Между волком и луной

— Юнги… — вырвалось у Чимина, едва его глаза встретились с измождённым, но всё ещё дерзким взглядом альфы. Он шагнул вперёд, но тут же почувствовал, как сильные руки братьев Ким вцепились в плечи, не позволяя двинуться. — Не смей, — тихо прошипел ему отец, словно знал, что тот собирается сделать. — Отпустите меня! Он ничего не сделал! Что вы с ним сделали?! — Я лишь отдал приказ взять его живым, — спокойно пояснил Чанёль, глядя на сына с холодной отчуждённостью. — Он мог быть опасен. — Опасен?! — Чимин забился в руках мужчин. — Он — мой альфа! Он… он ни на кого бы не напал! — Не ты решаешь, кто опасен, — отрезал его отец, не поднимая голоса. Чимин обернулся к Юнги. Тот стоял, едва сдерживая хриплое дыхание, но взгляд его был всё так же устремлён только на него. И Чимин видел в этих глазах не страх. Ни капли. Только тревогу за него. Он понял, что альфа собирался уйти, чтобы вернуться в свою стаю. Но по приказу отца его вытащили сюда как преступника. Именно тогда в его сердце зажглось нечто новое — не только страх, не только боль… а настоящее, яркое, всепоглощающее бешенство. — Он не сделал ничего плохого! — Чимин захлёбывался от ярости. — Ты не имел права! — Я — вожак. И имею право на всё, что касается безопасности моей стаи, — Чанёль поднял подбородок, тяжело взирая на сына. — Даже если мне приходится идти против воли собственного ребёнка. — Тогда ты не вожак. — Голос Чимина сорвался в шёпот, полон отвращения и боли. — Ты просто трус, прячущийся за титулом. В зале воцарилась гнетущая тишина. Даже руки братьев Ким ослабли на его плечах, шокированные от сказанного. Никто и никогда не говорил вожаку подобного. Но Чимину было плевать. Он смотрел только на Юнги, стоящего в удерживающих руках чужих альф, с растрепанными волосами и кровавой царапиной под глазом. Всё в нём кричало: подойди, коснись, защити. Но он не мог. — Я не собирался причинять вред вашей стае, — прохрипел вдруг Юнги, глядя на вожака Речного племени. Рык раздался сразу с нескольких сторон. — Хватит! — прорезался голос Бэкхёна, до того молчавшего. — Все! Хватит! Мы не ведём себя, как звери. Ты хочешь защитить сына? Тогда послушай, чего хочет он. Или ты забыл, что такое быть отцом? Грудь Чанёля тяжело поднялась, будто он хотел что-то сказать… но промолчал. Напряжение висело в воздухе, как перед бурей. И тогда Чимин, дрожащими пальцами сорвавшись с рук братьев, прошептал: — Если ты его не отпустишь… ты потеряешь меня тоже. И вот тут у Чанёля дёрнулся глаз. — Уведите его, — холодно произнёс он, наконец отводя взгляд от сына. — Запереть. До тех пор, пока совет не решит его судьбу. Суд будет через три дня. Альфы из охраны тут же дёрнулись, потянув Юнги прочь. Тот не сопротивлялся, только снова посмотрел на Чимина. — Нет! — Омега рванулся за ним, но братья Ким снова его схватили. — Папа, прошу… не делай этого! Он не враг! — Ты — пойдёшь в свою комнату. И останешься там без права выхода. Ни к нему, ни к кому. — Папа! — Это не обсуждается, Пак Чимин. — Да выслушай же ты меня! Молчание. Гнетущее и удушающее. Вожак больше ничего не сказал, стоял с прямой спиной и отвернулся от сына. Впервые Чимин увидел, как его папа с глазами, полными слёз, что-то шепчет отцу. Слова не доходили до него, он не слышал ни звука, только видел, как губы папы шевелятся, как дрожат руки, обнимающие Чанёля за локоть, будто прося: «пожалуйста…». Рядом стоял с ними Сокджин также почти умолял отца успокоиться. А чуть поодаль, сжав кулаки, стоял Тэхён, который даже не смотрел на Чонгука, а только на своего отца. Никто не мог его поколебать. Никто, кроме того, кого он решил не слышать.

***

Комната, в которой он оказался, всегда была для него убежищем. Здесь он рос. Здесь мечтал. Здесь прятался от гроз и снов. Но сейчас стены казались чужими. Тесными. Как будто сдвинулись ближе, чтобы лучше слышать, как он дышит. Чимин сидел на краю своей постели, обхватив руками колени. Тишина гудела в ушах: ни шороха, ни звука. Ни Юнги. Он не плакал. Слёзы будто иссякли. Вместо них в груди осталась пустота, такая плотная, липкая и ноющая, думая о своем альфе. О его сбитом дыхании. О том, как пахла его кровь. Дверь едва слышно скрипнула. Омега не обернулся сразу, лишь спустя пару секунд, когда знакомый, аккуратный шаг приблизился. Тэхён вошёл несмело, а в руках у него был поднос: горячая похлёбка, немного риса и мягкий хлеб. — Принёс тебе поесть… — сказал омега, почти шёпотом. Он поставил еду на столик у стены и сел рядом, но не слишком близко. Чимин молчал. Он даже не шевельнулся. Только его плечи еле заметно дёрнулись. — Мне жаль, — выдохнул Тэхён, сжав край своей рубашки, — что всё так обернулось… Чимин всё так же молчал. Потом, медленно, он повернул голову и впервые посмотрел прямо на брата. — Мне тоже, — глухо произнёс Чимин. — Не думал я, что ты влюблён в альфу Чона. — Я и сам не думал. Это… просто случилось. Я не хотел. Я знал, что ты связан с ним. Знал, что это неправильно. Но когда мы стали разговаривать… я начал чувствовать. И остановиться уже не мог. Чимин смотрел на него долго, не перебивая. Он не злился, нет, наоборот, он был рад за младшего брата. Он прикрыл глаза. — Я не знаю, что мне делать… Не могу даже с ним поговорить, к нему подойти. Он говорил мне, что должен уладить что-то у себя в стае. Чимин сжал одеяло в кулаке. — А теперь он здесь. Приведённый, униженный, как преступник. Не знал, что отец… Он запнулся, потому что горло обожгло изнутри. — Я так боюсь, Тэ… Что его могут выслать. Или… наказать, — он прижал ладонь к груди, будто хотел сдержать рвущуюся наружу эмоцию. — Я бы умер… Тихо, почти не слышно, Тэхён придвинулся ближе и осторожно положил руку на его плечо. — Не говори так. Мы обязательно поговорим. С отцом. И папа тоже поможет. Мы все поговорим. Чимин медленно повернул голову к брату со слезами на глазах. — Ты должен мне помочь, Тэхён-а.

