Налить молока
9 мая 2024 г., 20:21
Иван Дорн – Ненавижу
Арсений чувствует себя канатоходцем, сбежавшим прямиком из шапито, когда пытается поймать равновесие над пропастью: одной ногой – на письменном столе, другой – на кровати. Потолки, собаки, высокие. Не дотянуться до злосчастной мухи на люстре! Искусство эквилибристики у Попова в крови даже не мелькало, а потому вместе со сломанной мухобойкой о мощный удар в стену, он мирится и с бесючим «бз-з-з» над самым ухом. Живучая, мерзавка. Ему грустно совсем не долго и только по причине отсутствия домашнего животного в квартире. В котах сплошь плюсы: ни мухи, ни мышей, ни обоев в здравии, ни обивки дивана. Но нельзя, пока жилье съемное. Хозяйка, точно по жутким традициям, утопит и Арсения, и его маленького друга за испорченное имущество, которое обязательно вычислит по описи. Лето билось в окна нещадно, но кроме гадких мух и жужжащих насекомых по ночам, Арсений признаков просто не успевал замечать. Батрачил сверх нормы – иногда сутками, – засыпая на диване в чужой гостиной. Терпел слезы, сопли, крики, вопли, вонючие подгузники и грязные слюнявчики. Смотрел «Синий Трактор» и «Пчелку Майю» по Карусели. Варил каши и чинил машинки на радиоуправлении. Короче, наслаждался нянченьем по самое горло, к субботнему вечеру прокручивая в голове английский алфавит и «два плюс два», которые был вынужден разучивать с детским садом, за которым присматривал весь световой день. Спать приходилось сильно с трудом. Во время тихого часа, когда малолетки в жоском отрубе, и несколько чего-то по ночам, хотя возвращался он поздно и своей квартирой квартиру толком не ощущал. Уходил стабильно в пять утра, кроме субботы-воскресенья. Тогда его подменяла радушная бабушка пиздюков. Чем занимались их родители – вопрос остается открытым. Так и жил не тужил, пока в какой-то момент не стал замечать глюканы. Психологи называют это «подозрение на СДВГ», но Арс уверен: галлюцинации. Он стал многократно проверять запер ли входные двери на ночь и даже фотографировал ключи в замочной скважине, когда уходил с рассветом. Он точно знал, что еще двенадцать часов назад микроволновка была выключена из розетки, а уже сейчас на панели горело ноль-ноль. Или не точно и он это выдумал? Дверной коврик по возвращению всегда был кривоват, а пульт от телевизора без сомнения лежал не на журнальном столике, а где-то меж спинкой и сидением дивана. «Черт возьми, Я НИКОГДА НЕ ОСТАВЛЯЮ ЗАВАРОЧНЫЙ ЧАЙНИК ЗДЕСЬ!» Он слишком устал. Настолько, что наверняка делает непривычные для себя действия, а потом удивляется: «Неужели я правда оставил свет в дальней ванной включенным? Я же в нее даже не захожу...» — Серег, это край, — плачется Арсений, сидя на холодном кафеле и простужая задницу. — Да прекрати! — неотступно отвечает ему Матвиенко, заливая кипяток в чайник. На всю комнату встает запах манго и мяты. — Ты просто вымотался. С детьми пообщаться и не такое мерещиться начнет. Скибиди-туалеты и Сиреноголовые... Поддержка так себе. Но вообще-то Сережа еле согласился страдать под разыгравшиеся фантазии Арсения вместо тусовки в законный выходной. — Да какие вымотался, — Арсений закрывает лицо руками. — Я думаю...Я думаю...