My pain's not ashamed to repeat itself.

❦ Воздух за пределами двадцать первого этажа - сухой, едва разряжённый и лёгкий. Он мягко обволакивает узкий железный выступ, протягиваясь сквозь перила и кружа голову. Навязчиво зовёт с собой вниз, колыхая и суша черную футболку с принтом лезвия, небрежно перекинутую через металл низкого ограждения. Тихо посвистывая, скользит по стеклянному фасаду, как далекая морская сирена посреди бескрайнего океана. - ... материальный мир и материальные вещи - это всё мусор. Единственная ценность - это то, что внутри тебя, Алиса. Всё остальное - дерьмо. Мир - это Trash Island. У тебя есть сила, чтобы создать свою реальность. Я придумал всё это. Луна бледным шаром стоит перед глазами, готовясь уступить свое место утреннему туману. Он протягивает руку над провалом этажей, хватаясь за ускользающий ветер. - Однажды, я смогу дотронуться до неба, можешь себе представить? Я молча прикрываю веки, и он улыбается. *** Иногда, ты возвращаешься домой после самой потрясающей ночи в твоей жизни, где ты был бесконечно и абсолютно счастлив. Ты растерянно переступаешь, успевший забыться, родной порог, стягиваешь одежду, привычно укладываясь на кровать, и чувствуешь внезапную, разрывающую тебя изнутри, пустоту. Твое сердце дрожит от странной бесцельной печали, и ты понимаешь, что сквозящую воронку в груди можно заполнить лишь на время. И совсем не важно, как счастлив ты был "там". Тьма всегда возвращается с заходом солнца. Всё уходит, и ты "просыпаешься", необратимо погружаясь в реальность. Снова оставаясь наедине с гнетущими мыслями, с одиночеством и мелким, содрогающимся, чувством глубокого в сердце. Совершенно не зная, что же теперь делать, куда деваться..? И в конце концов - это всего лишь ты - кто остался. Люди приходят и уходят. Это - грустное чувство, но ведь этим оно и прекрасно. Мы можем любить мгновение так сильно, что оно нас ранит. И это особая боль, которая снова и снова убеждает меня в том, что мы чувствуем, любим, что нам не все равно, и я бесконечно ценю это чувство. Иногда, я скучаю по нему, но утерев слезы, в конце концов, я вспоминаю, что оно обязательно повторится. Мне было так грустно, когда мне было шестнадцать. Но теперь, когда я заплетаю бледные выжженные волосы Руби в косы и вижу лунный свет на полу своей комнаты, я знаю, что чудеса существуют. - Руби, мне кажется, что я никогда раньше не была счастлива по настоящему. Так, как сейчас, никогда ведь не было, тебе не кажется? Он смирно сидел на полу, передо мной, и копался в своих журналах, вдумчиво сортируя модные вырезки и добавляя к ним новые. Я любила заплетать его после смены, собирая мёртвые волосы прядь к пряди. Обычно, местами, они были через чур короткие, потому что он стригся сам, небрежно и рвано орудуя швейными ножницами. Однако, в последнее время, он прекратил, и волосы порядочно отросли. Я убедила его в том, что так ему гораздо лучше, и он просто уступил, пуская все на самотёк. Запихав свои карточки вглубь журнальных страниц, Руби задрал голову и задумчиво посмотрел на меня, несколько секунд, как-то загадочно, изучая лицо. - Ты никогда не узнаешь зло, Алиса. Оно многогранно и многолико. У него нет формы или размера. Оно живёт, не ведая времени или пространства, не зная пощады, сострадания, любви или уважения. Зло не останавливается, а лишь затаивается где-то поблизости. Скрывается в чужой улыбке, взгляде или в твоём собственном теле. Зло всегда рядом... - Но я, правда, не вижу его, Руби. - ... и если ты не видишь его, значит оно побеждает. В последнее время, я стала замечать за ним странные вещи, совершенно ему не свойственные. Руби никогда не отличался исключительной глубиной мысли или же излишней собранностью, будучи, своего рода, жалким подобием безумного арлекина на царском балу - бесхребетным развлечением для остальных. Он никогда раньше не разглагольствовал со мной на подобные темы. - Ты чего, Руб? Я тронула его плечо, легко растормошив за холодную кожу, и он медленно поднял пустой расфокусированный взгляд, глядя куда-то поверх моей макушки. Лунный свет мягко падал на его лицо и грудь, огибая острые ключицы и очерчивая маску излишне гротескного