впитала всю боль мира, но он не опустил голову. Сэм поднимался последним, ведя за руку все еще слабую, но уже стоявшую на ногах Лунету. Его лицо было мокрым от слез, но он не пытался улыбаться. Его маска «вечного оптимиста» навсегда сгорела в огне этой битвы. Они увидели Джека. Согбенную фигуру на коленях, прижимающую что-то к груди. Его плечи слегка вздрагивали. Теневая аура исчезла, оставив только хрупкость. Лунета сделала шаг вперед, но Сэм тихо остановил ее жестом. Они подошли молча. Обняли. Не говоря ни слова. Билл и Рок опустились рядом на колени, положив руки на его плечи. Уилл прижался к нему сбоку. Сэм обнял со спины, уткнувшись мокрым лицом в его куртку. Лунета просто положила свою эфирно-теплую руку ему на голову. Джек вздрогнул от прикосновений, но не отстранился. Он поднял заплаканное лицо. В его руке, прижатой к груди, они увидели красный кулон Макса и его фиолетовую брошь. Рок первым заговорил, его голос был низким и надтреснутым: «Он… он был самым ярким из нас. Даже когда прикидывался углем». Он сжал плечо Джека. «Помнишь, как он вломился в нашу жизнь? Своими саркастичными шуточками и… и этой своей хреновой кожаной курткой?» «Он всегда знал, что сказать, чтобы вывести тебя из себя, Ветерочек, – тихо добавил Билл, глядя на Сэма. – Но… но он же всегда первым подставлял плечо, когда тебе было хреново. Даже если сам был в дерьме». «Его стихи… – прошептал Уилл. – Он давал мне почитать… тайком. Они были… как его огонь. Жгучие. Честные. Прекрасные». Он вытер глаза. «А помнишь тот проект по химии? – всхлипнул Сэм. – Когда он поджег стол… случайно! И потом отмазывался перед директором так серьезно, будто это был научный эксперимент! Мы все тогда чуть не лопнули!» Он попытался улыбнуться сквозь слезы, но получилось криво. Лунета мягко сказала: «Он был уникальным звеном в Призме. Его огонь… это была не просто разрушительная сила. Это была страсть к жизни. Даже сквозь его боль. Он сжег мосты к своему прошлому, чтобы построить будущее… для всех нас». Джек слушал. Слезы текли по его лицу без остановки. Он не пытался их скрыть. Он смотрел на кулон в своей руке. «Он… он научил меня… – голос Джека был едва слышен. – Что чувствовать… это не стыдно. Что можно… можно быть слабым. И это… нормально». Он сжал кулон и брошь. «Он был… моим светом. Моим… всем». Они сидели так, обнявшись на вершине горы, под прояснившимся небом, усыпанным звездами. Плакали. Вспоминали. Говорили о Максе. Только хорошее. Только светлое. Его колючесть и нежность. Его сарказм и преданность. Его огонь, который согревал их всех. Их слова были слезами и бальзамом одновременно. Они делились своей болью, своей любовью к нему, склеивая осколки своих сердец вокруг его памяти. Радужные кристаллы на склоне горы тихо звенели на ветру, словно отзываясь на их голоса. Спуск с горы был медленным и тяжелым. Они поддерживали друг друга. Лунета, восстановив часть сил, шла рядом, ее присутствие было тихим утешением. Джек шел, сжимая в кармане кулон Макса. Его брошь была снова на месте, но теперь она казалась тяжелее. Его лицо было бледным, заплаканным, но опустошенным. Он прошел через бурю эмоций и теперь был тих, как гладь озера после урагана. Он знал, что боль вернется. Волнами. Но сейчас он просто шел. Когда они вышли на окраину Эмберфореста, где начинались первые уцелевшие дома, их встретила группа людей. Брюс и Генри Фейлоры, отцы Макса, и его сестра Лорейн. Их лица были измучены страхом и бессонницей, но в глазах горела надежда – дикая, неразумная надежда, которую они цепляли за возвращение друзей сына. Они знали, кто они. Знают с тех пор, как Макс доверился им после первого крупного сражения. Но знание не облегчало ожидания. Брюс, обычно сдержанный IT-специалист, первым шагнул вперед. Его взгляд метнулся от лица к лицу, ища знакомые черты. Не найдя главного, он замер. Генри, художник с вечно рассеянным взглядом, теперь смотрел с леденящей душой концентрацией. Лорейн вцепилась в рукав отца. «Ребята? – голос Брюса был напряженным. – Где… Где Макс? Он… он задержался? Помогает с… с последствиями?» Его логический ум цеплялся за рациональное объяснение, но в глазах уже читался страх. Тишина повисла густым и тяжким полотном. Сэм всхлипнул и отвернулся. Уилл опустил голову. Билл сжал кулаки, его челюсть напряглась. Рок взглянул на Джека. Лунета склонила голову. Джек сделал шаг вперед. Один. Весь его вид – порванная, испачканная сажей и слезами одежда, бледное лицо с мутными следами слез, пустой взгляд – говорил больше любых слов. Он подошел к отцам Макса. В его движениях не было обычной аристократической выправки. Только бесконечная усталость и тяжесть невыносимой ноши. Он посмотрел в глаза Брюсу, потом в глаза Генри. Собрал все свое мужество. Все, что осталось после