Это... — Перебои с электричеством и твоя рефлексия, — заканчивает за него Сережа, улыбаясь. — Ты же иногда так в прострацию впадаешь, что даже имени своего не помнишь, не то, куда чайник переставил или не переставил. Расслабься, — друг стукает Арса по плечу, когда тот продолжительно впадает в ступор и не реагирует на протянутую чашку успокоительного чая. — Это домовой. — Блять. И тогда Серега ворочается на диване в гостиной и по-богатырски храпит, а еще раз десять порывается то в туалет, то за стаканом воды. Арсений даже успевает пожалеть, что пригласил гостя ради эксперимента. Хотя сам пару раз таинственно проходится по квартире, вглядываясь в темноту и, так ничего и не обнаружив, засыпает под пуховым одеялом. Как и ожидалось, никаких изменений на утро не наблюдается. Сережа чешет покрасневшие глаза от отвратительного сна и пьет свежие манго и мяту. Стаканы не изменили свое положение, он не потерял ни единый элемент одежды. У него вообще ничего не пропало, а в полнолуние не было ощущения, что в коридоре кто-то ходил. Арсений признается, что у него почему-то тоже. — Значит, ты признаешь, что это твои тараканы в бошке? — обжигаясь жидкостью из чашки, уточняет Сережа. — Обычно это происходит, когда я возвращаюсь со смены, но... — Арсу кусок в горло не лезет, хотя это не хухры-мухры, а мамин апельсиновый кекс. — На еще одну ночь я не останусь, прости. У тебя ужасно спится, — Матвиенко поднимает руки в примирительном жесте и после понимающего кивка уходит собирать вещи. Захлопнув двери за другом, Арсений тяжело вздыхает. Он по-прежнему уверен, что быт с ним делит барабашка, просто не показывается незнакомцам. В волю загрузившись философией на оставшееся воскресенье, Попов решает для себя, что: а) он свихнулся б) ну, раз свихнулся, то больше нет резона об этом заботиться и открывает первый попавшийся сайт о домовых. Перед выходом на новонедельную смену Арсений достает с верхней полки белую тарелку и приступает к заполнению ее провизией. Оставляет ломтик хлеба, любимый кекс, печенье, карамельки и леденцы. А высокий прозрачный стакан доверху наполняет молоком. Ну, раз они делят жилплощадь, то с духом явно стоит дружить. Только почему он не вносит оплату хозяйке пополам. Застелать стол белой скатертью он ленится, поэтому оставляет все по детскому обычаю – так его учила бабушка, – на полу кухни. И, свято уверовав в свои чистые намерения, уматывает к детям.**
Антон в эти выходные пирует до невозможности. Наслаждается шашлыками на даче друзей, до поздна пляшет под дискотечную музыку и пьет дальше, чем видит. У компании, вроде как, повода и нет – обычный летний отдых, но у Шастуна есть свой собственный – он живет один уже более двух недель. Надоедливая соседка по квартире съехала, перед этим надменно удалив контакт Антона из телефонной книги и заблокировав во всех соц.сетях. Она была глупой невежей. Лазила по его тумбам в поисках не своего! повербанка; редко стирала вещи, а грязные беспардонно оставляла на сушилке; кидала этикетки от конфет прямо в общую вазочку; никогда не убирала за хомяком, клетка которого стояла в ее спальне. Антон, конечно, тоже не ебаться принцесса, и не вытирает судорожно пыль каждые десять минут, но по крайней мере уважает тех, кто его окружает. Между тем соседка жаловалась, что Антон уходит по ночам и оставляет бедную девушку одну, а «мало ли что!» Шастун пожимал плечами и советовал запираться на все четыре замка с внутренней стороны, а если кто-то сумеет взломать и их, набирать сто двенадцать. Оставшиеся диалоги он заполнял гомо-шутками, давая понять, что женский пол ему не интересен. Но она, будучи ярой гомофобкой, оставляла шутки в шутках и продолжала настойчиво лезть. Однажды ее присутствие так осточертело, что Антон приобрел личный мини холодильник, желая не пересекаться даже на общей кухне. Тогда спальня и превратилась точно в гостиничный номер, и он вздохнул с облегчением. Антон занимался учебой заочно, проводя бесчисленное количество часов за компом и конспектами в дневное время. В вечерне-ночное убегал на работу. Бар неподалеку от дома был всегда оживленным и богатым на людей с набитым кошельком, так что даже со сменами в будни Антон умудрялся зарабатывать крупные чаевые как старший бармен. Ему нравился такой образ жизни, но не