Клинч за жизнь

Бокс — это как любимая женщина. Она может быть неверной, она может озадачивать, она может быть жестокой. Это всё не имеет значения, если вы любите её. То же самое между мной и боксом. Он причинил мне сплошные неприятности, но я его люблю. Флойд Паттерсон

Утро началось с пинка в живот. Полицейский неохотно усадил меня в машину и отвёз в участок. Камера была такой же, как в Унгенах. Не хватало только Идальго. Да, теперь мне его действительно не хватало. Но он, наверное, ненавидит меня. Ну и пусть! Одно поражение не сломает его, а только раззадорит. Идальго станет великим, а я… я буду единственным, кто его одолел! Когда мне разрешили позвонить, я набрал тренера. К вечеру он меня вытащил. Старик также заплатил за маршрутку в Унгены и по приезде отдал мне большую часть из ста евро. Небось чувство вины замучило. На следующий день я наполнил холодильник едой, а вечером впервые напился. Вместе с тренером. Кто бы мог подумать, что алкоголь так сближает людей. Моё первое утро после пьянки началось с телефонного звонка: — Кто это? — спросил я. — Леонид Сухенко. Отец Димы, с которым ты боксировал. — Да… конечно, я вас помню. Что ему нужно? Матч-реванш? Ну, тогда… — Дима умер. — Кто? Как… умер? Голос затих. Подождите… это точно Леонид? Может, кто-то с похожим голосом или… — Он попал в аварию, когда ехал на мотоцикле. Как раз после боя. Потом сутки пролежал в реанимации и… умер. Нет. Это невозможно… тут что-то… — Завтра я приеду в Унгены. Надо похоронить его. Как он говорил: в лодке, с медалями… — голос задрожал. — Поможешь? — Да… конечно. Лодка, медали… прямо как Идальго рассказывал. Вряд ли кто-нибудь, кроме меня и Леонида, знает об этом. Но тогда… — Ещё кое-что. Скажи номер мобильного, чтоб созвониться завтра. — А… так у меня его нет… — Тогда будь дома часам к девяти. Я позвоню. Леонид повесил трубку, а я слушал гудки и плакал. Мне не хотелось в это верить, однако все, кому бы я ни рассказывал (когда снова напился в «Кобыле»), очень легко принимали эту новость. Даже тренер. «Только не думай, что это твоя вина», — сказал он. Не винить себя? А кого? Ведь именно я отправил его в нокаут. В грязный, предательский нокаут. Скорее всего, из-за повреждения мозга Идальго отключился прямо на дороге. Или он специально разбился, разочаровавшись в боксе. А я ещё хотел преподать ему урок. Да какой, на хер, урок? Чему я могу научить? После бессонной ночи было принято важное решение. Утром я купил парацетамол. Оставшиеся деньги ушли на пару чёрных вещей из секонд-хенда. До вечера я ничего не ел. Только смотрел на пачку таблеток. Вечером позвонил Леонид. Он уже был в городе и собирался заехать за мной. Я вышел и, увидев катафалк, сразу же сел вперёд. Правая рука инстинктивно потянулась к Леониду. «Не здороваемся мы», — ответил он и поехал. Конечно, у него сын умер, а я… Позади нас была перегородка с окошком. Через него был виден Идальго, лежащий посреди сена в деревянной лодке. Он был одет в свою боксёрскую форму с пламенными шортами и перчатками. На его худощавой груди красовались медали. Значит, мы действительно пустим его на воду и… да какого хера… это я должен лежать сзади. Это я должен был умереть! — Он рассказал тебе? — начал Леонид. — Рассказал, как хочет быть похороненным? — Д-да, — ответил я, сдерживая слёзы. — И… с-спасибо, что позвонили мне. У Димы наверняка целая куча друзей и родственников… — Значит, он не всё тебе рассказал. Дима хотел, чтобы на его похоронах присутствовали только те, кому он проиграет на профессиональном ринге. А насчёт родственников… так у нас никого-то и нет. Мать его умерла, когда Дима был совсем маленький. Я тогда ещё сидел, поэтому его отдали бабушке с дедушкой. А когда я пришёл… он был таким слабым, таким незащищённым. И всё время сбегал на озеро. Я волновался за него, а он сидел там один. Так вот оно что. Идальго не издевался, когда говорил: «Это же круто!» Он действительно завидовал, что у меня есть мать. Он действительно относился ко мне как к другу. — Он винил меня в смерти матери, — продолжил Леонид. — И