горы, после слез, после пустоты. «Он… – голос Джека сорвался. Он сглотнул комок, застрявший в горле. – Он умер. У меня… на руках». Он не мог сказать «как герой». Не мог сказать «спас всех». Эти слова были слишком громкими, слишком грандиозными для той тихой, личной катастрофы, что произошла у него на глазах. Он просто вытащил из кармана кулон. Красный кристалл в форме сердца. Максин кулон. Он протянул его Брюсу. Рука дрожала. «Вот… его кулон». Мгновение абсолютной тишины. Казалось, время остановилось. Потом лицо Генри исказилось. Он не закричал. Он издал странный, сдавленный звук, будто воздух вырвался из пробитого баллона, и рухнул на колени, схватившись за голову. Беззвучные рыдания сотрясали его тело. Брюс стоял как истукан. Он взял кулон из дрожащей руки Джека. Посмотрел на него. Потом на Джека. Его рациональный мир рухнул. «Нет…» – вырвалось у него, хрипло и бессильно. «Нет, это… это не может быть! Он… он же сильный! Он…» Его голос сорвался. Он сжал кулон в кулаке так, что костяшки побелели. «Блядь! Нет! МАКС!» Его крик, полный отцовской боли и ярости против несправедливости вселенной, разорвал вечернюю тишину. Слезы хлынули градом. Он схватился за плечи Джека, тряся его, не понимая, что делает. «Как?! Как это случилось?! Говори!» Джек стоял, принимая его гнев, его боль. Он не сопротивлялся. Его собственная боль была слишком велика, чтобы чувствовать что-то еще. «Он… он спас всех, – прошептал он, глядя куда-то мимо Брюса. – Отдал… всё». Рядом с рыдающим Генри опустилась Лорейн. Она не плакала громко. Она сидела на корточках, обняв отца за плечи, и смотрела на кулон в руке Брюса. Ее лицо было мокрым, глаза – огромными от шока и горя. «Братик… – прошептала она. – Тупой… самонадеянный… герой…» Остальные Рыцари не сдержались. Вид сломленных горем родителей, этого кулона – последней вещественной памяти о друге – снова открыл шлюзы. Сэм разрыдался в открытую. Уилл тихо плакал, прислонившись к Биллу, который сжимал зубы, но слезы текли по его щекам. Рок стоял, опустив голову, его плечи слегка подрагивали. Даже Лунета отвернулась, ее эфирная форма мерцала сильнее. Джек стоял в центре этого круга горя. Он больше не плакал. Он просто смотрел, как Брюс, сраженный окончательно, опустился рядом с Генри, обняв его за плечи, и прижал кулон ко лбу. Их тихие, разбитые рыдания слились в один стон. Прошло несколько минут. Казалось, вечность. Лунета сделала шаг вперед. Ее голос, когда она заговорила, был тихим, но невероятно четким, проникающим сквозь пелену горя. «Брюс. Генри. Лорейн. – Она смотрела на каждого. – Ваш сын… ваш брат… Макс Фейлор… Фарброс…» Она сделала паузу, давая его Рыцарскому имени прозвучать как высшую почесть. «…Он не просто умер. Он положил конец войне. Войне, длившейся миллионы лет. Войне, которая угрожала уничтожить не только наш мир, но и миры Иллюмии, Гардомии, саму основу реальности». Она обвела рукой поле, сияющее кристаллическими цветами, чистый горизонт. «Он принес вечный мир. Ценой своей жизни. Он был… последним Рыцарем-Ангелом, выполнившим свою миссию до конца. И самым светлым пламенем, который когда-либо озарял наш путь». Ее слова не уняли боль. Боль была слишком свежа, слишком глубока. Но они упали на израненную почву душ. Брюс поднял заплаканное лицо. Генри перестал трястись, его взгляд, полный бесконечной скорби, встретился с взглядом Лунеты. Лорейн сжала кулаки. «Мир… – прошептал Брюс, глядя на кулон в своей руке. Красный камень, казалось, слабо теплился в последних лучах заката. – Он… он всегда хотел… чтобы было меньше боли». Лунета кивнула. «Он добился этого. Не сомневайтесь. Его жертва… его подвиг… навсегда останутся в сердце мироздания. И в наших сердцах». Она посмотрела на Джека, на других Рыцарей. «Он подарил нам будущее. Будущее без страха. Будущее, которое мы должны беречь. В его память». Джек закрыл глаза. Он чувствовал тяжесть кулона в руке Брюса. Чувствовал пустоту в своем кармане, где лежала только его брошь. Чувствовал тихую благодарность Лунеты и невыносимую боль ее слов. Будущее. Оно было. Оно сияло кристаллическими цветами и чистым небом. Но оно было таким… пустым. Без его огня. Без его сарказма. Без его тепла. Он поднял голову и посмотрел на запад, где солнце почти коснулось горизонта. Последние лучи окрашивали небо в алые и золотые тона. Цвета его стихии. Цвета его любви. И где-то там, среди угасающего света, ему почудился знакомый, колючий голос: «Ну что, Колпак? Справились? Мир спасен? А теперь иди и живи в нем. За себя. За меня. И… не грусти слишком сильно, ладно? Я не люблю нытиков». Джек не улыбнулся. Но уголки его губ дрогнули. На миг. Потом он снова опустил голову, принимая тяжесть наступившей ночи. Ночь после радуги. Ночь, в которой ему предстояло научиться жить без своего света.