F64.0

      Я стоял возле ЗАГСа - только что я получил новый паспорт. И кто бы знал, каких нервов мне это стоило!       После своего дня рождения я сдал свой старый документ, справку за двести пятьдесят деревянных о внесении изменений в актовую запись, квитанцию об оплате пошлины и свои фотографии. Взамен получил бумажку о том, что мой паспорт на перевыпуске. Затем мне позвонили и сказали, мол, не могут изменить пол в документе. Тогда мне пришлось брать ещё одно заключение медицинской комиссии, на этот раз о том, что мне действительно была проведена органоуносящая операция. И это был ад, ведь общался я с сотрудниками городской поликлиники на бесплатных началах. - Как мы дадим вам такую справку? - Вопрошала уже знакомая мне заведующая. - У нас даже формы соответствующей нет! - Пишите в виде медицинского осмотра, - пожал я плечами. - Мол, трогали - щупали и не нашли. - Вы - женщина, - фырчала пожилая врач, - и этого уже никто не изменит. - Да? Тогда я сейчас дам вам возможность лицезреть мою женственность.       С этими словами я одним махом снял футболку. Спортивный зал, который я активно посещал летом, сделал свое дело, и от женской фигуры не осталось и следа. Затем мне пришлось объяснить, что так просто я от них не отстану, в следующий раз приду со своим личным режиссером - оператором, и этот разговор будет под видеозапись. Затем клятвенно пообещал подать в суд уже на них и заверил, что обеспечу максимальную огласку тому, в городской поликлинике номер сто пятнадцать сидят идиоты. Заведующая попросила меня выйти, сказав, что подготовит бумажку, а я, мол, буду ждать в коридоре. И впрямь, через полчаса она дала мне заключение, что я осмотрен комиссией и у меня действительно нет молочных желез. И, вооружившись этой справкой и выпиской из онко-центра и РХАСа, я пошел в суд.       Тут мне здорово повезло - судьей оказался замученный мужик, который готовился к выходу на пенсию, и сейчас доводит до конца последние дела, а меня ему подкинули в надежде, что вопрос получится решить за одно заседание. Все это я узнал из личной беседы, на которую он меня пригласил в перерыве. Он уточнил , зачем и почему я это делаю, не передумаю ли и так далее. Я заверил его, что не передумаю. В итоге, я получил предписание суда, которое обязало ЗАГС выдать мне паспорт на мужское имя. Честно, я ожидал, что они дадут паспорт на имя Виктор, или вообще откажут и отправят в вышестоящие инстанции, но нет. Сегодня мне позвонили и сообщили - приходите, забирайте.       Я открыл его - Милошев Андрей Владимирович, 14.02.1992, место рождения N-ск... И воздух, даже в загаженной Москве, стал для меня чище. Впереди ещё много мороки. Мне теперь следует заменить весь пакет документов - медицинский полис, ИНН, СНИЛС, трудовую книжку, аттестаты за девятый и одиннадцатый класс. И куча походов по организациям, вроде переоформления зарплатного счета и сим-карты. Но я все равно был счастлив.       Я неторопливо топал на учебу. За последнее время мое здоровье улучшилось, я чувствовал себя примерно так же, как в N-ске. Я добрал вес до пятидесяти восьми килограмм, и, хоть до сих пор выглядел дрищем, уже не так все было страшно. Я остановился напротив зеркальной витрины - сейчас мой рост примерно сто семьдесят четыре сантиметра, волшебные ботинки на высокой подошве дают ещё шесть сантиметров. Я прочел статью про цветовую вертикаль, мол, штаны и рубашка должны быть одного цвета, а что-то поверх, пиджак или плащ, другого. Это правило действительно работало, я видел в зеркале молодого высокого парня, разве что очень худого. Ну, ничего, вес наберу, сбросить сложнее, чем нажрать.       Я подтянул все хвосты в колледже и вернулся в претенденты на красный диплом. На работе взял чуть больше смен, чем раньше, и моя заначка по-тихоньку обрастала шекелями. Сегодня я заставлю Ирку переписать журнал, ведь я теперь не Вика. И больше никогда, никогда не буду откликаться на это имя! А ещё надо сходить в МФЦ и прописаться в квартире, а то жирно Вилке одной будет. И я топал по парку дурацкой треугольной формы, простилающемуся от метро до колледжа, рассматривая грязный снег, каких-то громких птиц и белок. Можно в ближайшее время ехать в РХАС и записываться на гистероэктомию.       Пары начинались в два. Дурацкое расписание, из-за него пришлось сдвинуть сегодняшний рабочий график. И менеджерам это не нравится, но у меня есть Рустик, который теперь заместитель директора, и который бодро чиркает в моем графике, если я попрошу.       