он был прав. Херовый из меня муж. Херовый отец. Мне хотелось его переубедить, но всё, что я мог — это повернуться к окну и захлёбываться слезами. Место у реки было действительно безлюдным. Леонид остановил катафалк и попросил помочь вытащить лодку. Тело гудело, но я только смаковал эту боль. Мы оставили лодку у реки. Леонид закрыл глаза Идальго двумя медалями и пошёл за керосином. Я смотрел на это исхудавшее лицо, на заострённый нос… на трупные пятна, на распущенные волосы и щетину… Теперь он не выглядел как миловидный юноша, а скорее как павший воин. Леонид не появлялся. Когда я подошёл, он стоял за машиной и дрожащим голосом повторял: «Я не могу…» — «У нас ещё есть время», — сказал я и тут же упрекнул себя в бездушности. Как я вообще могу с ним говорить? Как мне смотреть ему в глаза? В итоге мы сели на траву и поддались эмоциям. Вытирая слёзы, я спросил: — Как это произошло? — После боя Дима еле очнулся. Пришлось нести его в раздевалку. Я вышел, чтобы позвать врачей. Тогда меня встретил этот мудак Цыганчик и начал что-то предъявлять. Я, конечно, поставил его на место, но, когда я вернулся в раздевалку, Димы уже не было. Он переоделся и уехал на этом грёбаном мотоцикле. Я молился, чтобы он остался цел, но… когда я увидел его, Дима лежал в больнице с переломом основания черепа. Мой сын жил на аппаратах, а я стоял перед ним и ничего не мог сделать. И так всегда… когда его мать умерла… Когда его били в школе… Когда он сбежал из дома… Не зря он так тщательно свои похороны продумал. С таким жалким отцом он, наверное, чувствовал, что… — Нет. Это я виноват. В-во время боя… — Успокойся, — перебил меня Леонид и ударил по плечу. — Если кто и мог как-то подействовать на Диму, так это ты. Всю неделю перед боем он не выходил из зала. А если выходил — то только на пробежку. Мужчина закурил и предложил начать похороны. Было уже темно, однако я хотел ещё поговорить. Леонид согласился. Он рассказал о том, как привёл Идальго в секцию бокса, как малыш стал мастером спорта и разочаровался в любительском ринге, как его чуть не отчислили из-за пропусков, как Идальго попал в больницу с пневмонией и на следующий день уже отжимался. Тогда я убедил Леонида не участвовать в поджоге. Он согласился, объяснил, что делать, и напоследок вручил мне белую пластмассовую банку. — Там витамины, положи их к Диме. Он называл это «психологический допинг». Он пил их после тренировки, чтобы вроде как обманывать организм и не уставать. Я говорил ему, что это глупость… но он всё делал по-своему. Какой же я идиот! Так обозлился из-за пачки витаминов. Прости меня, Идальго. Прости! Я взял керосин, спички и направился к Идальго. Тело было плохо видно. Пришлось ориентироваться по запаху. Залив лодку керосином, я подтолкнул её в воду. Можно было бросить пару спичек и отойти, но мне хотелось сделать всё идеально. Я зашел в воду по колено, разжег огонь в разных местах и продолжал двигать лодку. Потом сделал последний толчок и смотрел. От запаха горелого мяса меня тошнило, а дым резал глаза, но я не отворачивался и не моргал. Неожиданно в горящей лодке я увидел смуглое тело со шрамом на плече и кучерявыми волосами. Вот идиот… Я вытащил парацетамол из кармана и стал глотать одну таблетку за другой, запивая их водой из Прута. Несколько штук вывалилось из рук, но остальные, несомненно, подействуют. Да… пусть мне будет плохо! Пусть мои кишки вывалятся наружу! Слышишь меня, Бог?! Если ты и правда есть, то утащи меня в Ад! Пусть он смотрит на меня сверху! Пусть он видит мои страдания! Перед глазами темнело. Я с трудом дошел до берега и свалился. Сил больше не было. Так это и есть смерть? Ни тебе моментов из жизни, ни тоннеля со светом. Только усталость, холод и хочется быстрей заснуть. Как в нокдауне. Но теперь я могу не вставать… Яркий свет. Всё так расплывчато… Кто-то смотрит сверху. Как тогда, в нокдауне. Я лежал на спине, судья досчитал до семи. Я чудом поднялся, но всё равно проиграл. Стоп. Я лежу на высокой кровати в окружении пациентов и медсестёр. А значит, я всё ещё жив. Помимо тошноты