Любил и ненавидел

***

Обойти то мелкое и призрачное, что  мешает быть свободным и счастливым, — вот цель  и смысл нашей жизни. «Вишнёвый сад»

      Вишнёвого сада становилось всё меньше и меньше. Лопахин внимательно наблюдал за его вырубкой и смаковал звуки бьющегося о дерево топора. Было в этом грохоте нечто одновременно притягивающее и отталкивающее.       Таковой была и Любовь Раневская.       Лопахин одновременно презирал её за наивность, беспечность, нежелание брать на себя ответственность и стремление вариться в прошлом, что медленно уходило, растворяясь в пучине времени.       Лопахин за это же и безразмерно любил Раневскую. Её детские черты грели душу, пробуждали в ней нечто до того незримое, неизвестное, но такое желанное. Наверное, то и была детская беспечность, коей Лопахин был лишён. Он всегда работал, прикладывал все усилия, чтобы выбиться из «мужиков» в люди.       Та наивность, что исходила от Раневской позволяла Лопахину ощутить странное тепло, что так легко расплывалось по телу и переносило в ту жизнь, которой никогда и не могло быть в силу социального положения.       Топор стучал по дереву.       Лопахин наслаждался этим звуком, представлял рядом с собой Раневскую и то, как держал бы её за бледную ладонь.       Воображаемая Раневская была лишена столь сильной беспечности, была готова двигаться вперёд и расставаться с прошлым. Воображаемая Раневская отрекалась от вишнёвого сада, соглашалась двигаться вперёд, забывала о муже, о погибшем сыне, о любовнике, который бросил её в далёкой Франции, и клялась любить только Лопахина. Воображаемая Раневская гладила того по щеке, мягко и по-детски улыбалась и говорила не о ерунде, не о том, какой прекрасный этот проклятый вишёнвый сад, а о будущем.       Воображаемая Раневская никогда не могла стать реальной.       Лопахин с горечью это понимал, тяжело вздыхал и не мог нормально примириться с этим. Его чувства были глупыми и безответными, а ещё тайными. Все с чего-то решили, будто он грезил о Варе, но ему нужна была лишь Раневская.       Он ненавидел и себя, и её за это.       Он верил, будто вырубка вишнёвого сада заставит сердце Раневской вспыхнуть злобой и горючей обидой, будто тогда удастся забыть о любви.       Не вышло.       Ничего не вышло.       Раневская не возненавидела, а Лопахин продолжил глупо её любить.       А звук топора был по-прежнему громким.

***