Сначала я зашёл в канцелярию и сдал копию паспорта туда. Секретарша выпучила глаза, попросила показать оригинал паспорта, и, получив его на руки, слиняла в кабинет к директору. Затем вернулась и сказала, что Оксана Павловна хочет меня видеть. Я жестом показал ей, что было бы неплохо отдать мой документ - он мне дороже всех денег, знаете ли.       Я стойко выслушал лекцию Оксаны Павловны, на всякий случай положив телефон так, чтобы она попала в кадр на видеозаписи. Уж чего она только не наговорила мне, но я не реагировал. - ... а мужчину встретишь, влюбишься? Что будешь делать? Гомосексуалистом станешь? Ну, это полбеды, а дети? Это сейчас ты их не хочешь, а потом, когда встретишь своего мужчину, захочешь родить ему ребенка! - Вы мне сейчас зачем это говорите? - Устало протянул я. - Дело сделано, обратно ничего не вернуть. Мы зря тратим время.       Она хотела что-то ещё сказать, но тут ее взор упал на телефон, лежавший на столе под странным углом. На ее немой вопрос я пожал плечами - мне так спокойнее. И она выпроводила меня, велев написать какое-то заявление у секретаря. А та, в свою очередь, прямо при мне выдрала из моего личного дела старую копию паспорта, и вклеила новую.       Лариса Викторовна вообще ничего мне не сказала. Посоветовала только носить бейджик первое время, пока окружающие не привыкнут. - Сука ты! - Била кулаком по столу Ирка. - Я же просила не менять документы в середине года! Садись сам теперь переписывать журнал! - Зайчик, я пишу, как курица лапой. - Промурлыкал я, кладя стол шоколадку. - Даже если я перепишу, тебе все равно придется переделывать.       Она смачно выматерилась и уткнулась в документы. Я же сел с Мишаней. - Слыш, ебанутая, - к моей парте подошёл Максик. - Чего тебе, убогий? - Флегматично спросил я. - Ты чё, ты это серьезно, да? Ну, с полом, паспортом. Говорят, даже операции какие-то делала, серьезно, да? Ты вообще угашенная? - Пошел вон отсюда, идиот, - фыркнула Катька. - Не с тобой говорю, - огрызнулся Макс. - А с этой, с Викой. - С кем? - Переспросил я. - С Викой, - передразнил мой недруг. - С кем - кем? - Я повернулся к нему ухом. - С Викой, блять! - С какой Викой? - Наигранно удивлённо спросил я. - Ребят, кто-нибудь знает Вику? - С Викой Милошевой, с тобой, ебанутая!       Он покраснел. До ребят, наконец, дошла моя тактика, и они энергично замотали головой. - Не знаем никаких Вик Милошевых, - с серьезным лицом заверил Макса Семён. - Вообще понятия не имеем, о ком ты у нас спрашиваешь, - поддакнула Катя. - Вы чё, вместе с этой ебанулись, что ли?       Ирка, хихикая, посмотрела на Мишку. - Он настолько тупой, что я не буду в этом участвовать, - рявкнул Рыжик. - А, да, тупого знаем. - Подытожила Катька. - Знаем, да, ребят?       Моя компания закивала. На помощь раскрасневшемуся Максику подоспела Алена. - Ты можешь кривляться тут, сколько хочешь, - обратилась она ко мне, - но мы будем называть тебя Викой и в женском роде. Усекла? - Да хоть чугунком называй, - заржал я. - Если твои высеры будут расходится с официальной информацией, то они меня не касаются. - Я думаю, с тем, что ты ебанутая... Ах нет, с тем, что Вика Милошева ебанутая, согласятся все. - Вон теперь чё лесбухи устраивают, лишь бы к девушкам приставать, - фыркнула Настя. - К тебе? - Катька выпучила на нее глаза. - Приставать? Милая, оставь свои влажные мечты за пределами аудитории!       И как-то все вокруг начали гавкаться. Один я молчал; не я это начал, не мне и заканчивать. Я открыл интернет на мобильнике и стал искать информацию о том, как мне теперь прописаться в квартире. Я же не собственник, надо ли мне брать с собой Вилку? Тогда придется объяснить ей, почему тогда я оформил все на нее. Не хочу ничего объяснять Вилке! - Что за гам? - Вызверилась вернувшаяся в кабинет Лариса Викторовна. Да не одна, а с Егором Владимировичем, которому я приветливо помахал. - А это Вика Милошева все, - смеялся Максик. - Кто? - Прищурился препод. В руках у него чашка, а в ней, я знаю точно, коньяк. - Вика Милошева, - повторил Максим.       Егор Владимирович отхлебнул "илитного" пойла из чашки. Лариса Викторовна что - то сказала ему на ухо, и он многозначительно оглядел нас. - Значит, слушайте меня, дорогие студенты. - Начал он свой монолог. - Мы тут все, как представители Homo Sapiens, хотя некоторым этот статус достался по ошибке, имеем бумажку, заменяющую порядковые номера. И если в этой бумажке вчера было написано "Маша", значит, вчера была Маша. А если сегодня там написано "Иван", то вы хоть об стенку головой бейтесь, но вы будете называть Иваном. - Не буду, - вякнул Макс. - Не будешь ты дома, - гаркнул Егор Владимирович. - А здесь ты будешь. Ты будешь подчиняться уставу колледжа, соблюдать нормы конституции, следовать законам уголовного, гражданского и административного права. И, если в паспорте гражданина написано имя "Андрей", то обращаться к человеку ты будешь только так. И тебя не должны волновать причины, почему человек вдруг стал Андреем. Это не твое дело, и твоим не будет никогда. Если тебе некуда деть свой пытливый ум, то можешь обратиться ко мне, я найду ему применение. Understand? Verstehe? Comprends?       