***

В тускло освещённом шатре было душно. Юнги сидел на коленях, прислонившись спиной к деревянному столбу, к которому его и привязали тугими ремнями за спиной. Руки ломило, ремни сдавливали запястья, а всё тело ныло от напряжения. Но он не жаловался, просто ждал. Снаружи слышался глухой топот, охрана менялась. Иногда кто-то переговаривался, бросая слова вполголоса. Время тянулось медленно. Ужасающе медленно. Он посчитал, что прошло уже два дня, как его здесь заперли. И чего ожидать он пока не знал. Конечно, можно было бы попытаться освободиться, но он не хочет причинять вред стаи его омеги. Поэтому альфа молча сидел, ожидая того самого дня, когда его выведут на суд. Однако внутри него просто всё разрывалось на куски, жгло и царапало острыми когтями. Ему было неспокойно от того, что его омегу также, как и его, заперли где-то подальше друг от друга, без возможности увидеться. Быть связанными означало испытывать всё, что они чувствуют. Поэтому Юнги буквально ощущал, как его омеге плохо. Он сдерживал желание выбраться, перегрызть каждого, кто встанет на его пути, чтобы защитить своего омегу. Но обещание, данное Чимину, что он никому не причинит вреда из его стаи, куда сильнее. Три дня прошли в полумраке. Ему разрешали выходить только под надзором на несколько минут, чтобы размяться и сделать все необходимые нужды. Кормили один раз в день, без слов и без взгляда. Юнги не жаловался. Ночью он не спал. Лежал, уставившись в ткань шатра, и только иногда улавливал сны, где омега смеётся, касается его руки, целует в висок. В такие моменты сердце болело даже сильнее, чем от побоев. Три дня в запертом помещении казались вечностью, изоляция была достаточной пыткой для него. Чимин чувствовал себя так, будто из него вырвали кусок, то ли вместе с Юнги, то ли с надеждой на их совместное будущее. В голове крутились десятки мыслей, но он не мог их остановить. От этой неизвестности он не находил себе места. Иногда к нему заглядывал Тэхён, тихо и испуганно, как будто не знал, что говорить. Сокджин сидел с ним молча часами, просто держа за руку, не произнося ни слова. Папа заходил один раз в день, но не смог ничего сказать. Только посмотрел с таким горем, что Чимин впервые увидел, каким беспомощным может быть родитель. Каждая ночь становилась для него пыткой. Впервые за эти дни ожидания и отчаяния что-то происходило, что-то, что могло, наконец, принести ясность. Пусть страшную, пусть горькую, но ясность. Однако появление отца в его комнате заставило насторожиться. После произошедшего они не видились. И как раз в день перед судом отец решил наконец-то к нему зайти и добить одним коротким «ты остаешься здесь» окончательно. Эти слова будто ударили его по лицу. Дальше всё было как в дыму: злость, крик, слёзы. Он кричал на отца, на стены, на этот мир, где его любовь называли преступлением, а голос омеги ничем иным, как пустым звуком. Он кричал, пока не осип, умоляя, требуя, проклиная всех и всё. Он царапал дверь, бил по ней кулаками, снова и снова, как зверь в клетке, пока не упал на пол, обессиленный. Но отец был непоколебим. И когда он ушёл, дверь захлопнулась с сухим металлическим щелчком, и дом опустел. Никого. Ни Тэхёна, ни Сокджина, ни даже папы. Все ушли. Все покинули его. И Чимин остался наедине с собственной беспомощностью. Он лежал на полу, прижимаясь лбом к холодным доскам, и в его груди пульсировала та самая боль, что не знала слов. Предательство, бессилие, одиночество и ярость слились в один беззвучный крик. Он ненавидел своего отца. Не за гнев, не за строгость, а за равнодушие. За то, что отнял у него единственное светлое в этом мире. А Юнги… был там, один, окружённый чужими. И он, Чимин, не мог даже быть рядом.

