Тоническая плоть

***

«Сражающемуся с чудовищами, следует позаботиться о том,

чтобы самому при этом не стать чудовищем.

И если ты долго вглядываешься в бездну,

то бездна также вглядывается в тебя.»

(~ Фридрих Вильгельм Ницше ~)

***

Ноябрь 1986 г. Едва выпал снег, но в воздухе еще витала ускользающая теплота осени. Дни были тихие, прозрачные, с бледно-голубым небом, на котором редкие облака казались застывшими мазками белой краски. Солнце светило робко, словно стесняясь своей немощи, и обманчиво протягивая свои тонкие лучи, лишь осыпало промерзшую землю дробью холодных переливчатых бриллиантов. Иногда налетал ветер, — резкий и пронзительный, заставляя прохожих кутаться в шарфы и прятать лица в воротники. Он кружил сухие листья, поднимая их в вихре, и гнал по земле, будто стараясь стереть последние следы осени. Но стоило ветру стихнуть, как возвращалась тишина, и снег снова начинал лениво падать, припудривая всё вокруг мягкой, пушистой пеленой. В такие дни мир казался замершим в ожидании. Дома стояли неподвижно, словно застывшие скульптуры, а деревья с редкой пожухшей листвой выглядели осиротевшими. И лишь карканье ворон, коими полнился этот проклятый город, нарушало эту тишину, напоминая о том, что жизнь продолжается даже когда природа погружается в анабиоз. Все были заняты подготовкой к предстоящей зиме. Да и мне прибавилось работы. В поисково-розыскной службе ее всегда невпроворот. Что касается пропавших людей, я бы сказала, что примерно половина звонков, которые я получаю, связаны с исчезновениями. Остальные же — это просьбы о помощи, оставляемые в случаях, когда люди падают со скал и ушибаются, получают травмы от огня, их кусают животные или насекомые, они забираются на скалистые утесы или высокие деревья, не в силах спуститься назад. Над каждым таким обращением работает сплоченная команда, состоящая в основном из волонтеров, кинологов, топографов и самих спасателей. В целом, — все заканчивается благополучно, но есть и довольно странные и даже трагичные случаи, когда мы уже ничего не можем предпринять. У меня довольно обширный послужной список по расследованиям исчезновений и возвращению людей домой. В большинстве случаев, они просто отстают от группы, сходя с проторенной дороги по нужде, или соскальзывают с небольшого обрыва, без возможности вернуться на обратный путь. Большинство из них слышали старое выражение — «оставайся там, где ты есть», и они не забредают далеко, дожидаясь помощи. Однако немало случаев, когда этого не происходит. Пропавшие дети — вот что действительно пугает. Это нечасто, но случается. Не имеет значения, при каких обстоятельствах они пропадают, — это всегда тяжело для всех нас. Когда же мы находим их мертвые, иногда обглоданные дикими животными трупы… и их родители издают истошный душераздирающий вопль, — я всегда невольно задумываюсь, что трагичность детских смертей как раз в том, что они не прожили и половину времени, что им отведено. Люди итак живут слишком мало, но смерть тех, у кого почти нет воспоминаний, тех, чья жизнь не была насыщена событиями, тех, кто еще ничего не успел… — всегда наводит на мысли о том, что этот бесконтрольный мир существует не по правилам сверхъестественных сил, — не Бог убивает детей, не фатум отнимает их у родителей, и не судьба выкидывает их бездыханные тела на дорогу, делает этот мир таким не Бог, а мы — люди, жестокости коих иногда нет предела. Зачастую испытываешь злость по отношению к родителям, упустившим своих детей из виду. Когда дело доходит до бдительности и заботе о чужой безопасности в угоду собственному спокойствию, — малейшее отвлечение от тех, кто еще не научился следить за собой самостоятельно, может стоить им жизни. Как правило, будучи совершенно подавленными случившимся, и не придавая значения