Макс заткнулся. Да все заткнулись, и я наконец, смог дочитать статью - мне действительно потребуется присутствие Вилки. - Ой, спасибо Вам, Егор Владимирович, а то я уж не знала, как с мальками говорить-то, а директор дала задание все им объяснить, - залюбезничала Лариса Викторовна. - Кстати, о директоре. Мне тут бухгалтера дополнительные часы у триста двенадцатой группы не посчитали...       Они вышли в коридор. А я, сидя в звенящей тишине, снова подумал о том, что меня окружают в большинстве своем действительно хорошие люди. *** - Люди приходят и уходят, появляются и исчезают, и это нормально. Их надо уметь отпускать. - А ты сама умеешь?       Она отрицательно покачала головой. Обхватила руками свою чашку, словно искала в ней спасение, и опустила глаза. Повисло тягостное молчание, нарушаемое только тиканьем секундной стрелки старых часов. - Наверное, не приятно слышать, что твой ребенок - пидор, - хмыкнул он. - Мне неприятно слышать, что мой ребенок страдает. - Ответила она. - Что тебе от меня досталась эта собачья верность, которая никому не нужна. А по кому ты страдаешь - дело десятое, и не столь важное.       У соседки снизу был включен телевизор, и сейчас, в звенящей тишине, прерываемой их короткими репликами, было слышно, что за передачу смотрит баба Соня. - Иногда я жалею, что встретил его, - вздохнул он. - Не стоит. Все люди встречаются нами для определенной цели, выполняют свою функцию, и исчезают. Иногда их функция - быть с тобой до конца, а иногда они приходят лишь на определенный период времени, что-то меняют в тебе, дают нужный сейчас опыт и удаляются. - Не думаю, что как личность я стал лучше. - Ты стал сильнее, ответственней. Вряд-ли какой-нибудь другой человек смог бы сделать тебя таким в столь короткие сроки. - Мне плохо. И чай, который ты заварила, отдает веником. - Это не веник, это Ассам, он немного специфичен. - Сделай обычный.       Она хмыкнула. Вредничает как в детстве! Но встала из-за стола и принялась за приготовление Эрл грея - во всяком случае, неделю назад он его пил. - Я не смогла отпустить человека, - разоткровенничалась она. - Он был абсолютно не моим, и моим не стал бы никогда. У нас были разные морские пути, и они пересекались ровно на сорок минут в пределах одного морского узла по чистой случайности. Он должен был плыть налево, а я направо. Но я, именно из-за этого неумения, свернула со своего пути, и погналась за ним, даже понимая, что следую против течения. А когда, осознав свою ненужность ему, вернулась на свой маршрут, обнаружила, что местность изменилась до неузнаваемости, ландшафт поменялся, там, где была гладь, появились горы и водовороты, о которых я не знала. Компас и карта перестали быть актуальными, и мой маршрут следовало прокладывать заново, с учётом нынешних реалий. Но знаешь, есть же якоря. - Якоря? - Якоря, - кивнула она, ставя перед ним чашку. - Когда твой корабль не плывет вперёд, а начинает заваливаться на бок, можно опустить якорь. Он, конечно, больше не позволит судну сдвинутся с места, но и не даст тебе затонуть. - И что для тебя якоря? - Он подпёр щеку рукой. - Дети, - она улыбнулась. - Ты. Если твою любовь не хотят принимать, отдай ее детям, они примут в тебе все, и отдадут взамен гораздо больше. Дети - это наши якоря. Дети - это самый вместительный сосуд для наших чувств.       Он знал, что носит фамилию и отчество от деда, и как-то раз она проболталась, что дала ему имя его отца. Иногда она могла зайти к нему в комнату, обнять со спины, ворошить его светлые волосы и шептать это имя, смаковать его, словно вертеть на языке конфету. И он, в детстве считавший ее не от мира сего, сейчас знал такое-же сокровенное и важное имя, которое хотел произносить дни и ночи напролет. - Но ведь земля круглая. И, если вы плывете в разные стороны, ваши корабли однажды непременно столкнутся. Разве нет? - Он отпил свой чай. - Если ты решил дрейфовать в открытых водах, надеясь на случайность, лучше опусти якорь. Земля действительно круглая, и если тому кораблю суждено с тобой встретиться, то он придет, а не затонет на пол пути, как это случилось со мной. Лучше наблюдать с места, вглядываясь в бесконечную гладь, нежели лицезреть катастрофу лично.       