***

— Встань. Юнги ничего не ответил, когда один из охранников потребовал от него полного подчинения. Просто медленно поднялся, чувствуя, как тянет запястья. Его не развязали, лишь подвели к выходу и повели вперёд — вон из шатра, к тому самому залу, в который собирались вожди, старейшины… и, должно быть, те, кто жаждал крови. Солнце било в глаза. День был ясный, непривычно свежий после трёх дней заточения. Он шёл молча, с высоко поднятой головой, как подобает альфе, даже если он связан и его ведут на убой. Зал был заполнен. Старейшины сидели в полукруге. Вожаки двух стай возвышались в центре. Но ни одного знакомого лица, ни одной пары глаз, за которые он бы мог зацепиться. Ни Чимина. Он не пришёл. Или… его не пустили. Юнги знал, что именно второе. Он знал Чимина. Знал, с каким отчаянием тот бы бросился сюда, будь у него хоть малейшая возможность. Но даже это понимание не гасило глухую боль в груди. Он стоял в центре, перед советом, не моля о пощаде, не опуская взгляда. Всё, что он чувствовал — это ярость. Холодную, выжженную ярость на то, как этот мир ломает даже то, что выросло в любви. А когда вожак заговорил, голос его был таким же холодным и безжалостным, как цепи, что держали Юнги всё это время. — Альфа из стаи Кровавого племени, ты обвиняешься в нарушении границ, незаконном союзе с омегой наследственной крови и угрозе мира между нашими стаями. Юнги молчал. Он знал: сейчас будет не разговор, а приговор. Но если уж он стоял здесь, то хотя бы скажет правду. Всю. — Я нарушил границу. Да. Осознанно. Потому что следовал за тем, кто для меня значил всё. Некоторые переглянулись, но он не дал им перебить себя. — Я не соблазнял омегу. Я не нападал. Никого не похищал и не подкупал. Всё, что произошло между мной и старшим омегой Пак… было по согласию. Я спас его от лап разъяренного медведя, а взамен он спас меня от потери крови после нанесённого в битве удара. И, может, вы считаете это преступлением, но я не стану просить прощения за любовь. Его голос стал чуть тише, но только от эмоций, не от страха. — Я не альфа, который пришёл разрушать. И не враг. Он перевёл взгляд на Чанёля, не избегая его тяжёлого, властного взгляда. — Если вы хотите наказать меня за то, что я прикоснулся к его сыну — сделайте это. Но знайте: я был с ним, когда ему было больно. Я слышал, как он смеётся. Я знал, как бьётся его сердце. А вы — нет. Вы видите только закон. А я — человека, которого полюбил. Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, полная напряжения. Всё, что он мог — он сказал. Больше у него не отнимут. Старейшины переглянулись не из сострадания, а потому что то, что сказал альфа-чужак, слишком далеко заходило за рамки дозволенного. Личные чувства не отменяли закона. Чанёль встал. Его лицо будто окаменело, а глаза темнее тучи. Он спустился с возвышения, тяжёлой поступью приблизился ближе, пока не оказался рядом с обвиняемым. — Ты посмел не только нарушить границу, — процедил он, — но и коснуться моего сына. Неважно, что ты почувствовал. Закон существует не для того, чтобы тебе было легко. Юнги выдержал его взгляд. Спокойный, ровный. Ни капли страха. — Ты думаешь, это мужество — сказать, что ты любишь? — продолжал Чанёль. — Нет. Это — наглость. Ты думаешь, это делает тебя достойным моего сына? Он резко обернулся к совету. — Он нарушил основной закон. Он посягнул на то, что охраняется веками. Он ставит чувства выше порядка. Что будет с нашей стаей, если такие как он начнут приходить один за другим и любить, как им вздумается?! Бэкхён тихо дотронулся до его плеча, но Чанёль сбросил руку, не взглянув. — Старейшины, — голос его прозвучал как приговор, — я требую исполнения наказания, соответствующего нарушению. Прямого, показательного. Чтобы никто не забыл, что с вожаком так нельзя. Второй вожак, отец Чонгука, встал, поддерживая слова союзника: — Мы оба знаем, что будет, если закрыть глаза. Ни альфа, ни омега не имеют права ставить личное выше закона. Он должен ответить. Двери зала совета распахнулись с гулким, почти грозовым эхом, заставив всех присутствующих тут же обратить внимание. На пороге стоял старший омега Пак в белой, слегка помятой тунике, с растрёпанными волосами и горящими глазами. Рядом его младший брат Тэхён, тенью следовавший за ним. Чанёль резко обернулся, его глаза расширились, а рот приоткрылся в немом изумлении. Второй вожак тоже привстал, поражённый. Видимо, благодаря младшему старший омега смог выбраться из своей маленькой тюрьмы. Но пока все стояли в шоке, Чимин прошёл по центру зала, будто никто не мог остановить его. Он подошёл к Юнги, всё ещё стоявшему в центре, под прицелом взглядов и готовых к приговору уст. Омега резко встал перед ним, заслоняя собой, раскинув руки будто щит, и вперился взглядом в отца. — Ты не прикоснёшься к нему, — озлобленно, с угрозой прошипел Чимин, — никогда. И весь зал застыл. — Я Чимин, старший омега стаи Речного племени. И заявляю перед всеми вами, что не был вынужден. Не был принуждён. Никто не овладел мной силой. Я сам выбрал этого альфу. Он обернулся через плечо, посмотрел на Юнги — в его взгляде было столько боли и света, что один из старейшин даже нахмурился, не в силах выдержать искренность этого чувства. — Он не враг. Он — мой альфа. И если вы