собственной невнимательности, они малодушно выискивают оправдания вроде: «мой ребенок никогда бы не ушел», «она всегда держалась рядом», «он никогда раньше не делал ничего подобного», — в мнимой надежде, что все образуется. Нам только и остается, что подыгрывать их безысходности, но я никогда не умела утешать, да и сама предпочту горькую правда сладкой лжи. Мы просто делаем то, что в наших силах, то, что зависит в данный момент от нас. Вот почему гарантий мы не даём, не пустословим и не зарекаемся. Не всех удается найти, и нет ничего хуже, чем неизвестность, безысходная надежда, не отпускающая родителей и после пяти лет поисков, что он ещё где-то там, в лесу, что он ещё ждёт их и ищет. А задаваться вопросами о подобной беспечности приходится про себя, потому что после определенного момента — это действительно не имеет значения. Кто-то пропал, и моя работа — найти его. Я знаю, — это звучит бессердечно, профдеформация берёт своё, но когда подобные случаи происходят сплошь и рядом, — ты действительно как бы теряешь чувствительность, иначе смятение и сожаления сожрут тебя изнутри живьём, хотя ты и без того больше напоминаешь кадавра, чем человека. Честно говоря, именно из-за этого у нас постоянная текучка, мало кто из новичков может адаптироваться к подобному, так что мы стараемся не брать их на чересчур сложные вызовы, — мало, кто через это проходит; но, даже так, они не станут полноценными сотрудниками поисково-розыскной службы, пока не увидят худший из возможных исходов. Со временем же, когда они научатся отделять личное от профессионального, — это войдет в привычку, — никаких больше острых реакций, — ничего подобного. Без сохранения рассудительности, умения снижать чувствительность, изоляции аффекта, — вы попросту не сможете выполнять эту работу. Что я и уяснила за 7 лет работы в поисково-розыскном бюро, — так это то, что люди просто так никуда не исчезают, но иногда след обрывается, и не найдя потерянных сразу, расследование как бы замораживается, повисает мертвым грузом; поиски возобновляются редко, — в основном тех, кого не удалось сразу найти, принято считать убитыми. В конце концов, у нас всегда много заявок, лучше бросить все силы на поиски свежего следа, чем собирать улики по давно утерянному.

***

Кстати говоря, из интересных случаев исчезновений, есть один из немногих, который я все никак не могу выкинуть из головы. В мае 1986 года к нам поступил запрос о пропаже двух пациентов — мальчика и его сестры из Мемориальной больницы Эйслера — медицинского центра, расположенного в городе Дюссельдорф, в Германии. Обычно наш отдел не стали бы привлекать, так как мы специализируемся на поиске людей в труднопроходимых зонах, — обычно на холмистой и овражной местности, в густом лесу и глухонаселенных районах, в богом забытых местах, до которых никому нет дела, носящих название «жертвенная зона» — полностью выработанный ресурс по типу заброшенной шахты, где не финансируют ни образование, ни здравоохранение, нет социальной помощи: социо-экономически — это мертвая зона. Однако дело было «странным», как нам сообщили по телефону, да и местному управлению по охране общественного порядка не хватало людей с нашим опытом и возможностями, к тому же, у пропавших близнецов не было родителей, а дела о пропажах без заявителя обычно очень медленно расследуются ландесполицией, так что наш отдел оперативно мобилизировали. Вначале мы обыскали окрестности больницы и ничего не нашли, опрос прохожих и персонала медицинского учреждения также ничего не выявил, в конце концов мы даже подключили к поискам волонтеров, но и такая тактика была безуспешна, — этот случай действительно веял странностью, но заключалась она вовсе не в том, что никто из опрошенных не видел мальчика с перебинтованной головой