Он поблагодарил ее за компанию и направился в свою комнату. Он именно это сейчас и делает, наблюдает с места. Пишет его другу, его сестре, интересуется его делами и готов прибежать на помощь сразу, как тому потребуется. Но эта тема про якоря... Его мать всегда была удивительно проницательным человеком, но разве могла она догадаться, что вчера Алина всучила ему тест с двумя полосками?        ***       Народу по мою душеньку было много. Максик всем-всем растрепал о моей ситуации, и в аудиториях, где я появлялся, всегда была толпа людей. Кто-то приходил просто посмотреть на меня, а кто-то не боялся заговорить. Некоторые предлагали мне помощь, если меня будут обижать, и я только хмыкнул - какие же толерантные люди меня окружают. Другие просто знакомились со мной, как будто я обычный человек, но я видел, что им невтерпеж задать вопросы ниже пояса. А наглые четверокурсники тыкали в меня пальцем и даже фотографировали, но, не получив ожидаемой реакции, довольно быстро забросили эту затею. Нет, от меня не отстали; и я понимал, не отстанут, пока я маячу перед глазами. О моей истории рассказывали другим студентам даже некоторые преподаватели! Но появлялись новые темы для обсуждений, и я отошёл на второй план. А вот "личку" ВКонтакте пришлось закрыть - мне писало проста уйма людей. Кто-то просил рассказать, как проходит переход, кто-то спрашивал, что для этого нужно, а кто-то спешил сообщить мне, что я извращенец и попросить интимные фотографии.       Мы, как обычно, бесились. На третьем курсе зачетка начинает работать на тебя, а значит, можно похерить на учебу и угорать, читая матерные истории из паблика, которые строчил наш анонимный коллега со скорой помощи.       В аудиторию зашла она. Растрёпанная блондинка, в неряшливо застегнутом пальто, взбаламошенная и шумная. - Так, сидите тихо, я сейчас переоденусь и вернусь к вам.       Мы никак не отреагировали на нее. Да нужна она нам со своим английским? Новая преподаватель убежала в учительскую, а мы продолжили обсуждение истории про горшок с дерьмом, который сумасшедшая бабуля метнула в фельдшера скорой помощи. - И что, правда такие есть? - Удивлялась Катя.       И я рассказал им про бабку Захара. Тема плавно перешла в обсуждение личности Зинаиды Ильиничны, а Алёнушка назвала нас моральными уродами. - Так а чё ты хочешь - то от меня? - Смеялся я. - Сама же всем говоришь, что я извращенец, и подрываешься с моих детских историй. Где логика? - Да пошел ты, ублюдок, - фыркнула Алена.       А я даже не обижался. Но улыбался каждый раз, как они называли меня в мужском роде. - Кто извращенец, где извращенец? - В кабинет влетела та самая блондинка.       Мы все, как по команде, заткнулись. Сейчас она выглядела очень даже - миниатюрная пепельная блондинка с карими глазами. - Я - Колосова Арина Алексеевна, ваш преподаватель английского языка. Хотя, что-то мне подсказывает, что вам до моего предмета дела нет.       Она капризно оглядела наши парты - никто из нас не принес учебник по английскому. - У нас препода не было последние десять пар, - пояснил я. - Мы не думали, что сегодня нам, наконец, дадут знания. Обычно мы смотрим фильмы. - Фильмы? - Переспросила она.       Я уже приготовился к тому, что она будет ругаться, как, например, орала в свое время историчка, когда мы честно признались, что нам плевать на ее предмет. Но Арина Алексеевна потребовала, чтобы я помог ей настроить прожектор. - Включу вам "Трудного ребенка". - Говорила она. - Естественно, на английском. - С субтитрами? - Уточнил я. - А вам они нужны? Без проблем.       И она включила субтитры - на том же английском. Я оценил ее чувство юмора, думаю, она не будет напрягать нас. Арина Алексеевна попросила меня отметить присутствующих в журнале, я отказался, заявив, что для этого у нас есть староста. - Так, отмечайте, вот ещё, мне с вашими старостами знакомиться. Кстати, оценки надо поставить, да? Вот и поставьте.       И я нагло поставил пятерки всем тридцати студентам, хотя на ее паре сидело не более пятнадцати лиц. Но она ничего не сказала. Начала мне разбалтывать, что здесь оказалась случайно, ей нужно медицинское образование, хоть какое, и в нашу шарагу ее согласились зачислить на вечернее отделение только с тем условием, что она заменит уже как три месяца уволившегося преподавателя. - А кто вы по образованию? - Спросил я. - Ой, я вообще на учителя иностранных языков отучилась, - махнула она рукой, - зачем только не знаю. А так я татуировщик. Хочешь, по блату набью? - Нет, я отказался от этой затеи, - засмеялся я. - И у тебя нет ни одной татуировки? - Спросила она. - Неа. А у вас сколько их?       