Отовсюду

Уже стемнело, и сад наполнен золотым и розоватым светом фонарей. Разговоры давно иссякли, многие уже разошлись — всего трое сидят вокруг низкого столика, на котором только несколько тонких бокалов, уже опустевших, гранаты, а ещё — стакан с водой, краски и чистый лист. Поют ночные птицы, и им в тон напевает что-то Арэльдэ. Едва слышно шелестит ветер в листве. С мягким шорохом скользит по бумаге кисть в руках почётного гостя. Тьелькормо не может отвести глаз от рождающегося на листе рисунка. Свободые мазки складываются в высокую фигуру. Эльда? Нет, даже сейчас, когда образ только угадывается, можно понять, что это не эльда. Может, майа или один из Валар. Но даже Валар такими Тьелькормо никогда не видел. Очертания фигуры — непривычные, чуждые, наводящие едва осознаваемый страх. — Кто это? — спрашивает Арэльдэ, не выдержав молчания. Тьелькормо бросает на подругу благодарный взгляд: вопрос выдёргивает его из оцепенения. Но гость молчит, и только дальше скользит кисть по бумаге — мягкие золотые линии складываются в рога, похожие на оленьи, только ветвистей, тяжелей. На кончиках пальцев отрастают когти, кожу покрывает шерсть. Губы плотно сжаты, но Тьелькормо знает, что за ними скрываются острые клыки. Арэльдэ требовательно повторяет: — Кто это, Мелькор, скажи мне? Неужели ты так и будешь молчать, когда я умираю от любопытства! Её гость только усмехается, и Тьелькормо вздрагивает. Прежде ему нравился смех Мелькора. Вала всегда смеялся так, будто предлагал разделить веселье, предлагал посмеяться вместе — над чьими-то словами, над удачной шуткой. Но в этот раз от усмешки Мелькора по коже Тьелькормо пробегает мороз. В этот раз его усмешка — не приглашение. Он смеётся — над кем-то. Осторожно Тьелькормо смотрит на Мелькора, и понимает, что прав, что вала смеётся — над ним! Но почему? Что смешного? Это Арэльдэ донимает его вопросами! Под глазами того, кого рисует Мелькор, ложатся тени, но зрачков нет, и взгляд — пустой, бессмысленный — будто вспыхивает холодным белым светом. — Ты не узнаёшь, Тьелькормо? — наконец спрашивает Мелькор. — Но вы же так дружны. — Это, — Тьелькормо запинается, — Оромэ? И хохочет, не выдержав напряжения. Мелькор смотрит вопросительно. Кисть замирает. Смех прерывается торопливыми, возмущёнными словами: — Это не может быть Оромэ, что ты! Он не такой! Рога, шерсть, когти — ерунда, но у него тёплый взгляд! Тёплый и полный азарта! А этот… твой… ты только посмотри него! — Ты знаешь его таким… тёплым, полным азарта, — только и говорит Мелькор. — Я же помню, каким он был прежде. Ещё несколько раз кисть касается бумаги. Потом Мелькор проводит ладонью над листом, не касаясь его. Краска высыхает за считаные мгновения. — Возьми, Тьелькормо, это тебе. Ты любишь Оромэ, я знаю. — Я не хочу, — быстро говорит он, задохнувшись от непонятной обиды. Но затем, как в полусне, всё же берёт листок из рук Мелькора. — Турко, — тихо говорит Арэльдэ, — покажи этот рисунок Хуану. Я уверена, он на него зарычит. Тьелькормо уносит рисунок с собой, но дома прячет, не показав никому, а потом долго обнимает Хуана. Он ничего не скажет ни родителям, ни братьям о том, как кончился этот вечер. Ещё долго не ничего не скажет.