слишком нравилось возвращаться в кровать в шесть утра, потому что лето мучило лучами в глаза, почти закатываясь под веки, даже если ты лежишь вниз лицом. Вернувшись с дачи под утро, Антон долго не размышлял. Хотел разложиться прям в прихожей, но дополз до кровати и сладко уснул. Будильник звенит опенингом из Марвел в два часа дня. Сон не хочет отпускать, но текущий проект накроется медным тазом, если Антон посмеет оттянуть работу еще хотя бы на день. Поэтому приходится встать, стянуть с себя грязную одежду, оставаясь в трусах, и шагать к кухне. Появляться он там не любит даже в холостой одинокой обителе. Просто кулер, который он наполняет пятилитровками регулярно, к сожалению, в комнату не перенесешь. Мозг настолько замыленный, что, спотыкаясь обо что-то, он даже не вглядывается в пол. Однако когда во второй раз спотыкание сопровождается громким звоном и чем-то неприятным, стекающим по ноге и паркету, приходится чертыхнуться и протереть глаза, чтоб распознать увиденное. Молоко, блять, разлито чуть ли не по всей площади кухоньки два на два. — Че нахуй? — в пустоту выругивается Антон, шевеля пальцами на ноге и морщась. Стакан лежит в луже, покачиваясь из стороны в сторону. Шастун садится на корточки, разглядывая сие недоразумение. А пока пытается понять откуда здесь взялось молоко, если коробку от него он бросил в мусоропровод прежде, чем свалить отдыхать, у ножки стола замечает еще и тарелку, наполненную едой. Он осторожно касается ломтика хлеба, проверяя на сухость, и обнаружив, что он мягкий и свежий, удивляется еще больше. Он хмурит брови, тыкая конфетки и проверяя на них срок годности, хотя больше для того, чтобы быть уверенным, что это не сон. Покончив с осмотром, Антон возвращается в комнату за телефоном. Набирает номер последнего входящего и обыденно сообщает: — Дим, прикинь, я походу луначу, — и смеется с самого себя, направляясь обратно на кухню, чтобы убрать беспорядок.**
К вечеру Арсению начинает казаться, что Мистер Макс не такой уж и плохой парень, а его папаша не деградант. Хотя нет, к концу рабочего дня Попову хочется свернуться калачиком и ностальгировать по играм в пиратов с деревянными саблями, девчачьим «дочки-матери» и ледяным крепостям со снежковой артиллерией. Короче, все это вылетает из головы в тот же момент, как Арсений обнаруживает утренние тарелку и стакан не на полу, а в раковине – мытые и блестящие. Чуть ли не теряет сознание, но успевает схватиться за стену и сползти по ней вниз. Хороший домовой. Чистоплотный.**
На следующий день Антон ухахатывается, лежа на кровати, как на кушетке в кабинете психолога, а его лд'шка Дима сидит в компьютерном кресле и пилит взглядом своего «пациента». — Ты серьезно?! — смеется Антон, пихая важного Позова в ногу. — Только не буди меня, если что. Я читал, что сердечный приступ может случиться, — парень поправляет на себе одеяло. — Это миф. Максимум испугаешься, — тот факт, что Дима хочет посмотреть на сомнамбулизм Антона из научных соображений, смешит очень сильно даже после ночи с уродами у бара, на которых пришлось вызывать полицию. — Все равно не надо. И не снимай меня! Я тебе потом камеру расхуячу, ясно? — Антон кладет обе руки под подушку и смотрит на друга, чувствуя, как постепенно погружается в сон. — Да понял я. Просто посмотрю, что делать будешь, — Дима отворачивается к столу и продолжает заниматься своими делами, ожидая, когда Антон уснет и начнет свои похождения, наливания молоков в стаканы, раскладывания хлебов и конфет в тарелки. На удивление Шастун так и не поднимается с вытянутыми вперед руками, не взбирается на крышу и не совершает попытку суицида, как мы привыкли видеть в гиперболизированных фильмах и мультиках. На удивление Шастун не лунатит никогда.