и его сестру. Странно, а вместе с тем и чрезвычайно любопытно, было то, что кроме трагичных обстоятельств смерти пожилой пары Либертов, принявших опекунство над близнецами — Йоханом и Анной незадолго до их кончины, о жизни самих близнецов до попадания в семью Либертов было ничего не известно. Словно их и не существовало вовсе до ужасных событий в доме их приемных родителей. К тому же отчеты о произошедшем в ту роковую ночь были засекречены. И если со временем нам с большим трудом удалось установить, в каком детском доме была Анна до удочерения, то с мальчиком возникли большие трудности. Смутило и то, что дело через неделю столь безустальных, сколь и безуспешных поисков — замяли. Никто и слова не сказал, все равно у детей не было родителей, так всем, можно сказать, было проще. Но мне этот случай не давал покоя, поэтому я решила копнуть глубже, и, задействуя всю нашу агентскую сеть, проведя десятки бессонных ночей в архивах, в очередной раз расспрашивая всевозможных очевидцев, методично начала собирать картину происходящего с этими детьми по обрывкам информации, словно пазл. В то время я была сама не своя, я буквально стала одержима идеей об их спасении, наверно потому, что в их исчезновении было некого винить, потому что они были совсем одни, и только они были друг у друга, — я отчетливо понимала это чувство, просыпаясь в ночах от кошмаров, где я видела их, прижавшихся друг к дружке в холодном склепе, умирающих от голода и обезвоживания. В попытке поймать неуловимое, — мне все не давал покоя вопрос: «Что же заставило мою непроницаемую, охладевшую к утратам за 7 лет работы, суть — содрогнуться от исчезновения детей, до которых никому не было дела». Может, потому, что мне не на кого было направить свою злость? А злило именно то, что никто не ждал их возвращения, их словно не было вовсе, — так быстро о них все забыли, и они были предоставлены самим себе в этом огромном безжалостном мире. Это казалось противоестественным, слишком неправильным, слишком жестоким… Чем больше я рассуждала над загадкой их исчезновения и природой своих вопросов, тем сильнее становилось мое помешательство. Я сама пренебрегла своим же главным правилом, — советом, что дают всем новичкам на нашей работе. На тот момент это было единственным, что заставило меня серьезно усомниться в том, — подходит ли мне эта работа, поэтому я решила сделать перерыв и взяла долгожданный отпуск, в который планировала посвятить всю себя дальнейшему расследованию этого витиеватого случая. Отпуск выдался затяжным и больше нервным, чем расслабляющим, в любом случае, мне просто необходимо было время прийти в себя, но отдыхать я не умела, так что все лето было растрачено на мои хаотичные метания от одного вида деятельности к другому. Минуты размышлений наедине тянулись как часы и зарождали беспокойство, разросшееся позднее в тревогу, поступью пронизывающую все тело и проявляющуюся едва заметной дрожью, что так заговорщически выдавала во мне невротика. В начале сентября я с новыми силами приступила к работе, параллельно распутывая дело об исчезновении близнецов. Признаться, на каком-то этапе — расследование зашло в тупик, и это затяжное молчание, растянувшееся на пару месяцев, за которые я не продвинулась ни на йоту, вгоняло в уныние, но я не сдалась, и вскоре мне удалось разыскать Анну. Признаться, это несколько озадачило меня. Я ожидала какой-то подъем, если разыщу хоть кого-то из них, но столкнулась лишь с еще большей подавленностью, вероятно из-за продолжительного ментального и физического истощения. По окончании моих затяжных поисков, у Анны уже было другое имя — Нина Фортнер. Это случилось в ноябре 1986 года, через пол года после объявления брата и сестры пропавшими без вести. Я решила искать их там, где никто бы не подумал, — я