Отовсюду

Уже который год в середине лета Линхир приходил на восточную стену Ост-ин-Эдиля и ждал рассвета. Он приносил с собой серебряный светильник. И молчал всю ночь. И пел, когда первые лучи солнца освещали небо. Каждый год он пел другую песню — одну из множества, сложенных когда-то среди ив Нан-татрена. Бывало, он ждал рассвета не один. В Ост-ин-Эдиле, в том числе среди Гвайт-и-Мирдайн, были ещё гондолинцы. Но для многих само воспоминание о Вратах Лета — о последнем празднике в Гондолине — было мучительно. И потому мало кто готов был праздновать Врата Лета здесь. Но Линхиру эти летние ночи дарили успокоение и радость. Пусть Гондолина больше нет и даже руины его скрыты под волнами, здесь, в Эриадоре, эльфы создали другое королевство, где цвели мастерство и искусство. И здесь, как когда-то в Гондолине, синдар и нолдор жили вместе и вместе украшали мир вокруг себя. С каждым годом росли их знания и мастерство — и каждый год Линхир пел об утраченном Гондолине, а Ост-ин-Эдиль был ему утешением. В этот раз Линхир сидел на стене один. Небо ещё не начало по-настоящему светлеть, но звёзды неуловимо потускнели. Линхир смотрел на свой серебряный светильник и думал обо всём, что изменилось в этом году, а изменилось многое. Думал — правильно ли они поступили? Думал — есть ли ещё путь назад? Он даже сравнивал всё произошедшее с Непокоем нолдор в далёком Валиноре. Пожалеют ли однажды Гвайт-и-Мирдайн… И тут в привычные звуки Врат Лета вплелись новые — мягкий шелест платья и едва слышные, лёгкие шаги. Линхир огляделся: по стене шла госпожа Галадриэль — в простом белом платье, босиком, как когда-то Идриль. Правительница — бывшая правительница — Эрегиона будто светилась в сероватой предутренней мгле. Волосы её золотой волной струились вдоль плеч, вдоль рук, и в золоте этом был серебряный отсвет звёзд, что сейчас одна за другой пропадали с неба. Молча она села рядом с Линхиром, обняла руками колени и стала смотреть на горы вдалеке, из-за которых уже скоро должны были показаться первые лучи солнца. Линхир знал, какую песню будет петь, когда придёт рассвет, — одну из тех, с берегов Сириона. И всё же, когда небо порозовело, а край гор стал золотым, когда выглянуло солнце, он запел совсем другую — о событиях, случившихся до его рождения, по другую сторону моря, о событиях, без которых он, Линхир, и не родился бы, потому что родители его встретились на Мэрэт Адэртад, о событиях, полных страха, отчаяния, но и надежды. И госпожа Галадриэль пела вместе с ним — или, вернее, он с ней, потому что это была её песня. А когда песня закончилась, Галадриэль сказала: — Сегодня я уйду в Лоринанд вместе с Келебриан. Там меня ждут и будут рады принять. Линхир не знал, что ответить. Зачем она сейчас пела о Непокое? Почему встретила рассвет Врат Лета здесь? У него были ответы — и они пугали Линхира. А Галадриэль как будто знала все его ответы. И это не пугало, но рождало в его сердце стыд и раскаяние, слишком позднее раскаяние, которым ничего не изменить. Да он и не хотел менять. Разве ошибался Келебримбор, разве ошибались Гвайт-и-Мирдайн в своём решении! — И если однажды ты, Линхир, снова потеряешь свой город, я приму тебя в Лоринанде. Тебя и тех, кто придёт с тобой.