Она начала рассказывать и показывать. Как-то за полтора часа общения мы органично перешли на ты, и перерыв между частями пары я просидел с ней. - ... Татуха должна что - то значить. Просто набивать партак без смысла - такое себе, я стараюсь этим не заниматься. Но в последнее время моими любимыми стали работы, которыми мы маскируем шрамы. Вот, смотри.       И она показывала мне, показывала и показывала. На ее длинных и тонких пальцах расположились прекрасные витиеватые розы, уходя на руки, куда-то дальше манжет блузки. Из фото я знал, что под ее ключицами взлетают яркие канарейки, смотря клювами в сторону друг друга, а на голенях - стрелы на фоне изящного орнамента.       Я понял, что она мне нравится. ***       В шараге я все время торчал у Арины. Мы условились наедине называть друг друга по именам, но при остальных - строго на "вы". Я медленно и тихо тонул в ней, в ее простой и очень яркой личности, в кустарных розах, что обвивали ее руки.       Мы сидели в крохотной каморке у ее кабинета, пили чай и болтали. Однажды она спросила меня, правда ли, что я раньше был женщиной? Честно, я испугался, но ответил утвердительно. После моего ответа Арина продолжила трепаться обо всем, а я напрягся - не прервет ли она наше общение? Но на следующий день все было так же.       Потом она стала дарить мне мелкие подарки. Ручки, брелки, приволокла прикольные носки с рисованными котами, тетради и чашку. А я провожал ее до метро, и даже стал носить с собой зонт, специально для нее, ведь она очень рассеяна. Если ее пары заканчивались позже моих, то я ждал ее. И она выскакивала из колледжа, в вечно распахнутом пальто, которое я ей застегивал.       Ближе к поздней осени мы стали ходить на свидания. В кино, в кафе, гуляли по паркам и кормили воробьев. Держались за руки, словно подростки. Ей двадцать пять; она хотела устроиться в крутой тату-салон, но там требуется медицинское образование. После зачисления на сестринское дело ее взяли на одну четвертую ставки, и она два раза в месяц била татухи. А ещё мне достался от нее собственный портрет - Арина прекрасно рисовала. И я тоже дарил ей подарки. Мой бюджет плакал от расточительности, но я не мог отказать себе в удовольствии увидеть ее по-детски широкую улыбку, как покраснеют милые щёчки, получить долгожданные объятия и скромный поцелуй в щёчку.       Я был влюблен настолько, что был готов во всех смыслах на все. Я заполнял за нее всю методическую документацию, ведь она целыми днями, даже на парах, рисовала эскизы тату. Помогал ей с учебой на сестринском, ведь читать Арине тоже было некогда. Все мое свободное время, все мысли были заняты только этой пепельной блондинкой с элегантным каре, от которой пахло ягодными духами. Я чувствовал свою значимость для нее и делал все, чтобы она увеличивалась. - Андрюшка, я бы без тебя пропала! - Восклицала она, глядя на составленную и распечатанную мною методичку на тему "общение с англоязычным пациентом в условиях скорой медицинской помощи".       К ее составлению я привлек и Вилку, и Данку, пообещав вставить палки в колеса их времяпровождения, если они мне не помогут. Девчонки фыркали, но свою часть сделали достойно. - Андрей! Боже, как я тебе благодарна! Ты для меня - все!       И она повисла у меня на шее, крепко обняв, ведь я расписал темы занятий в журналах всех групп, у которых она вела занятия.       А я все сильнее и сильнее влюблялся. Все перемены я проводил с ней, все свободное время с ней, а дома я звонил ей и писал. И мы говорили часами; я наслаждался ее прекрасным голосом, излучающем жизнерадостность и позитив. Мне так хорошо было с ней, что я начал писать стихи. Получалось откровенно дерьмово, ведь стихи мне никогда не давались, и владел я только дерьмовыми рифмами вроде "кровь-вновь-любовь", так что бросил эту затею. Я написал полноценный стих лишь однажды, и посвятил его Вадиму, но так никому не показал. А через три года, перечитав его, поржал и выкинул.       Забавно, но, занятый отношениями, я совершенно не думал о Вадиме. В моей головушке просто не осталось места на других людей. А он не звонил и не писал, и даже ВКонтакте стал реже появляться.       Я собирался с духом, чтобы предложить ей встречаться. Это я называл свиданиями походы в кино и кафе, а Аришка говорила просто: "идём гулять". И, в один из дней, я презентовал ей золотой браслет. Вилка, увидя его, шипела и обязывала меня последними словами, но я вручил его Арине поздним вечером, после просмотра какого-то дурацкого кино. - Ты что, это же так дорого, а ты всего лишь студент! - Охала она, но подарок взяла и тут же надела его на запястье. - Мне нравится, когда ты улыбаешься, - я взял ее лицо в свои руки. - Словно на улице светлее становится, понимаешь?       