Россыпью

#слова Жалость Темнота Анархия Революция Безнадёга       — Мама — анархия, папа — стакан портвейна! — хрипло орал Виктор, наяривая старую песню на своей облезлой гитаре. Инструмент вызывал закономерную жалость всем своим видом и звучанием — толково настроить раритет не представлялось возможным уже очень давно.       Темнота бархатной ночи обнимала подростков, сгрудившихся у костерка, мягкими лапами, отгораживая от царившей вокруг безнадёги и разрухи. Луна прятала свои круглые молочные бока в чёрных пушистых тучах и лишь время от времени являла бледный лик, бросая неверный свет на развалины хрущёвок и кучи битого бетона вперемешку с бытовым мусором.       — Про революцию спой, — предложил неуверенный ломающийся голос кого-то из ребят. — Ну, ту, буржуйскую, на аглицком языке которая!       Но не успел Виктор взять первый аккорд заказанной товарищем песни, как из темноты вынырнули две высокие тени и, едва шурша качественной обувью по мелким камешкам, направилась прямиком к замершим детям.       — Привет, босота! — послышался хриплый, но весёлый голос из-под низко надвинутого капюшона одного из теней. — Ну как вы тут? Голодные?       — А, это ты, Ворон! Напугал, — ответил подросток в драной шапке, живописно украшенной большими булавками. — Конечно, голодные, что за вопрос? Сами же сказали тут сидеть и носа не совать в Центр, и от Измайлово тоже держаться подальше.       — Между прочим, правильно сказали: сегодня в Измайловском лесопарке большая облава была. Кое-кому не повезло, но и полицаи не все живыми оттуда вышли. А в Центре патрули на каждом перекрестке. Так что если сказано сидеть на месте, значит, сидите и не возбухайте, — жёстко ответил второй человек-тень искусственным обезличенным голосом. — За пару дней от голода не подохнете. На прошлой неделе целый ящик тушёнки у буржуев со склада счубайсили, так что нефиг тут!..       — Ну-ну, Вертер, не надо. Они ж молодые растущие организмы, — примирительно похлопал Ворон товарища по плечу. — Я вам тут кой-чего принёс, налетайте!       В сторону хмурых ребят полетел увесистый мешок, тут же подхваченный двумя парами цепких рук.       — Там хлеб и сахар. И чай, как девочки просили, — добавил мужчина.       Он ещё что-то хотел добавить, но в этот момент в отдалении раздался грохот падающего железа и резкие голоса. Все присутствующие напряжённо замерли.       — Фак, сигналка сработала! Чужаки идут! — зло проговорил всё тот же пацан в шапочке. Фигуры в капюшонах тревожно переглянулись. — Туда идите! — махнул он рукой в чернильную темноту одного из оконных провалов. — Там проход в соседний квартал. Только на выходе осторожнее, под ноги смотрите — битого стекла накидали, но если идти строго под стенкой, то всё норм будет.       Фигуры тут же устремились к спасительному проходу, а подростки споро распотрошили принесённый мешок, распихав дары по карманам. Улика была надёжно упрятана под большой кусок бетона, и дети снова сгрудились у костра в ожидании гостей. Впрочем, те не заставили себя долго ждать: звук шагов нескольких людей и голоса пришлецов появились в зоне слышимости уже через пару томительных минут.       — Ельцинисты, — скривился негласный лидер подросткового комьюнити и презрительно сплюнул. — У гандона Стёпки как был противным голос, так таким и остался. Прихвостень буржуйский!       К костру, то и дело оскальзываясь на осколках бетона, вышли три человека в новеньких берцах и натовском камуфляже. На поясе у каждого находилась кобура с травматом и резиновая дубинка.       — Так-так, — неприятно ухмыльнулся главарь незваных гостей. — И кто ж у нас тут?.. Опять вы, голодранцы, здесь тусите! Намазано вам в этом месте чем-то, что ли?       — О, братва, глядите-ка, какого красивого господина к нам принесло! — отзеркалил его ухмылку парнишка в шапочке. — Стёпочка, не боишься ботиночки испачкать и курточку помять? Или ты уже не Степан, а как там сейчас положено… Стефан?       Ухмылка Степана-Стефана подувяла, превратившись в гротескную театральную маску, а в руках у него появилась чёрная матовая дубинка, которой он многозначительно стал постукивать по ладони.       — Вы бы не зарывались, детишки, — подал он голос после долгой паузы, — пожалеете. Посмотрите на себя, во что вы превратились? Грязные, вонючие, жалкие! Живёте по подвалам, как крысы! Да вы и есть крысы помоечные, и ничего больше!       — Короче, чё припёрся, фраер? — прервал его гитарист Виктор, аккуратно пристроив инструмент на горизонтальном куске стены. — Покрасоваться или есть чё по делу?       Степан впился в него цепким пристальным взглядом, но Виктор оказался не робкого десятка и выразительно хрустнул пальцами, зажатыми в кулак. И кулак этот был довольно большим. Степан картинно закатил глаза и снова повернулся к пареньку в шапке.       — Значит так, крысы, чтобы в следующий раз, когда мне захочется прогуляться в этом районе, вас здесь не было, иначе живо по интернатам отправитесь. И я прослежу, чтобы по разным. Понятно? — и, не дождавшись ответа, повторил уже на тон громче: — Я спрашиваю, понятно?       — Да понятно, понятно, не визжи! — усмехнулся Виктор. — А то аж уши заложило. У меня слух тонкий, музыкальный, его беречь надо.       Степан снова упёрся в него взглядом, но поспешно отвернулся, услышав приглушённое хихиканье остальных беспризорников.       — Ладно, вы меня услышали, — бросил он напоследок и, не прощаясь, удалился в сопровождении своих молчаливых равнодушных товарищей.       — Ну что, ребя, что делать-то будем? — подал голос Виктор, снова обняв за талию свою любимую гитару. Её гриф устремился в ночные небеса, словно гордо оттопыренный средний палец, но компания угрюмо молчала и отвечать не спешила. Каким бы мудаком не был Степан-Стефан, а к его угрозам всё-таки следовало прислушаться, потому как ни в интернат, ни в новомодный лагерь по перевоспитанию трудных подростков попадать категорически не хотелось. Нормальными оттуда не выходил никто.       — Значит, так, братва, — решительно заявил шапкоголовый главарь и для убедительности хлопнул себя по коленям, словно поставил точку в размышлениях. — Завтра с утра уходим. Будем прорываться в Битцевский лес. Кроха со своими тоже туда ушёл. И Бита. И Вива. Но сначала в Измайловский, после большой облавы туда точно ещё с месяц ублюдки не сунутся. А сейчас спать!       Разобрав подготовленные факелы, ребята, тихо перешёптываясь, разбрелись по спальным местам. Завтра их жизнь снова изменится. И кто знает, к лучшему ли.

***

      Через месяц Измайловский парк перестанет существовать. Сначала его возьмут в плотное кольцо, а потом подожгут со всех сторон разом. Погибнет много людей, и треть из них — дети, по телевидению же скажут, что преследуемые властями анархисты сожгли себя сами.