хотите кого-то наказывать, тогда накажите меня. В зале стояла тишина. Феромоны омеги были сильны, прозрачны и чисты. Они не были агрессивны, но в них не было ни капли страха, только любовь и ярость за того, кого он защищал. — Но знайте: если вы тронете его… я никогда не прощу ни одному из вас, — уверенно высказался Чимин, бросив свирепый взгляд на вожака своей стаи. — Особенно тебя, отец. Никто, даже старейшины, не осмеливались заговорить первым, ибо в зале было такое напряжение, будто воздух пропитался порохом. Но в следующую секунду оно взорвалось. — Как ты смеешь говорить это мне?! — взревел Чанёль, шагнув вперёд, глаза налились кровью. — Ты — мой сын! Мой! И ты стоишь тут, защищая альфу-чужака?! Против меня?! Против закона, который сберёг тебе жизнь?! Чимин не шелохнулся. Он лишь сильнее выпрямился, прикрывая Юнги своим телом, и смотрел отцу в глаза. Но прежде чем вожак успел сказать ещё хоть слово, в зал резко, надрывно врезался другой голос. — Хватит, Чанёль! — выкрикнул Бэкхён, первый раз за весь суд повысив голос. — Хватит нести эту ярость, которую уже никто не примет! Чанёль обернулся к нему, в шоке. — Что?! — Ты теряешь сына! — Омега сделал шаг вперёд, его голос дрожал, но он держался. — Ты уже теряешь его, Чанёль. И если сейчас снова начнёшь кричать, приказывать и ломать его волю — потеряешь окончательно. Ты хочешь этого? Чанёль молчал, стиснув кулаки. Всё его тело дрожало, в нём боролась ярость с растущей паникой. А супруг не останавливался: — Ты хотел справедливости? Хорошо. Он пришёл. Он признался. Чимин тоже. Ты знаешь всё. Теперь подумай — ты хочешь крови? Или ты хочешь спасти хотя бы то, что осталось? Бэкхён посмотрел на сына, и в его глазах была боль… но и понимание. — Он наш ребёнок. Наш. И он уже вырос. Он сделал выбор. Его не изменить… Значит, нам надо искать путь, а не расправу. В зале воцарилась тишина. Старейшины переглядывались. Вожак Ярких земель впервые остался без ответа. Его дыхание было тяжёлым, лицо искажено гневом, но в его глазах впервые промелькнула не власть… а растерянность. О какой расправе может быть речь, когда омега наследной крови связался непонятно с кем? За окном что-то надрывно, пронзительно завыло. Один, другой, третий… и вскоре вся деревня огласилась тревожными, протяжными волчьими воями, перекрывающими друг друга. Наступила гробовая тишина, в которой эхом отдавалось только нарастающее, дикое, почти звериное пение снаружи. — Что это?.. — выдохнул кто-то из старейшин, но ответа никто не дал. Вожак Ярких земель резко выпрямился и рявкнул: — Альфы, наготове! Все — собраться! Охрану — в кольцо! — Защитите омег и детей! — добавил Чанёль, который уже не дрожал от ярости. Но в следующую секунду всё начало рушиться. В панике Тэхён метнулся к Чонгуку и тот тут же схватил его, прижимая к себе. Чимин тоже, пользуясь моментом, крепко схватил Юнги. Его руки скользнули по его плечам, по ребрам, по щекам. Ладони легли на его лицо. Он дрожал. Но всё, чего он хотел — это убедиться, что альфа цел. Однако несколько ссадин на лице и засохшая струйка крови у виска бросались в глаза. — Чимин… — Всё хорошо, хорошо… — прошептал Чимин, уткнувшись в шею альфы и вдыхая его феромоны до хрипоты. — Ты со мной… Зал содрогнулся. Что-то, как ураган, пронеслось по деревне. И в следующее мгновение двери совета распахнулись с грохотом, с таким звуком, будто их сбили с петель. Огромные волки с тёмной шерстью, чьи глаза горят, а когти скребут по каменному полу, вошли в помещение. Один, два, три… десятки. Они бесшумно, но грозно встали в полукруг — стеной, окружая выход. Их дыхание паром вырывалось в холодный воздух. Они не нападали. Они ждали. Старейшины замерли, кто-то отшатнулся. Альфы бросились к омегам, готовые защищать. Но никто не сделал первого шага. Вожди смотрели на них в изумлении. Волки замирали в тревожной тишине, когда внутренняя часть круга распахнулась, и между двух темных туш, как вода между скал, вошёл мужчина. Высокий. Широкоплечий. Одет в тёмную плотную одежду, сшитую из грубой ткани. Его волосы были зачесаны назад, тёмные пряди пробивались сквозь сединой покрытые виски, лицо иссечено временем и боевыми шрамами. По обе стороны от него шли двое альф, чуть моложе, но не менее внушительные по размерам. Огромные волки замкнули круг за ними. Чимин сразу узнал в этом мужчине отца его альфы и вожака стаи Кровавого племени, хотя раньше его никогда не видел. Всё внутри сжалось, когда этот мужчина остановился посреди зала в окружении своих волков и его взгляд упал… на них. На Юнги. На него. Старший альфа сделал глубокий вдох и, почувствовав смесь разных феромонов, тут же изменился в лице. — Это твой выбор? — голос его звучал низко, грубо, как рычание из глубины. Его слова резали сильнее, чем лезвие ножа. Юнги не ответил, но не отвёл взгляда. Чимин не отступил. Только крепче вцепился в его руку. — Ты предал свою кровь ради… вот этого? — Вожак бросил взгляд на омегу, а конкретнее на его пока ещё плоский живот. — Ты что, умудрился не только пометить его, но и заделать ему ребёнка? В отличии от Чанёля, который реагировал на всё слишком бурно, громко и агрессивно, отец Юнги высказывался спокойно. Однако его грубый и низкий голос вызывал у омеги куда больше дрожи и страха, чем от тех