Она посмотрела на меня. Ее глаза искрились, блестели так, словно какой-то художник поработал над ними, и добавил блика и света. - Арина, давай попробуем в отношения? Я влюблен в тебя по уши, - честно признался я.       Она засмущалась и кивнула. И я поцеловал ее, в губы, по-настоящему, прижав ее маленькое худенькое тело к себе.       Проводив ее до метро, я кинулся в ювелирку, дабы купить ей ещё чего-нибудь. Ведь она теперь моя девушка. ***       Мы вместе целых два месяца. Время подходило к Новому году, и я раскошелился на кольцо - красивое, золотое, с лёгкой россыпью алмазной крошки. Конечно, дальше обниманий и поцелуев у нас на доходило, но я не торопил события, ведь я влюблен по-настоящему, и просто переспать с ней были бы пошло и грубо. Да и я не совсем обычный мужчина, и понимал, что ей надо свыкнуться с этой мыслью.       За эти два месяца я выслушал кучу претензий от друзей и сестры, мол, я весь в отношениях. Я понимал это, но вынырнуть из этого омута не мог. Меня тянуло к ней, тянуло настолько, что я положил на все. И я отказался идти с одногруппниками в кафешку на предновогоднее празднование.       Сейчас я несу кольцо. После окончания ее пар мы пойдем в ресторан, но я хотел подарить ей его как можно раньше, у меня прям чесались руки. Решил не стучаться, а зайти тихо, по - английски, подойти сзади, аккуратно обнять ее, такую нежную и прекрасную, словно роза. Чайная роза, закрытая в стекло, чтобы навеки сохранить свою красоту.       Я тихонько открыл дверь. - Янка, я хрен знает, что делать, - доносился из коморки голос моей возлюбленной, - мне вот посылать его сейчас вообще не выгодно, до меня так и не доперло, как заполнять все эту срань, ну, журналы, методички и прочее... Но блин, если Димон узнает... Мне так тяжко даётся объяснять ему, откуда берется золотишко. Но и отказать себе не могу...       Я слушал, стараясь не дышать. Красивую стекляшку, в которой в вязком глицерине законсервирована прекрасная роза, некто аккуратно двигал к краю, усмехаясь мне в лицо. - ... Андрюша очень милый, правда, - продолжала болтовню, очевидно, по телефону, Арина. - Но, даже если я брошу Димку, то не смогу с ним быть. Ну, как это, жить с женщиной, пусть и бывшей? Что у него там между ног вообще? Блин, не знаю, он так любит меня, но я не хочу спать с ним. Был бы он обычный, нормальный парень, вопросов нет!Но мне как-то стыдно, что ли, с бывшей бабой прямо при всех встречаться. Итак ребята шепчутся уже, мне стрёмно, блин! Вот как его за рога водить так, чтобы все делал за меня, а в постель не тащил?       Консервированный цветок с грохотом рухнул на пол, и некто, кто его толкнул, с ехидством посмотрел на меня. "Ну как, красиво летел?" Сотни осколков разметало вокруг меня, противный глицерин намочил обувь. А розы не было; вместо нее за стеклом пряталась веточка мразотного борщевика.       Я оставил кольцо на столе и тихо вышел. Пусть забирает, мне оно не нужно.       Вернувшись в свою аудиторию, я сел рядом с Мишей, который удивился моему приходу. - Что случилось? - Спросил Дима. - По сколько вы сдаете на посиделку? - Обратился я к Катьке. - Да чё с тобой? Ты же должен был с этой своей молью тусить! - Закрыли тему! - Гаркнул Мишаня. - Мозгами пораскиньте, придурки.       Я смотрел в окно. Пушистые снежинки медленно опускались на землю бренную, утаскивая за собой мою самооценку, на самое дно, на грязный асфальт. Что там у меня между ног... Сука. И я остро захотел домой, в N-ск. ***              Время шло непозволительно быстро. Дни сменили недели, а недели - месяца. В очередной раз пройдя обследование в онкологическом центре, я получил ответ, что все со мной в порядке. Мои страдания тогда прошли не напрасно. Мне вылечили не только онкологию, но и мою хроническую анемию. Я набрал вес до шестидесяти килограмм, и решил, что этой цифры хватит.       Новый год мы снова праздновали у нас. Было весело настолько, что если бы некоторым из нас не надо было на работу первого, то празднование затянулось бы на все каникулы. Но мы все взрослые; работала Виолетта, работал Мишка, санитарил в военном госпитале, медицинским регистратором сидела Ирка, массажистом был Дима, а Костя наконец превратил хобби в заработок - он прокачивал игровых персонажей за деньги. Дурака валяла только Катька, у нее был богатый женатый ухажёр, который полностью содержал ее. Тему Арины никто не поднимал, даже Вилка, отличавшаяся своей язвительностью, молчала. Вообще никто не вспоминал об этом, и я был благодарен им всем. Кстати, после новогодних каникул Арина отчислилась и уволилась.       