Россыпью

#слова Солнце Весна Каблуки Улыбка Бесит       Наташка дергала меня за рукав, тащила за собой, хохотала и крутилась волчком. Её тонкие каблуки-шпильки задорно цокали набойками по обнажившемуся мокрому асфальту, отбивая гимн обновлению и теплу, наконец-то заглянувшему и к нам в город. Нет, ну в самом деле, весна в этом году выдалась поздней и затяжной. То и дело серое небо ниспосылало и так уже изрядно уставшим от зимы людям очередную порцию снежных хлопьев, иногда разнообразя это дело ледяным дождём. Вербы с уже набухшими пушистенькими почками сиротливо качали ветками на холодном ветру, даже не думая обряжаться в листья. Впрочем, как и остальные деревья. Про зелёную травку с весёленькими жёлтыми одуванчиками тем более речи не шло. Печаль, тоска и депрессия. И вот наконец-то оно, долгожданное солнышко! Яркие лучи старательно отогревали озябший северный город, плавили редкие кучи ноздреватого грязного снега, обнажая всю неприглядность накопившегося за зиму мусора и собачьи экскременты. Типа, хотели весну? Ну нате, получайте её со всем дерьмом и прочими прелестями. И тем не менее на лицах людей расцветали непрошеные улыбки, серость отступала.       — Солнце! Весна! Посмотри, как хорошо вокруг, ну же! — щебетала подруга говорливым попугайчиком. — Давай, вылезай уже из своего кокона!       — Знаешь, Натаха, — мой хриплый голос никак не вписывался в окружающую радость, хоть стреляй. — Твоя улыбка бесит.       И правда, бесила. Я только на днях очнулась от неожиданно приключившегося бронхита, и пока ни настроения, ни желания двигаться у меня не было. Наташка ворвалась ко мне ярким лучом той самой весны и потащила на улицу проветрить мою несчастную голову, и её не смущали ни мой упадок сил, ни отсутствие энтузиазма, ни температура тридцать пять и пять.       Наташка наслаждалась хорошей погодой, тащила меня за собой на буксире, не обращая внимания на мой чахоточный кашель, и смеялась. Этот её смех заставлял прохожих оборачиваться и невольно улыбаться в ответ. Она умела носить маски, моя подруга. А ещё она никогда не ездила на лифте.       Ей было неполных четырнадцать, когда в раскрывшиеся двери лифта вывалился её окровавленный отец — какой-то малолетний наркоман зарезал его из-за жалких трёхсот рублей в кошельке. Мать перенесла смерть мужа очень плохо — долго болела и, мне кажется, слегка поехала кукухой, хотя на момент нашего знакомства уже вполне оправилась.       С Наташкой мы познакомились в секции у-шу. Каким ветром её туда занесло, не знала даже она сама, просто пришла посмотреть из любопытства. А потом увидела меня. Как она сама потом говорила со смехом: «Была бы мужиком — влюбилась. Не, ну правда: распахивается дверь, и в раздевалку врывается такая!.. Я подумала, что вот оно, настоящее воплощение девы-воина: высокая блондинка с развевающимися от быстрого шага волосами, одетая в длинное чёрное пальто нараспашку, кожаные штаны и берцы, а через плечо — спортивная сумка и чехол с оружием. И улыбочка ещё такая — кривая, но вроде дружелюбная».       Надолго в секции Наташка не задержалась — не зашло, не её поляна. Смотрела она на тренировки с удовольствием, общалась с тренером и сокомандниками, но себя в этом спорте не видела. Она была танцовщицей, а одно с другим не сочеталось абсолютно. Но мы подружились, нашли что-то друг в друге, могли часами болтать обо всём на свете и о мужиках в том числе.       На момент нашего знакомства Наташка была три года как замужем, вот только особо счастливой не выглядела. В принципе, она сама призналась, что выскочила за Артёма только чтобы сбежать из родного дома, где мама что-то уж сильно стала закручивать гайки. К сожалению, муж оказался, как говорится, ни рыба ни мясо, маменькиным сыночком, а свекровь Наташку отчего-то невзлюбила и пилила постоянно по поводу и без. Любимой темой была неспособность моей подруги родить ребёнка. Помню, как она рыдала у меня на плече, сжимая в кулаке проклятую бумажку, а я гладила её по спине и убеждала не верить врачам.       — Да родишь ты, — говорила я ей. — Вот придёт время — и родишь. Девочку, — ясное дело, она мне не верила.       А потом Наташка развелась. Вернее, с ней развелись. Свекровь решила, что «Тёмочка достоин лучшей судьбы, чем какая-то нищая девка, не способная даже родить». И вот тогда Наташка не плакала.       — Представляешь, — возмущалась она, — этот тютя-матютя даже слова ей поперёк не сказал! Стоял и как баран в пол таращился, глаз не поднимал!       — Не переживай, — подбадривала я её, — на твой век мужиков хватит, получше найдёшь. С твоей-то внешностью!       Наташка — настоящая красавица без всяких условностей. У неё чистая белая кожа, какой мало кто мог похвастаться, причём такая — мраморная, аристократичная. Чёрные волосы густой волной закрывают спину — тяжёлые, прямые, матово блестящие. Карие глаза тёплого чайного цвета, опушённые густыми ресницами, притягивают взгляд и очаровывают какой-то своей внутренней мягкостью и глубиной. А как она двигается! Одно слово — танцовщица: каждый шаг — балет, взмах руки — вальс, поворот головы — фламенко. Да мужики головы ей вслед сворачивают! «Нищая девка», как же!..       А потом вдруг в её жизни появился Никита. Действительно, «вдруг»: выпрыгнул, как чёрт из табакерки, откуда только взялся? Он одаривал Наташку подарками, причём не дорогими-престижными, а теми, которые она сама бы хотела получить, окружил тотальной заботой и вниманием, встречал её с работы, везде таскался за ней хвостом. Со стороны выглядело очень мило. А потом моя бесплодная подружка забеременела, словно и не было никогда того приговора — медицинского заключения. Как же она была счастлива! Трудно представить, что это на самом деле для неё значило, я и не пыталась, просто радовалась. Наташка на самом деле очень любила детей, и после педагогического пошла работать не в школу, а в детский сад. Дети её обожали, да и родители относились весьма благосклонно, так что кому ещё рожать детей, как не ей? Она порхала, словно на крыльях, только вот недолго: узнав о долгожданной беременности, Никита растворился на просторах огромной страны.       Конечно, я её поддерживала и морально, и физически, и материально — по мере сил, ясное дело. И не я одна. Все, кто знал Наташку, единым фронтом встали на её поддержку, обеспечили будущую ляльку всем необходимым: кто коляску подогнал, кто колыбельку, кто одёжек натащил на все случаи жизни. Казалось бы, живи и радуйся, но жизнь подставила подруге ещё одну коварную подножку: дитя родилось раньше времени и с патологиями. Её назвали Лизой. Девочка собрала обширнейший букет всяческих болячек, самая безобидная из которых была аллергия на целый ряд лекарств. Вишенкой на торте стал диагноз «аутизм», причём в какой-то такой форме, что и определить его смогли только через год. Драгоценное время было упущено.       Наташка разрывалась между работой, бьющейся в истериках дочерью, поликлиниками и госучреждениями, где выбивала пособия по уходу за ребенком-инвалидом, стала настоящим экспертом в редких лекарствах и различных методиках лечения, знала всех отечественных светил медицины, занимающихся вопросами аутизма у детей. Она даже разработала свой собственный метод обучения, суммировав все свои знания, создала специальную книжечку с пластиковыми мягкими страничками как раз для особенных детишек. Я гордилась своей подругой и, положа руку на сердце, считала, что сама бы с таким не справилась.       Никита снова вынырнул, как чёрт из табакерки, и принялся портить жизнь и без того замотанной Наташке. Он снова ходил за ней по пятам, вот только вместо комплиментов осыпал её угрозами и оскорблениями, издевался, насмехался и даже иногда распускал руки. Создавалось впечатление, что в человека демон вселился, настолько не вязался прежний образ заботливого мужчины с этим моральным уродом. Никита лез в жизнь мамы и дочки с небывалой настойчивостью, даже предлагал свадьбу. Однако никто не обольщался, мы все прекрасно понимали: дело было в деньгах, в той пенсии, что государство платило Лизе как инвалиду, и его не волновало, что все эти немалые деньги уходили на лекарства и реабилитацию, на платных врачей и специальные продукты питания.       У Наташки я была частым гостем, поэтому не могла не заметить, что у неё стали появляться некоторые продукты, которые ни я, ни она сама не покупали, потому что они не входили в разрешённый список.       — Никитос прикармливает мою маму, — с грустным смешком пояснила подруга. — Молоко вот ещё приносит. Весёлый молочник, с-сука!.. И знаешь, все чеки собирает! По-моему, собирается в суд подавать. Лизку отсудить хочет.       Однажды, когда я как раз собиралась ехать в гости к Наташке и любовно упаковывала в красивый пакетик новую курточку для Лизки, раздался звонок телефона, и подруга как-то скомкано и невнятно попросила сегодня не приезжать. А вот ни фига! Сердце моё тревожно сжалось от нехорошего предчувствия, и я спешно вызвала такси.       Наташка встретила меня с обречённостью приговорённого, но, кажется, даже не удивилась моему приходу. Выглядела она паршиво, зябко кутаясь в старый мягкий халат, и норовила отвернуться, чтобы скрыть синяк на пол-лица, разбитые губы и заклеенный пластырем лоб. Вопросы были излишни. Не успели мы разместиться за столом, чтобы попить традиционного чая, как хлопнула входная дверь и знакомый голос заорал с порога:       — Татуха, ди сюда, живо! — Никита загремел чем-то в прихожей.       — Молоко принёс, наверно, — безжизненным голосом произнесла Наташка. — Вчера утром за ним ушёл.       Словно в подтверждение её слов, Никита с улыбкой до ушей ввалился в кухню, дохнул перегарищем и звякнул бутылками в пакете. А потом увидел меня.       — О, и ты здесь, — выдал он несколько растерянно. — Неожиданно! — и посмотрел на Наташку с упрёком.       Я плохо помню тот наш разговор, но Никита, не увидев явной агрессии с моей стороны, как-то вдруг раздухарился, расслабился и почему-то решил, что ему всё можно. Он не понял, что каждым своим хвастливым и уничижительным словом стремительно подталкивает меня к той грани, за которой я себя уже не смогу контролировать. И действительно, в какой-то момент моё сознание будто бы уплыло, утопая в огненной ярости, и включилось уже только тогда, когда я подрагивающими руками со сбитыми в кровь костяшками держала чашку с горячим чаем.       Аффект — странная штука, события тех долгих минут напрочь стёрлись из памяти, вот только Никита стал бояться меня просто панически и стремительно удирал, как только видел на горизонте. Наташка с гордым и независимым видом выгуливала теперь Лизку, цепляясь за мою руку. Я реально чувствовала себя в этот момент телохранителем, и от этого было бы смешно, если бы не было так грустно. Когда меня рядом не случалось, подруга передвигалась с оглядкой, и не зря: «весёлый молочник» таки решился попугать её ножиком, выручили проходившие мимо парни, которые ему и накостыляли от всей души.       Девчоночке было почти четыре годика, когда однажды вечером позвонила Наташка в истерике и, рыдая, сообщила, что Никита украл Лизку, когда та возвращалась с Наташкиной мамой из поликлиники. Просто подкараулил у подъезда, вырвал из рук, прыгнул в поджидавшую машину и скрылся в неизвестном направлении. Конечно, мы подняли на уши всех знакомых, искали чуть ли не всем городом рука об руку с полицией и через сутки нашли. Что это была за блат-хата, я не знаю, но собирались там явно маргинальные личности, бухали, ширялись, курили всякие непотребности. Никита присутствовал там весьма условно — пьян был до полного изумления и на внешние раздражители не реагировал. А Лизка… Лизку спасти не удалось. У больного ребенка без необходимых лекарств шансов не было, но убила её астма, девочка просто задохнулась в ядовитом дыму.       Как Наташка выдержала всё это и не сошла с ума, я не знаю. Горе матери — величина неисчисляемая, её глубина непостижима для того, кто не прошёл через этот кошмар. Она выжила и даже улыбалась на работе — ни подопечные детишки, ни их родители не были виноваты в случившемся, и выплёскивать на них свои проблемы ей казалось неправильным. Наташка надела маску.       И вот теперь она тащила меня, едва оправившуюся от болезни, на прогулку, на свежий воздух, и бойко чирикала о каких-то пустяках, неимоверно раздражая этой своей трескотнёй. О, она прекрасно знала, насколько я не любитель такой пустой болтовни, но на грубые ответы не обижалась, только хихикала от моей прямоты. Ей важно было слышать свой собственный голос, весёлый и беззаботный, который прогонял внутреннюю пустоту и удерживал от глупостей. Она улыбалась, а в глазах её плескалась неизбывная боль, но мало кто эту боль видел. Наташкина маска прижилась.