же угроз и криков отца. Потому что Чимин буквально чувствовал, как всё вокруг них начинает дрожать. Волки рядом зарычали и напряглись. — Ты опозорил меня, Юнги. И если ты не вернёшься добровольно, — мужчина щёлкнул пальцами, — я утащу тебя за шиворот, как щенка. Или задушу здесь. Только скажи слово. — Что?! — первым отозвался Сокджин. Тэхён прикрыл рот рукой, глаза округлились от ужаса. Даже Чонгук, стоявший рядом, ошарашенно взглянул на Чимина. — Чимин-и, ты беременный…? Младший омега резко обернулся на тихий голос своего папы. Бэкхён смотрел на него, как будто видел впервые: удивление, тревога и шок боролись на его лице. Это не был гнев, а боль, смешанная со страхом. Чимин не успел ничего сказать, едва раскрыв рот, как за спиной снова раздался грубый, язвительный голос мужчины. — Ха. — Вожак Кровавого племени усмехнулся, шагнув ближе. — Так это ты, Пак Чимин — старший омега вожака Пак Чанёля? Чимин обернулся к нему, взгляд острый, как лезвие. И всё же он чувствовал, как от страха в груди всё сжимается. Он не знал, что этот человек может сделать. Но прежде чем тот успел приблизиться… Юнги резко встал между ними. И в тот же момент гулким эхом по залу прокатился голос Чанёля, наполненный яростью: — Не смей, Мин Иджун, прикасаться к моему сыну! Мужчина хоть и удивился такой дерзости со стороны другого вожака, однако не отступил. — Я не стану оправдываться перед твоими устаревшими предрассудками, отец, — тихо и уверенно сказал Юнги. — Это мой выбор. И мой сын заслуживает лучшего, чем твоё одобрение. Иджун презрительно усмехнулся и перевел взгляд на склонившегося Чимина. — А что скажешь об этом «омеге», позорище? Слабый и ничтожный… Такой не достоин носить звание Омеги Кровавого племени. И сам ты, Юнги, ничтожен, раз не сумел защитить честь своего рода. — Если ты хоть на шаг приблизишься к этому омеге, — низко произнес Юнги, сжимая кулак. — Знай: я не остановлюсь, пока ты не умрешь. Перережу тебе горло прямо здесь и сейчас, если потребуется. Зал наконец вздрогнул. Несколько старейшин невольно отшатнулись, некоторые уткнулись взглядом в пол. Даже лица воинов побелели. Хищный блеск глаз мужчины только сильнее разгорелся: он не ожидал, что сын способен пойти на такой откровенный вызов. Иджун не стерпел. Звонкая пощечина угодила Юнги в лицо, от силы удара которой его голова откинулась вбок, а капли крови брызнули на каменный пол. Чимин вскрикнул не от страха, а от шока, и тут же шагнул вперёд, перехватывая Юнги, прежде чем тот пошатнулся. Его руки крепко обвились вокруг альфы, удерживая того, как будто собой мог заглушить боль. Омега тут же всмотрелся в лицо своего партнёра: от брови до нижнего века пролегла яркая рваная царапина, откуда кровь тонкой дорожкой потекла к скуле. — Юнги… — только выдохнул он, но голос его уже дрожал от злости. Омега застыл. Внутри у него всё сжалось, когда он посмотрел на вождя с поднятой рукой. И тут Чимин заметил: она была не человеческая. Это была лапа настоящего зверя. Когти, длинные и тёмные, выступали из чужих пальцев. Но стоило тому махнуть этой рукой, как звериные когти тут же исчезли, а вместо них вновь появились обычные человеческие пальцы. Он даже не смотрел на собственного сына, словно тот был не достоин ни капли его сожаления. В ту же секунду Чанёль резко вскинул руку, приказывая своим альфам быть наготове, на что тёмные волки тут же глухо зарычали, оскалив клыки. Ещё шаг и начнётся резня. Однако Иджун поднял руку, как бы приказывая своим альфам успокоиться. — Успокоился? — хрипло бросил он, глядя на свежую рану на лице сына c нескрытым удовольствием. — Только посмотрите на него. Думаешь, можешь бросить вызов самому вожаку? Жалкое зрелище. Юнги хоть и молчал, но его глаза приобрели алый оттенок, едва контролируя зверя под кожей, который уже не рычал, а выл, вырываясь наружу. Мышцы под кожей натянулись, словно струны, а дыхание стало тяжёлым. Альфы, даже сильные, отшатнулись, едва удерживая контроль от странно-тяжелых феромонов. Даже Чимин, стоявший вплотную к своему альфе, задрожал, сжав зубы, не в силах сдержать наваливающееся давление. Его ноги подогнулись и он схватился за плечо Юнги, пытаясь устоять, несмотря на всё. Но Иджун не шелохнулся. — Твои феромоны на меня не действуют, сын мой, — с холодной жестокостью выдохнул он. — Пускай они и давят всех собравшихся в этом зале… но не меня. — Всё не так плохо, как вы хотите это выставить, — начал говорить Чимин, не сводя взгляда с Иджуна, в котором пульсировала жгучая ненависть. — Вам ведь нужен истинный альфа-наследник, ведь так?.. Что ж, я рожу истинного альфу. В зале повисло напряжение, и на миг все действительно замолчали — даже тёмные волки на мгновение утихли. Но Иджун… рассмеялся. Громко. Гулко. — Что может сделать обычный хрупкий омега, который от феромонов собственного альфы едва может стоять на ногах? Этот ребёнок, — мужчина указал пальцем в сторону живота Чимина, почти с ядовитым отвращением, — ничто иное, как слабый отпрыск, подобный всей твоей жалкой, размягшей стае. Чанёль едва мог сдержать собственный гнев после такого заявления. Пальцы сжались в кулак, а челюсть заскрипела, как перед боем. Он уже поднимал руку, дабы отдать свой приказ к нападению, но чувствует, как его сильно схватили за руку. Бэкхён