Месяца сменяли года. Мы закрывали летнюю сессию и выходили на финишную прямую - четвертый курс. Многие уже присмотрели себе места в медицинских учреждениях, я же сидел в своем Макдональдсе. Рустам теперь директор и на работе со мной здоровался официально-сухо, вежливо-подчеркнуто. Но мы не прекратили общение; более того, он выбил мне повышение, и я теперь гордо назывался менеджером, носил не ущербную оранжевую футболку, а брюки и рубашку. Некоторые преподаватели осуждали меня за то, что я не работаю в медицине, но меня, увы, интересовала только зарплата.       Месяца сменяли года. Я не поддерживал связь с Вадимом. Я потерял его окончательно, он не читал мои сообщения, не отвечал на звонки. Он отправлял мне открытки и подарки на праздники, нарочито-дорогие, но совершенно не нужные, и я делал тоже самое. Я запретил себе думать о своем друге, некогда самом лучшем. Его место отныне занято, теперь это Миша. Это с Мишей я постоянно списываюсь и болтаю по телефону, это с Мишей мы хулиганим на занятиях, с Мишей смотрим фильмы, когда он остаётся ночевать у меня.       Но, на фоне боли от предательства, на фоне жестокого напоминания вселенной о том, что я все равно неполноценен, о том, что мир все ещё не любит меня, я хотел к Вадиму. Как же я паршиво с ним себя веду - когда мне хорошо, то не вспоминаю о нем. А когда мне плохо, остро хочется сесть на его бичевской кухне, жрать мерзкую водку, закусывая вкуснейшими парными котлетками Анастасии Анатольевны, и плакать ему в футболку. Просто с ним все мои проблемы решались, и даже эмоционально с ним мне было легко и спокойно - то, что я раньше принимал как данность. Но сейчас, потеряв его, я понял, насколько важная роль в моей жизни ему была отведена, и насколько сильно я нуждаюсь в нем.       А дни собирались сменять года. ***       Аккурат за три дня до операции я решил разобрать свое барахло. Я выкинул все рванье, привезенное из N-ска, ту одежду, что с таким трудом добывал. Смотрел и вспоминал. Странное ощущение, словно это было давно и не со мной, а с кем-то другим. С непонятным для самого себя трепетом я аккуратно складывал футболки, словно собирался убрать их в шкаф, но, на самом деле, полетят они в мусорку. Но у каждой была своя история, грустная или веселая...       В одной из комнат, что стояли вечно закрытыми, мама Вадима устроила склад нужных вещей. Вадим регулярно что-нибудь выкидывал оттуда, но измученная нищетой Анастасия Анатольевна упорно хранила все целое. И Вадим решил отсыпать мне вещичек, из которых вырос сам. - Мне стыдно предлагать тебе это рванье, - фыркал он, пока я с азартом ковырялся в пакетах.       Вполне нормальные вещи, целые, без дырок. И я насобирал себе кое-что, оставшись довольным. Особенно футболка с принтом КИШа, которая впоследствии стала залюбленая мною. - Выкинь ее. Тут вон волосы Горшка стёрлись. - Я мечтал о такой с того самого дня, как впервые увидел ее на тебе, - признался я. - Ничего, переживет Горшок.       Я разглаживал изображение любимой группы детства. В голове эхом проносились пьяные завывания Вадьки, вроде "Будь как дома, путник, я ни в чем не откажу; хочешь, член достану, хочешь, жопу покажу". И я засмеялся. Плохого было больше, чем хорошего, но это было хорошее время.       Мой старый рюкзак. Приходя со школы, я частенько пинал его так, что многострадальное изделие летело через всю комнату и приземлялось где-то в районе оконного проема. И я проверял все карманы, вдруг завалялось что-то важное, или наоборот, совершенно не важное, но милое сердцу. Нашел шпаргалку по физике и вдруг отметил, что у меня даже почерк изменился, стал менее читабельным. Во внутреннем кармане нашел валентинку. На ней нарисованы Том и Джерри, которых я обожал в детстве, и надпись "Будь счастливым".       Вадим не писал, и я не писал. Ведь я решил, что больше не буду предпринимать какие-либо шаги к примирению. Видимо, мой косяк с Женей оказался сильнее нашей дружбы, за которую я так держался. Я с какой-то странной нежностью вспоминал, как он ухаживал за мной; и даже тот эпизод, когда Вадька донес меня на руках до кровати, уже не казался унизительным...       Но, держа в руках гребанную валентинку, я захотел к Вадиму. Не позвонить, не написать, а именно физически оказаться рядом, взять его за руки, и посмотреть в эти серые глаза, на дно холодного озера, и все же разглядеть, что за печаль там таится. ***       Пройдя круги поликлинического ада, я вновь стоял в породнившемся мне РХАСе. Закрыв практику и сдав экзамены, я пришел на гистероэктомию, после которой можно будет чуть снизить дозу гормонов, а то в первые сутки после укола я агрессирую.       Голодного и раздетого меня осмотрели со всех сторон, изучили УЗИ органов малого таза и обрадовали тем, что будут удалять все ненужное мне лапароскопически. Это значит, что в моем брюхе проделают три прокола, и через них вытащат матку и яичники.       