и боли меня мучили обрывки воспоминаний. Собрать их вместе получилось только со слов врача. Оказалось, в больницу меня привёз Леонид. Он ждал всю ночь, пока меня откачивали. Потом, когда мои почки чуть не отказали, он заплатил, чтобы меня перевезли в другое отделение и сделали гемодиализ. — Так что ж вы выпили? — спросил доктор Птичий Клюв (его имени я не запомнил). — Парацетамол… упаковку… — Теперь понятно, откуда резкое повреждение почек. Вы ещё сможете пожить на диализе, но я бы рекомендовал пересадку. Птичий Клюв не умолкал, хотя мне было неинтересно. Через пару часов пришёл Леонид. — Ну, как ты? Лучше? — сказал он. — Да, спасибо большое. Только не надо было тратиться. Мне же нечем возвращать… — Да ну, брось ты. Я поговорил с врачом. Толковый мужик этот носатый. Прямо сказал, мол, так и так, пересадка нужна. Деньги, конечно, немалые, но ты не переживай. Прорвёмся. — Послушайте, я очень благодарен, что вы спасли меня. Не знаю, что вам сказал доктор, но… я не утонул и не задохнулся от дыма. Я хотел покончить с собой. И… вы как раз не должны были меня спасать. Потому что если бы не я, ваш сын… — Успокойся, — Леонид подсел ближе и сбавил тон. — Я всё знаю. Цыганчик рассказал мне, что случилось. Может, то, что ты сделал, было неправильно, но знаешь, боксёры тоже не ангелы. Дима вон того парня из твоего зала чуть без глаза не оставил. — Да, но… — Подожди! — мягко перебил Леонид. — Может, мой сын не лучший пример, но одно я тебе точно скажу: Дима не был трусом и он не сдавался без боя! Поэтому и ты должен бороться! Если хоть немного его уважаешь. Я молчал. Леонид продолжил: — Дима ведь уважал тебя. Даже тогда, между раундами, я говорил ему отдышаться, а он всё тебя нахваливал. Так что давай лечись и не раскисай, как баба. — Да, вы правы, но всё равно… на диализе мне пару недель осталось. А пересадка стоит тысяч тридцать. — Насчёт этого не беспокойся. Деньги есть. Ещё когда Дима в больнице лежал, мне сказали, что могут понадобиться средства на операцию. В общем, я накопил сумму, а когда его не стало, думал на благотворительность отдать. Но так-то уж лучше живому человеку помочь, тем более у нас в стране такая благотворительность, сам знаешь, — Леонид передохнул и снова заговорил: — Короче, операцию лучше делать за границей. На крайняк можно в Кишинёве, но там геморроя побольше. Так мне врач объяснил. — Ну, загранпаспорта у меня нет. К тому же надо кому-то присмотреть за мамой. Она ведь с голоду умрёт без меня. — Так ты попроси кого-нибудь. Друзей там, знакомых. Единственной кандидатурой был тренер. Я позвонил ему (с мобильного Леонида), и он сразу приехал. Старик взял у меня ключи и согласился на роль домохозяйки. Более того, он навещал меня каждый день и не задавал неудобных вопросов. В это время Леонид договаривался с кишинёвской больницей. Через неделю он перевёл меня туда, в отделение уронефрологии. Там нас ожидало большое разочарование: без родственного донора операция невозможна. Если за границей практикуют трансплантацию за деньги или извлекают органы из трупов, то у нас это не принято. Вариантов практически не было, но Леонид не сдавался. В один из дней я рассказал ему о тёте, которую не видел с самого детства. Тогда он поехал в Унгены, чтобы навести о ней справки. Пока его не было, моё состояние резко ухудшилось. Я даже думал написать предсмертную записку, но лист и ручку мне так и не принесли. А жаль. Мне так хотелось поблагодарить Леонида. Хотя бы за то, что в этот раз я умру с удобствами. Следующие несколько дней прошли как во сне. Всё вокруг было расплывчато, кроме одной мысли: «Мне надо выжить». Скоро меня навестили тренер с Леонидом. Их приход должен был образумить меня, однако в голове продолжало трезвонить эхо отчаяния: «Мне надо выжить. Ради вас мне надо выжить». Потом у меня стали брать анализы, и я наконец понял, что операция состоится. Но кто будет донором? Вряд ли им удалось связаться с тёткой. А может, Леонид, как бывший преступник, нашёл почку на каком-нибудь чёрном рынке органов? Хотя… какая разница? Главное, что я