бесшумно оказался рядом, коснулся его запястья. Всего лишь молчаливый взгляд, который буквально говорил: «Успокойся. Не сейчас». Чанёль, хоть и неохотно, опустил руку, но не взгляд — тот оставался впившимся в лицо Иджуна, как лезвие. А Чимин, несмотря на всё давление, шагнул вперёд, инстинктивно положив ладонь себе на живот, словно защищая то, что было дороже всего. — А я уверяю вас… этот ребёнок родится истинным альфой. Зачем вам ещё одна пролитая кровь? Если я рожу истинного альфу, будущего наследника… для вашей стаи, для нашей — неважно. Мы можем заключить договор. Мы можем объединить стаи. Он сделал шаг вперёд, всё ещё опираясь на руку Юнги. — И не нужно будет бояться потерь. Ни людей, ни территорий. Не будет нужды в войне. Слова ударили сильнее, чем любой приказ. В зале повисло напряжение, но иное — не гневное, а задумчивое. Даже старейшины обменялись взглядами. И даже вожак стаи Кровавого племени застыл. Его глаза медленно сощурились, словно он, вопреки всей своей ярости и презрению, вдруг начал считать. Оценивать. Возможности. Будущее. — Хорошо. Будь по-твоему, — нехотя, но всё же соглашается мужчина спустя минуту размышлений. — Но пока этот ребёнок не родится, ни о каком договоре речи быть не может. До тех пор ты, омега, будешь под полной властью моей стаи. Однако Чимин не дрогнул. Он просто кивнул: — Я согласен. Но за его спиной началась настоящая паника. Чанёль шагнул вперёд, глаза налились страхом и гневом одновременно, но прежде, чем он успел сказать хоть слово, голос Бэкхёна сорвался в истерике: — Чимин-и! Что ты такое говоришь?! — он почти задыхался, захлёбываясь словами. — Ты собираешься уйти к тем, кто только что грозился убить нас всех?! Чимин обернулся. Его губы дрожали, но он улыбнулся, мягко и почти по-детски. — Всё хорошо, папа. — А затем вновь повернулся к Мин Иджуну уже с серьёзным выражением лица. — Но у меня будет одно условие. Альфа лишь поднял бровь, а насмешка скользнула по его губам, но омега продолжил: — До тех пор, пока не родится ребёнок, вы не трогаете ни меня, ни мою стаю. Ни стаю Ярких Земель. Иджун молча посмотрел на других вожаков, которые бросали не него угрожающие взгляды, однако сам он лишь коротко хмыкнул: — Сойдёт. Слова прозвучали как приговор, но на этот раз не смертельный. Мир, или, по крайней мере, перемирие было на волоске. Чимин медленно обернулся к Чонгуку, чьи руки всё ещё покоились на плечах его младшего брата. — Альфа Чон, прошу. Дай мне свой кинжал. Тот растерянно нахмурился, но послушно отвёл его младшего брата в сторону и приблизился, вытаскивая из-за пояса изогнутый охотничий кинжал. Подойдя к омеге, он протянул оружие, глядя в глаза, будто ища к них хоть тень сомнения. Но её не было. Как только омега взял кинжал в руки, в тот же миг волки Кровавого племени оскалились, грозно зарычав, почуяв угрозу. Их лапы скребли пол, когти звенели по камню. Один шаг — и всё бы оборвалось. Но Чимин поднял руку и мягким жестом остановил их, показывая, что не собирается нападать. Он развернул лезвие и прижал к собственной ладони, сделав аккуратный надрез. По коже тут же побежала алая капля, стекла между пальцами. Он поднял окровавленную ладонь и посмотрел на Иджуна. — Скрепим договор кровью, господин Мин Иджун. Его голос звучал с вызовом, но без страха. Он протянул мужчине кинжал. Тот лишь усмехнулся его уверенности и лёгкой дерзости, но взмахом свой руки отказался принимать орудие, мол, ему это было не нужно. Пальцы мужчины чуть дёрнулись и в следующую секунду на месте руки уже была волчья лапа с когтями. Одним движением он глубоко распорол себе свою человеческую ладонь так, что кровь залила запястье, стекая на пол, а потом протянул её омеге. Две ладони, большая, испещрённая шрамами и грубая, и маленькая, тонкая, соединились в кровавом рукопожатии, смешивая две разные крови. — А ты не такой слабый, каким кажешься. Твоя дерзость поражает. Чимин лишь усмехнулся в ответ на слова мужчины. — Собирай вещички, омега. Мы выдвигаемся сегодня, — вновь загремел голос вожака. — А я пока переговорю с твоей роднёй. — Если позволите, господин, — сразу же вмешался Чимин более мягче, почти покорно, но не слабо. — Я бы хотел попрощаться с ними перед уходом. Иджун холодно кивнул, уже поворачиваясь к его родителям. — Как хочешь. — бросил он и пошёл прочь. Его шаги звучали, как удары молота в гробовую тишину. И Чимин наконец-то позволяет себе вздохнуть с облегчением, а тяжесть на груди будто слегка отступила. А потом он обернулся. Вся сила, вся показная смелость — всё это рухнуло, стоило ему встретить взгляд своего альфы. Он шагнул к нему быстро и, не говоря ни слова, взял лицо альфы в свои ладони. Его окровавленные пальцы легли на щеки альфы, оставляя алые мазки на коже. Но омеге было всё равно. Он просто прижался лбом к лбу своего альфы, дыша тяжело, дрожа, но не от страха, а от любви и боли, которые переполняли его сейчас до края. — Не думал, что ты такой смелый. — Юнги слабо усмехнулся, криво улыбнувшись окровавленными губами. — Рядом с тобой я ничего не боюсь, — шепнул Чимин и, не отводя глаз, медленно провёл языком по щеке альфы, слизывая кровь. Юнги закрыл глаза, едва не зарычав от нахлынувших эмоций, и сжал омегу в своих крепких объятиях, будто боялся отпустить.