И я уже не боялся. Если на первой операции, на мастэктомии, я дрожал, как осиновый лист, то сейчас был абсолютно спокоен. Спокойно разделся, спокойно лег под простыночку. Спокойно смотрел на яркую лампу и терпеливо ждал, когда препарат, введеный в мою вену, дойдет до мозгов.       Мне восемь, Вадиму одиннадцать. Меня крепко поколотили, и я отмывал свою рожу в туалете чужой школы, матерясь на разный лад. - Зачем ты туда поперся один, если знал, что огребешь? - Вздыхал Вадька. - Пошел бы с тобой, отметелили бы обоих, - фыркнул я. - Кто бы мне тогда помогал сейчас?       Туалетной бумаги и уж тем более полотенец в школьных толчках не водилось. Вадим спёр из спортзала чью-то рубашку, которой я вытирал разбитое лицо. Мы ещё не короли двора, мы - компания сирых и убогих, над которыми не издевался разве что ленивый. - Пообещай, что дашь мне знать, если у тебя будут намечаться проблемы, хорошо? - Зачем? - Снова удивился я. - Я что-нибудь придумаю, честно. - Вадька кусал свои губы. - Я что-нибудь придумаю... Для тебя.       Я буркнул что-то утвердительное, скорее для того, чтобы он отстал.       Излюбленный медицинским персоналом пропофол как-то долго доходил. Анестезиолог-реаниматолог держал в руках маску, которую собирался потом напялить мне на рожу. А я смотрел на лампу.       Мне десять, Вадиму тринадцать. Мы громко ржали, обсуждая нашу первую полноценную драку, которую мы выиграли. Рукавами грязной одежды мы вытирали кровищу с лиц, но оба совершенно не чувствовали боли. - Ты только постарайся один не выходить, ладно? - Попросил Вадька. - Хотя бы первое время. - И как ты предлагаешь мне ходить в школу? - Смеялся я. - Пусть мать тебя проводит. - А обратно? - А обратно я буду тебя провожать.       Он приобнял меня одной рукой. Мы смогли! Мы сделали это! Мы больше не будем жалкими и ущербными! Вадим придумал, он действительно смог придумать, как нам выйти из этой ситуации! - У меня всегда по пять уроков, а у тебя шесть, - фыркнул я. - - Значит, час будешь болтаться в школе, желательно, на глазах у учителей.       Я недовольно фыркнул, но согласился. Я отсиживался в библиотеке, делал там домашнее задание. Меня реально пытались выловить одного, но не получилось. Вадим и Захар ожидали меня на крыльце с самыми грозными выражениями лиц.       Анестезиолог тихонько переругивался с медсестрой. Меня не брал наркоз.       Мне тринадцать, Вадиму шестнадцать. Мы сидели на нашей излюбленной крыше. Солнце светило Вадьке в лицо, и он щурился, улыбаясь, демонстрируя миру свои очаровательные детские веснушки. Мы уже не убогие; завидя, что мы пришли, остальные поспешили свалить от нас подальше. Вадька, в целях устрашения и профилактики, выкинул один из портфелей изящным пинком с крыши, дабы окружающие не забыли, кто мы теперь. А я говорил об Анфисе. - Тебя будут обзывать лесбиянкой, - покачал он головой. - Я не лесбиянка. Фу, как тебе могло такое прийти в голову? - Ведь ты девчонка. - Я не девчонка. - Тебе никогда не нравились парни? - Нет, вообще никогда. Даже в голове не укладывается, что я могу целовать пацана. - Почему? Берешь и целуешь, все же просто, - пожал плечами Вадим. - Ты к чему меня склоняешь? - Возмутился я. - Мне просто любопытно. - Вадька внимательно посмотрел на меня, пристально, с лёгкой улыбкой. - А ты сам смог бы поцеловать парня? - Не думаю. - Вот и я о том же. Я не девчонка, и пацанов целовать не буду, ясно тебе? И, прежде чем мне что-то подобное предлагать, подумай сам, смог бы это сделать.       Сам не заметил, как по моей щеке скатилась одинокая слеза. Я понял. Я наконец-то понял, от чего Вадима так разозлили мои отношения с Женей. Я предал его, предал его детские идеалы, которые сам же вбивал ему в голову. - Я гетеросексуален, ровно как и ты. Ты не сможешь спать с парнем, и я не смогу. Я не нахожу парней сексуальными, желанными, я не хочу их. Они не привлекают меня. Вот сейчас скажи мне, что дашь миллион рублей, если я трахнусь с любым понравившимся парнем, я не соглашусь, потому что мне никто не нравится, понимаешь?       Вадим кивнул, мол да, понимает. Слабо улыбнулся, и я ткнул его в плечо.       Я просто чертов предатель. Вадька всю жизнь оберегал меня, носился со мной, как с бесценной раритетной вазой, менял себя под меня. Из-за меня из доброго мальчугана с милейшими веснушками он превратился в жёсткого парня, от которого шарахаются даже те, кто дел с ним не имел.       Сознание наконец стало мутнеть. Ещё не хватало, чтоб меня выперли с операционного стола из-за начавшейся истерики.       Как только заживёт мое пузо, я сразу поеду домой, в родной город. К Вадиму.