рассматривала возможность бегства в другие города поблизости от Дюссельдорфа, так что запросила информацию о подопечных у всех детских домов в окрестностях Дюссельдорфа, Кёльна, Бонна, Кобленца, Людвигсхафена, Мангейма, пока наконец, не дошла до Гейдельберга. Эти города были выбраны мной не случайно. Я исходила из того, что даже за эти пол года два одиннадцатилетних ребенка не могли уйти слишком далеко от Дюссельдорфа, во всяком случае они еще точно были в стране. Не знаю откуда взялась эта странная уверенность в том, что они где-то рядом, — здесь как раз сыграла моя фанатичность и зацикленность на их поиске, а также склонность доверять своим инстинктам, так что сужая круг поиска, — я не рассматривала города, находившиеся более, чем в 300 километров от Дюссельдорфа. Я искала малейшие упоминания о двух прекрасных драгоценностях, заявлявшихся в приюты, но везде под описание подходили либо мальчик, либо девочка, всегда по-отдельности, но Йохан не оставил бы сестру, — мне кажется, у них была особая связь. Было понятно, что сходство надо искать между семьями потенциальных опекунов. И лишь в Гейдельберге мне удалось уловить слабую связь между Либертами и Фортнерами. Среди просматриваемых мной семей, подавших заявки на опекунство, было действительно много тех, у кого уже был собственный ребенок, но в результате болезней или весьма трагичных обстоятельств, их дети умирали, так что, может, таким образом они просто пытались приглушить эту боль, — заботой о ком-то другом, помощью нуждающимся. Не сказала бы, что это было очень уж благородно, всегда берется что-то взамен, — бесплатный сыр только в мышеловке. И эти дети слишком хорошо знали это, намеренно прячась, знали, что взрослым доверять нельзя, они могли полагаться только друг на друга, — это всё, что у них было. Связь между приёмными семьями Либертов и Фортнеров заключалась в том, что ни те, ни другие не могли иметь детей, с разницей лишь в том, что Михаэлю Либерту был нужен наследник, а Фортнеры просто хотели полноценную семью. Итак, чтобы подтвердить гипотезы касательно четы Фортнер, я отправилась к ним домой под предлогом сотрудника службы социальной защиты. Они восприняли меня радушно, но, хоть и не подали виду, явно знали больше, чем рассказывали. Допрашивать с пристрастием этих добрых людей желания не возникало, однако, сославшись на стандартную проверку, мне удалось пообщаться с Ниной. Что мне довелось узнать, наблюдая за Ниной? У неё живой ум и доброе сердце, а ещё она очень красивая. И всё же, когда я при первой встрече назвала её Анной, она переменилась, стала более задумчивой, словно помнила, что это что-то важное, но не могла вспомнить что. Я до сих пор не имела понятия через что ей пришлось пройти, но сейчас она была, как чистый лист, выглядела счастливой, словно наконец вернулась в детство, которое у нее кто-то давным-давно отобрал. Поговорив с ней, я выяснила, что девочка страдает амнезией в тяжелой форме. В психологии подобное называют диссоциативной амнезией — психологический механизм защиты, вытеснение травмирующих событий из памяти, начиная от незначительных «пробелов», заканчивая полной утратой воспоминаний об определенных событиях. Она почти ничего не помнит до начала октября 1986 года, ни о своих приемных родителях, ни тем более о брате, разве что при упоминании его имени, лицо её на мгновение помрачнело. Это было гиблым делом, стоило только подобраться к чему-то важному, как дальнейшее ускользало от меня, как песок сквозь пальцы. Перспектива и дальше гоняться за призраками прошлого была расплывчата. Отыскав её в этом месте, дело, ставшее для меня личным, впервые за 7 лет карьеры, прекратило мучить меня. Я попрощалась с Кристианой и Эрихом Фортнер, поблагодарила их за всё, и решила для себя, что Нина в