***

Собрав всё необходимое, лишь самое нужное, Чимин уложил в лёгкую сумку тонкую одежду и небольшую флягу, пахнущую родным домом. Один последний взгляд на уютную комнату, в которой он вырос, и он медленно выдохнул. А затем шагнул на улицу, позволяя своей сущности вырваться наружу. Его шерсть мягко мерцала в свете закатного солнца. Он двигался быстро, но без спешки, зажав между зубами сумку. И вот, добравшись до северной границы деревни, он остановился. На поляне за лесом уже стояли волки из стаи Кровавого племени. Во главе отец Юнги в обличии волка был куда внушительнее и массивнее остальных. Его черная шерсть переливалась металлическим отливом, а лапы будто вросли в землю. Огромная морда, испещрённая шрамами, была полна скрытого презрения и хищного достоинства. Чимин первым приблизился к своему папе, опустив голову. Его морда прижалась к его животу, как когда-то в детстве, когда он искал утешение. Бэкхён не выдержал и он опустился на колени, крепко обнимая его, будто мог удержать. Его пальцы погружались в густую шерсть сына. — Малыш… ты ведь всегда был моим светом, — прошептал он, едва сдерживая рыдания. — Только будь осторожен и возвращайся… пожалуйста. Чимин прижал лоб к его груди и выдохнул тепло, будто обещал это молчаливым прикосновением. И лишь потом, отступив на шаг, перевёл взгляд на Тэхёна. Младший брат стоял, опустив голову. Но, когда Чимин подошёл к нему, то он стиснул губы и резко обнял его за шею, уткнувшись в загривок. — Я буду скучать по тебе, хён… Если они хоть пальцем тебя тронут, клянусь, я разорву их всех! Чимин тихо зарычал, не угрожающе, а как утешение и лёгкий смешок. Потом мягко ткнулся лбом в грудь брата. Тэхён едва выдохнул в ответ и сделал шаг назад, позволяя омеге идти дальше. Сокджин стоял последним. Сдержанный, как всегда. Он не плакал. Лишь смотрел. — Ты всегда был храбрее, чем кажешься, Чимин, — тихо сказал он, присев рядом с ним на корточки. — И намного сильнее, чем мы думали. Чимин положил морду ему на колено, замер на мгновение, позволяя себе быть маленьким хотя бы сейчас. Сокджин провёл рукой по его шерсти, будто благословляя в последний раз, а потом — отпустил. Омега медленно поднялся на лапы, мягко ступая по земле. Он бросил короткий, полный чувства взгляд на своего отца. Тот стоял неподвижно, но его челюсть была сжата. Никто из них ничего не сказал, но Чимин лишь едва заметно кивнул, прощаясь, принимая и отпуская. Он развернулся и пошёл навстречу своему альфе, который уже ждал его. Тот подошёл ближе и мягко, почти бережно, лизнул его в лоб, прежде чем наконец-то шагнуть в лес вслед за другими волками из своей стаи. Серые силуэты растворялись между деревьев. А за ними осталась родная земля… и сердца, которые будут ждать возвращения.

