***
Я глотаю пилюлю валиума,
за закрытыми веками — мрак.
Мое тело покрыто вуалями,
предвкушая пленения шаг.
Поддаваясь гипнозу встречному,
раскатился волной томный флер,
а на голову, терном увенчанной,
громыхнул ритуальный хор.
Унося мои мысли печальные,
очертился кровавый узор.
Исчезая в набата звучании,
мой рассудок в морок погружен.
Громогласные песнопения,
скорбный плач безмятежных вод.
Мое тихое упокоение
разбивает осколками лед.
Архаичное черное марево
раскрывает сомкнутый взгляд.
Утопая в объятиях пламени,
синий бархат блестит на волнах.
***
— Я полагаю, что вселенная и её содержимое — один масштабный и случайный акт насилия. Мы эстетизируем насилие, будучи его порождением и пленниками необходимости его контролировать. В конечном счёте, ты никогда не поймёшь на что способен, пока не окажешься в смертельной опасности. И нет зверя страшнее человека, когда дело касается выживания.
— И на что способна ты, Мэрион?
— На что способен естественный отбор. Классическая проблема вагонетки. Всего лишь мысленный эксперимент, но кто бросил мир на рельсы? Мы продолжаем путь ползком по шпалам, пока на нас несётся неуправляемый вагон-недомерок. И что же ты сделаешь, если рычаг окажется у тебя в руке? Не пойдёшь на сделку с совестью? Ты никого не спасёшь, меньше или больше — всё равно убьёшь, ты с этим не покончишь, но будешь думать, что разрубаешь гордиев узел, оставаясь всего лишь наблюдателем. Всё это одна большая нелепая ложь.
— Чрезмерное проявление жестокости требует высокого уровня сопереживания. Почему один убийца достоин сочувствия, а другой нет? Вы способны на праведное насилие, потому что умеете сопереживать.
— Сочувствие — это забота о чужом несчастье. Последнее, что жертва захочет услышать от тебя, — это твоя спесливая жалость, словно в насмешку. Иногда ведь просто хочется порефлексировать немного, доктор, достигнуть катарсиса. Другое дело беспокойство — это тревога о ком-то, кому повезло меньше. Воистину везёт тем, кто не знает, когда часы остановятся, но ирония в том, что именно это лишает их ощущения жизни.
- Время — это иллюзия, так необходимая нам, чтобы получить контроль. Никто не сможет дать его тебе. Мы по-настоящему начинаем ценить что-либо, только когда понимаем, что вскоре можем это потерять.
— Почему только осознав ценность чего-то, — мы сразу же теряем это, а когда потеряли, — сожалеем о том, что не ценили этого раньше? Ну что за нелепая истина! Слишком много ума в хрупкой оболочке из мяса…
— Человеческое тело удивительно. Оно может перенести самые страшные ранения и чудесным образом самоисцелиться. Это шанс начать жизнь заново, пересмотреть свои приоритеты.
— Или шанс доказать, что место твоей души в аду.
— Говоришь так, словно уже там побывала. И что же предстало твоему взору?
— Если в этом месте борьбы и боли, страдание — это уставная цена для ощущения жизни, я готова её заплатить. Но настоящий ад разверзается на картинах, в музыке, кино, одним словом, — искусстве. Сублимация раскрывает в тебе порой те стороны, о которых ты доселе не ведал. Таким предстал и тот пейзаж… — пейзаж конца света.
— Мунк, поздний Гойя, Кирико? Какие он вызывает у вас ассоциации?
— Не люблю навешивать ярлыки, доктор, но заключая в рамки что-либо, называя это, только так мы возвращаем себе контроль, упорядочиваем хаос.
— Возрастание беспорядка, или энтропии, и является тем, что отличает прошлое от будущего, поскольку задаёт времени направление. Ты можешь наблюдать, как чайная чашка падает со стола и разбивается на куски, но никогда не увидишь, как осколки соберутся в чашку и вспрыгнут на стол обратно.
— Не вы ли говорили, доктор, что время — это иллюзия?
— Всё так, Мэрион, всё так. Но если отпустить контроль, многие ли свыкнутся с мыслью, что мы просто блуждаем в пространстве? В конечном счёте, судьба и обстоятельства возвращают нас к моменту, когда чашка разбилась.
— Так, стало быть, время идёт по кругу?
— Время — это плоский круг. Мы проживаем ту же жизнь, но каждый раз по-разному. Всё, что у нас есть, — это сейчас, только настоящее, лишь мгновение.