надёжных руках, поэтому мне следует отпустить ситуацию. Тот свой визит я запомнила надолго, но предстоящая встреча того же дня вгрызлась в мою память навсегда, оставив на моём и без того хрупком разуме нечто вроде клейма… Это случилось также внезапно, как и началось. Вечерело, солнце клонилось к закату, и я решила, что пройдя по тропе на склоне горы, прозванной местными Philosophenweg, в этот час город будет, как на ладони. Оказалось, что я была не одинока в своих мыслях, более того, меня опередили. Он стоял на вершине холма и словно смеялся, но и плакал, игра со смертью забавляла его. Любой ребёнок его возраста дрожал бы от страха, стоя на краю и глядя вниз, но он ничего не испытывал, ему скорее было любопытно что сделаю я, побегу ли спасать его… — таким показался мне Йохан Либерт, как только я его увидела. В конце концов, он всего лишь ребёнок, — так я тогда подумала, — ребёнок, у которого отобрали детство, ребёнок, вся жизнь которого — один сплошной не кончающийся кошмар. Его фигура возвышалась там, на краю пропасти, подобно картине «Странник над морем тумана» Дэвида Фридриха Каспара. Он стоял ко мне спиной, но было в его крохотном тельце что-то величественное, неприкосновенное, но в то же время бесконечно одинокое. Такой далёкий, такой отчуждённый, апатично созерцающий столь же безразличный к нему мир. Мир, в котором человеческое существование не имеет значение, в котором нам не место. — Посмотри какой красивый вид, Мэрион, ты видишь? — Йохан развёл руками, пытаясь объять необъятное, — Какой красивый вид… — Рада встрече, Йохан. Я нашла тебя, найдут и другие. — Ошибаешься. Ты нашла её, потому что я позволил, это было частью плана. — Даже то, что я приду сюда полюбоваться закатом, тьмой, постепенно опускающейся на город? Не говори так, будто можешь предвидеть всё. — Я наблюдал за тобой, Мэрион. И пришел к выводу, что мы похожи. Ты такая же, как и мы с Анной, верно? Вот почему это стало личным для тебя, и ты не смогла этого так оставить, как поступили бы остальные. Оу… похоже ты и сама этого не помнишь, не помнишь что произошло с тобой 20 лет назад. — Ты… что ты знаешь?! Как ты… — Не волнуйся, я расскажу тебе. Ты вспомнишь всё… со временем, — он сложил руки в замок сзади за спиной и стал раскачиваться из стороны в сторону, отчего мелкие камни на краю уступа стали падать вниз. — Раз ты знаешь обо мне нечто такое, чего не знаю даже я, не кажется ли тебе это нечестным, может, мне тоже стоит кое-что о тебе знать, кое-что такое, чего не знают другие. — Я родился в городе, похожем на сказку. Там погибло много людей, и когда я покидал его, я держался за руки со своим другим «я». Мне казалось, что мы были единственными людьми во всем мире. Ни у одного из нас не было настоящего имени, — и с этими словами Йохан обернулся, пристально глядя на меня. Дети бывают очень жестоки, ибо им чужды понятия морали и нравственности, они еще не достаточно социализированы, чтобы поступать в соответствии с ожиданиями взрослых, брать полную ответственность, возлагаемую на них обществом. Они, как чистый лист, и именно поэтому они, словно губка, впитают любую модель поведения, которую в них заложишь, начинают считать это нормой. Зачастую, социальные институты подавляют нас, делают нас слабыми, заставляют выбирать то, что должно, взамен того, что мы хотим. Но Йохан был особенным ребенком, — он словно восседал на вершине насилия и жестокости, — вершине пищевой цепи, любуясь делом рук своих, вернувшись на место преступления. Помню, меня до жути напугали его светло-голубые глаза, они были мёртвыми, что делало их такими одновременно завораживающими и в то же время пугающими, словно в них отражалась вся пустота окружающего мира, и она поглощала меня. В этих двух мёртвых огнях было то, что я видела на многочисленных