***

Стая Кровавого племени раскинулась меж гор, укрытая от посторонних глаз. Она была гораздо больше, чем омега себе представлял. Широкие деревянные дома с каменными подставами, мосты из канатов между обрывами и смотровые площадки. Но не это удивило Чимина больше всего. Он ждал холода. Ждал злости. Презрения. Но получил — уважение. Тепло. Признание. С самого первого дня он понял: всё, что рассказывали ему родители о жестокости стаи кровавых земель, было лишь сказками. Историями, в которых омеги в этих краях были не больше, чем игрушками для альф, мол, выживали только те, кто мог подчиниться. Но всё оказалось иначе. Омеги здесь жили иначе. Их не прятали. Не прятались они и сами. Сильные, независимые, многие из них выбирали охотничью жизнь, выходя на добычу наравне с альфами. Некоторые в обличии волка даже превосходили по размерам и альф из его родной стаи. Их не гнали на вторые роли. Наоборот, с ними советовались. Им доверяли. И если омега решал остаться в доме, растить щенков или вести быт — это был их выбор, а не долг. Беременность его протекала спокойно, под защитой всей стаи. Старшие омеги приходили к нему, делились знаниями, рассказывали истории. Кто-то приносил тёплые шкуры, кто-то травы. Его не жалели, а относились как к равному. Отношения с родителями альфы сложились иначе, чем Чимин изначально ожидал и боялся. Мать Юнги оказалась вовсе не холодной альфой, какой он её себе представлял. Напротив, в её поступках и взгляде была тёплая, почти материнская нежность, которую Чимин с удивлением, а потом с благодарностью начал узнавать. Её от обычной женщины омеги отличали только феромоны: плотные, насыщенные, но не давящие. Они обволакивали, согревали и не подавляли. Она была доброй. Очень. Не показной добротой, не вежливостью ради приличия, а искренней. Она навещала его почти каждый день, интересовалась его самочувствием, приносила травы, угощения, рассказывала о своей молодости, о том, каким был Юнги ребёнком, как упрямо тот учился ходить в волчьем обличии, как однажды потерялся в снегах, и как потом неделю не отходил от её лап. Чимин не мог не удивляться, глядя на неё. Как она, такая светлая и ласковая, даже мудрая, могла связать свою жизнь с Мин Иджуном? Он долго не решался задать этот вопрос. А потом понял: её глаза при упоминании мужа не гасли и не горели. Они были спокойны. Как у женщины, которая многое видела и многое поняла. Мин Иджун же… сначала продолжал держаться холодно. Не бросался словами, не устраивал сцен, но и не проявлял интереса. Он смотрел на Чимина всё с той же привычной суровостью, но без прежнего презрения. Он не вызывал к себе, но и не отталкивал. Было ли это из-за их договора, скреплённого их кровью? Омега пока не мог понять. Так или иначе, ссоры не повторялись. Больше не было угроз. Не было гнева. Иногда Чимин замечал, как Иджун останавливался в дверях, задерживал взгляд, когда он беседовал с его женой или сидел у очага, положив руки на округлившийся живот. Не вмешивался. Просто смотрел. И в этих взглядах уже не было прежней вражды. С появлением ребёнка всё изменилось. Мальчик родился глубокой ночью, под вой ветра за заснеженными окнами и еле заметный свет луны. Юнги был рядом, как и обещал, держал Чимина за руку, шептал, что тот справится, гладил по лбу и, кажется, в какой-то момент сам забыл дышать. Когда же в воздухе раздался первый крик, хриплый и сильный, альфа буквально обмяк от облегчения, стиснув лицо в ладонях. Он не отходил ни на шаг. Пока омега лежал, обессиленный, прижав малыша к себе, Юнги целовал его в виски, в щёки, в пальцы, повторяя, будто молитву: «Спасибо тебе. Спасибо… Я тебя люблю. Я так сильно тебя люблю, Чимин…» А омега не мог налюбоваться своим маленьким сыном и своим альфой, на лице которого красовалась не только безграничная любовь, но и уродливый шрам на правом глазу, поставленный отцом. Однако от этого его альфа не стал менее красивым. Он не спрашивал, кем был их сын. Ему было всё равно. Альфа или омега, обычный или истинный, это не имело значения. У него был сын. У них был ребёнок. Но глубоко внутри Юнги знал: он чувствовал это ещё тогда, когда Чимин носил его под сердцем. Феромоны, исходившие от утробы, были непривычно тяжёлыми даже для детёныша. Они не поддавались описанию, но Юнги мог сказать безошибочно: их ребёнок родится альфой. Мин Иджун тоже знал. Он ни слова не сказал, но когда впервые подошёл, чтобы взглянуть на младенца, лишь хмыкнул, как бы подтверждая собственные догадки. В его взгляде не было ни злости, ни презрения. Лишь констатация факта. А после он просто ушёл, не произнеся ни слова. Одно было точно — ребёнок был истинным альфой. Письмо от родной стаи стало для Чимина неожиданным, но долгожданным напоминанием о прошлом. Слова Бэкхёна, тёплые, аккуратно выведенные, отзывались в груди мягкой болью: свадьба младшего брата и альфы Чона вот-вот должна была состояться. Это было важное событие не только для их семьи, но и для всей стаи. А ещё — повод, чтобы, наконец, вернуться домой. Чимин не колебался. Его сердце давно тянулось туда, он также хотел встретиться с родителями и братьями, чтобы познакомить их со своим сыном. Родители его альфы тоже выразили желание быть при этом. Как вожак и альфа-самка своей стаи, они должны были принять участие в дипломатическом акте объединения стай после того, как некогда уверенно-проговорённые слова омеги о том, что родится истинный альфа наследник, подтвердились. Мин Иджун, хоть и сохранял хмурую сдержанность, не возражал. Что-то в нём с рождением внука изменилось, пускай не сразу, но прочно. Он больше не смотрел на Чимина как на помеху или угрозу. Юнджун рос спокойным, крепким малышом. Когда наконец пришло время отправляться, Чимин чувствовал странное спокойствие. Он держал малыша в плотной тёплой накидке у груди, а позади, чуть поодаль, следовали Юнги, его мать и отец, и пара альф. Путь был долгим, но лёгким. Чимина и его новую семью встретили с радостью и облегчением. Вся родня сбежалась навстречу, обнимали, смеялись и не скрывали слёз. Даже его суровый отец впервые за долгое время обнял сына крепко, не сказав ни слова, но этого было достаточно. Свадебная церемония прошла спокойно, в атмосфере торжества и надежды. Бэкхён был в полном восторге от внука, буквально всю церемонию не отпускал малыша из рук, укачивал, гладил по щеке и постоянно шептал что-то ласковое. Тот совсем не плакал, будто чувствовал, что находится дома. Пока шли празднества, вожаки обеих стай проводили переговоры. Всё прошло мирно: стороны пришли к согласию, и договор об объединении был заключён. Без угроз, без крови, только взаимное уважение и интерес к будущему. Так, под шум свадебных песен, завершилась старая вражда, уступив место новой эпохе.