выживу. С этой мыслью я заснул и с ней же открыл глаза после операции. Весь день меня окутывала эйфория. Даже тошнота не испортила настроение — ведь это был последний наркоз в моей жизни, чёрт возьми! Только на следующий день я вспомнил свой наболевший вопрос: — Извините, может, вы мне это говорили, но я не помню… Кто стал донором? — Донором стала ваша мать, Наталья Максимовна Мариковская, — ответил врач. Эти слова действовали сильнее, чем наркоз. Я агрессивно убеждал доктора в его неправоте, а он отмалчивался и под конец вовсе сбежал. Оказывается, мать тоже находится в больнице. Наверняка не в лучшем состоянии. Ещё бы, в её годы стать донором! Как она вообще согласилась на это? Только Леонид мог разъяснить ситуацию: — Когда тебе стало плохо, я действительно поехал в Унгены. Но прежде чем искать дальних родственников, я решил поговорить с твоей мамой. Этот твой тренер, Коля, провёл меня к ней, и вместе мы уговорили её поехать в Кишинёв. Несколько раз она забывала, зачем едет. Тогда мы напоминали ей о больном сыне, и она не возмущалась. Она очень хотела на тебя посмотреть, но ты был в реанимации, поэтому её сразу отвели в отдельную палату. — И… как она сейчас? — Ну, пока врачи мне ничего не сказали. Сам понимаешь: в таком возрасте перенести операцию… в любом случае, не волнуйся. Тут за ней присмотрят. Обычно доноров не оставляют больше двух недель, но я обо всём договорился. Так что ты лежи, выздоравливай, а как встанешь на ноги, так сразу с мамой и уедете. После этого диалог перестал быть конструктивным, так как я то и дело перебивал, задавал кучу вопросов и рассыпался в благодарностях. Через пару дней мне сказали, что мать пошла на поправку. Это и нескончаемая поддержка Леонида сильно помогли мне. Не зря говорят: яблоко от яблони… что отец, что сын… оба сделали для меня так много. Если бы я только мог отплатить им тем же! Но Леонид ничего не просил взамен. Более того, он запретил врачебному персоналу посвящать меня в стоимость операции и затраты на лечение. Когда мне наконец разрешили прогуляться, я первым делом направился к маме. Она спала. В её палате было ещё три пожилых дамы, которые тоже отдыхали. Я тихо подошёл к матери. Она была такой слабой и беспомощной, но она спасла мне жизнь. Я опустился на колени и прижался губами к её худой, морщинистой руке. Мне столько хотелось ей сказать, но из каменных уст вырвались только извинения. Я положил её руку обратно под плед и, вытирая слёзы, пошёл в свою палату. С тех пор, как я вернулся в Унгены, меня больше не посещают депрессии. Да и как можно грустить, когда столько людей тебя любят? Да… они меня любят. Они даровали мне жизнь просто так. Без всякой причины. А я… Я нашёл работу. Тренер уволился из зала, поэтому меня взяли на его место. Платят мне, конечно, меньше, но с моим неоконченным образованием и инвалидностью такая работа — манна небесная. С тренером поддерживаем связь (хотя беседы стали скучнее в отсутствие алкоголя). С Леонидом мы тоже встречаемся. Он помог мне окончательно обрубить мосты с Удавом и переоформить мамину квартиру на своё имя (чтобы позже обменять её на тесную лачугу в бедном районе). Половину вырученной с обмена суммы я отдал Леониду, а остальное положил в банк и периодически трачу на лекарства и диализ (которые должны быть бесплатными). Маме было сложно привыкнуть к новой обстановке, однако истерики происходят реже. Возможно, потому, что вместо снотворного я даю ей таблетки, предписанные врачом. Или потому, что я уделяю ей внимание и обхожусь с ней тактичней и уважительней. Что до меня, то я изменился. Больше не лезу в драки (так как один удар может мгновенно подорвать моё здоровье), не пью и не матерюсь. Поиски смысла жизни прекратились. Появилась любовь к обществу, особенно когда обучаю молодёжь в зале. Узнал, как пользоваться компьютером (этому меня научил девятилетний пацан в интернет-кафе). Так я увидел статью «Как ухаживать за больными Альцгеймером» и узнал, что такое «фейсконтроль». Стал читать, как в юношеские годы. Думаю написать книгу в память об Идальго.