— Прошлое легкомысленно сбагрило нас будущему, которому с лихвой хватало и собственных забот.
— Но мы способны запечатлеть этот переходный момент. Плохая картина в своей трагичности прекрасней, чем хорошая, ибо на ней запечатлена человеческая неудача. На ней столько несовершенного, но именно поэтому она цепляет больше прочих, — в ней больше жизни. В этой незавершённости есть своя красота, она даёт волю воображению.
— Этот пейзаж — мысленная модель, мир без имён, где ты совсем один, ведь если тебя никто не видит, то тебя и не существует вовсе. Для меня это место — ад, вовсе не потому, что глаза другого являются доказательством моего существования, а потому, что там ты наедине с бездной, там ты меньше всего чувствуешь себя живым. Если вам всё-таки нужно что-то конкретное, чтобы представить, то больше всего увиденное мной отражает «Монах у Моря» Каспара Дэвида Фридриха. Мир там — объект наблюдения, а не переживания. Человек там — фигура незначительная, крошечная на фоне ужаса пустоты. Ориентиры размыты, границы стёрты, только необъятная стихия и сплошная подавляющая тератогенная хтонь.
— Томас Лиготти предвидел подобный конец. Он полагал, что в будущем, на одном из этапов эволюции, сознание человека разовьется до того, что сможет лишить его защитных механизмов, и тогда человек останется совершенно голым, наедине с молчаливо смотрящей в ответ пустотой. Мы должны препятствовать развитию собственного сознания, иначе, скоро обострившись, сознательное зрение навяжет нам чрезмерно четкое видение того, что видеть мы не хотим.
— И мы сознательно остаёмся слепы ко всему, кроме того, что можно увидеть глазами.
— Пытаясь изменить мир, Мэрион, — мир зачастую меняет нас. И вам этого не избежать.
— Знаете, самое странное, доктор Фелл, что большую часть жизни, мой мозг был как идеальное красное яблочко, — то есть я была довольно умна, но когда мне исполнилось 27… — как будто какое-то существо… — оно было в спячке, но очнулось и начало медленно прогрызать путь к поверхности. — Это называется постепенным развитием… — началом конца личности. Кажется, этот пейзаж в конечном счёте и стал катализатором моего безумия. Этот ребёнок, что показал мне его год назад, он что-то повредил во мне, и со временем это что-то выбралось наружу.
— Чего ты боишься, Мэрион?
— Когда не останется никого, кто смог бы позвать меня по имени, я боюсь, что тогда и сама забуду кто я. Как бы ни было больно, я не хочу больше ничего забывать. Поэтому я и пришла к вам, я хочу вернуть свои воспоминания. Помогите мне вспомнить.
— Вы знакомы с теорией архетипов Юнга? Он считал, что нельзя выделить точное количество архетипов, так как их бесконечное множество. Однако известно несколько основных. И знаете к какому из существующих архетипов относитесь вы, Мэрион? — Вы напоминаете мне эдакого архетипичного шамана. Шаман является порождением первобытной культуры. Вы постоянно видите духов прошлого, но очень выборочно, фрагментарно. Вам не хватает данных, чтобы всё сопоставить, увидеть картину целиком. Вы обладаете всеми качествами, являющимися сопутствующими атрибутами будущего шамана — мрачность, нелюдимость, молчаливость, задумчивость, экстравагантное поведение, жажда аскетизма и умение моментально «отключаться» от окружающей действительности. Зачастую подобный архетип сопровождается, так называемой, — «шаманской болезнью». Духи насильно вовлекают вас в это ремесло, насылая ее, подавляя волю. Я все это к тому, что вам дана возможность видеть больше.
— Так, как видите вы? А вы у нас большой мастер прятаться на манер улитки внутрь черепушки и сидеть там засаде с большим биноклем, поглядывая, что там людишки поделывают.
— Не груби, я же не грублю.
— Почему вы смотрите так на меня, доктор?
— Как смотрю?
— Как мышь на крупу.
— Ты спрашиваешь текут ли у меня слюнки, когда я смотрю на тебя?
— Да, с вас станется.
— Что к нам поближе, то и вкусней. Мы вожделеем то, что видим ежедневно. Ты просто очень на неё похожа.
— Похожа на кого?
Он прошептал её имя так сокровенно и нежно, словно прикасался к чему-то хрупкому, будто мог уместить всю любовь, на которую был способен, в одном только слове —
Миша…
— Для чего я здесь на самом деле?! Сколько это уже продолжается?!
— Я помогу тебе, Мэрион, не волнуйся, я буду внимательно наблюдать за твоим превращением…