снимках в отчётах судмедэкспертов, — умиротворение и безмятежная радость смерти. — Теперь Вы дрожите, — улыбнулся он, — Этот страх реален или это плод вашего воображения? Как вы отличаете вымысел от реальности? Вымысел — это игра, а реальность — объективно явленный мир. Нет никакой разницы между двумя этими понятиями, ведь вымысел за счет эмоций и боли становится полноценной частью реальности и влияет на ее последующие изменения. Вымысел играет с реальностью, но не стоит забывать, что в этой игре допустима импровизация, — Йохан развёл руки в стороны, глядя прямо на меня, и медленно начал отклоняться назад, повторяя распятие. Моё тело среагировало быстрее, чем я успела осознать что делаю. Я поймала его за руку, уже полувисящим над обрывом, и с силой выдернула на себя. Его, казалось, забавляла эта ситуация. Я вцепилась в воротник его рубашки и потянула его на себя, крича: — Да что ты, мать твою, творишь?! Что ты вообще понимаешь? Жизнь, по-твоему, — это игра?! Ты так беспечно играешься со смертью, с жизнями других людей ты делаешь то же самое? Как ты смеешь? Кто дал тебе право? — послышался детский смех, такой яркий и искренний, что весьма меня озадачило. Йохан заливисто смеялся, а после пальцы его левой руки переместились на мою шею, а пальцы правой взяли за подбородок. — Сегодня вы спасли меня, примите же мою благодарность. — Ч-что? Что ты намерен делать? Отвечай на вопрос! — Дивись на меня, дивись на меня, то монстр во мне растет огромный., — я не могла пошевелиться, казалось, кровь перестала циркулировать по сосудам. Я ощущала только свой ровный пульс и его холодное дыхание на своей шее. Я не могла описать увиденное в глубине его глаз иначе, как строками из «Откровения» Иоанна Богослова — Апокалипсис. Я увидела ад прямо в его глазах. Ад в глазах живого человека. Я чувствовала себя так, словно никого, кроме нас двоих, не было на свете. В тот самый миг, во мне что-то сломалось, из глаз не переставая лились слёзы, но спазмов я не ощущала, теперь я больше ничего не чувствовала. — Нет, нет, нет., — глаза его округлились, — Что это? Это… — это конец? Неужели, конец?! — Конец всему! Со спокойной улыбкой хищника Йохан произнес: — Конец? Что такое конец? Конец… конец… конец… — Я наблюдал конец этого мира много раз… Так что такое конец? Чем именно все заканчивается? — словно злорадствуя над моим смятением, еще больше нагнетал он. — Зачем так стремиться к смерти? — Стремиться к смерти? Мы уже живые мертвецы, Мэрион. Практически всё в этом мире умирает. Жизнь — не более, чем секундное явление, минутная тень. Смерть повсеместна. Единственное, в чём все люди равны, — это смерть. — Он начал поглаживать меня по голове, словно утешая: — Взамен на мой подарок, сделай кое-что для меня. Забудь дорогу к дому Фортнеров. Пока Анна в надёжных руках, придёт время и я заберу её, и тогда мы снова будем вместе. Более не ищи встречи со мной, Мэрион, и не переживай, — у меня есть хороший план., — обнадёживающе заверил он. Я не смогла ничего ответить, у меня лишь мучительно искривился рот. — Ты наверняка устала, — отдохни, тебе нужно поспать… — обратился ко мне Йохан. Он поцеловал меня в лоб напоследок, словно покойника, и оставил наедине с бездной. Я не слышала его удаляющихся шагов, я больше вообще ничего не слышала. Всё словно стало монохромным, утратило былой вкус. Тогда я впервые усомнилась в том, было ли всё это реально или действительно мне привиделось. Одно я знала наверняка, — я больше не могу доверять собственным глазам. Как забуду, в полубреду, шатаясь, я дошла до мотеля и провалилась в забытьё. На следующий день я уехала из Гейдельберга. Теперь я находилась в поисках иных ответов, потому что всем своим естеством ощущала, что у меня осталось мало времени до проявления первых симптомов…