макияжа. Только сейчас до меня дошло - острые скулы несли в себе нечто болезненное, а, и без того худые запястья, кажется, стали ещё уже. Будучи, итак, едва ли не "прозрачным", он, видимо, решил вообще исчезнуть, окончательно перестав жрать. - Руби, скажи мне вот что: какого хрена с тобой происходит? - Ты имеешь в виду сегодня или в целом?? Я злобно глянула на него, и он потупил взгляд, неопределенно уворачиваясь от ответа, и, в тот же миг, в коридоре что-то громко рухнуло. Стены сотряс многоголосый смех, после чего всё резко затихло и в дверь постучали, как-то неуместно тихо и вежливо, на контрасте с произошедшим. Руби радостно поскакал в прихожую, отыскав-таки удобную причину удрать от нежеланного разговора. Двое мужчин, которых мне пару раз доводилось замечать в компании Мэнсона, и несколько наших девочек с этажей ниже радостно схватили его в охапку, утягивая за собой в коридор. Открылась и хлопнула дверь в 505-й. Орущая за стенкой, музыка смешалась с новыми криками и смехом, не позволяя мне различить ни единого слова среди всеобщего гула. Вакханалия по соседству продолжалось с самого начала моего прихода на смену и сейчас, видимо, достигла своего конечного апогея. Мы не виделись с ним, кажется, уже вторую неделю. С тех самых пор, как он исчез, провалившись словно под землю на следующий же день после нашей ночной встречи. Мы разошлись под утро, стоя друг напротив друга на пересечении центральных улиц, где он сказал, внезапно, что у него появились "особые" дела, которые стоило бы решить. Холодный поцелуй в щеку сквозь хитрый прищур, секундное прикосновение, все ещё едва-влажной, футболки о руки и я осталась стоять одна под электронным светом ночного фонаря, наблюдая за тем, как он, не оглядываясь, неспешно спускается по безлюдному "Унтер Ден Лиден-у" ступая сквозь лужи своей хамоватой развязной походкой. Незаметно растворяясь во мраке, среди сплетённых ветвей колючих лип. Уходя без дежурных слов прощания или же обещаний вернуться, словно, оставляя мне возможность для собственной интерпретации его поступков. Мэнсон, вскользь, сказал мне кое-что очень важное, когда мы ещё сидели под крышей последних этажей, высушивая его одежду. Произнёс неожиданно, совершенно вне контекста нашей беседы, оборвав меня на полуслове. Он сказал : " Если слова прощания ранят тебя, значит ты потратила время не зря." Он никогда не прощался основательно. Каждый раз оставляя за собой сквозящий ветерок странной недосказанности, и я не чувствовала боли так, как должна была, во всей её глубине, неизбежно увязая в оковах его напускных иллюзий. Серые, похожие друг на друга, дни потянулись один за другим, сливаясь и лениво перетекая один в другой. Пятый этаж снова вернулся к прежнему запустению, встречая меня одиноким потрескиванием электрических ламп. Дверь 505-й была заперта достаточно продолжительное время. Однако, вчера ночью он, всё же, объявился. Я лежала, больно сжавшись в комок под чужими руками, и с замиранием сердца слушала как знакомо щелкает и открывается соседний номер. Тихое постукивание железных каемок на его сапогах тихим эхом пробежалось по стенам, утонув в глубине 505-го, исчезнув за хлопнувшей дверью. Безумно хотелось вырваться из чужой мерзкой хватки и сбежать к нему. Жалко броситься в руки, сказав, как сильно скучала. Посмотреть в глаза и ничего не увидеть в ответ. Я так ужасно боялась, что когда-нибудь он отвергнет меня, отмахнется, растеряв магию своего зовущего взгляда. Но я никогда не прекращала искать в его глазах ответы, слушать его спутанные, бессвязные мысли и заключения, стараясь разгадать их тайны. Забавно, но мы ведь никем друг другу, по большому счету, не приходились, однако, я никогда раньше не ощущала, что меня по-настоящему слышат, воспринимают всерьез, откидывая в сторону очевидный факт проституции и пустые фразы, в духе: "сама виновата". Он совершенно не сочувствовал, не пытался меня исправить, не осуждал и не надсмехался. Мэнсон просто внезапно "зашёл" и без слов занял пустующее рядом место, безмолвно предлагая составить компанию по дороге в ад... В коридоре снова хлопнула дверь, и голосов за стенкой заметно поприбавилось. Я опустилась на пол, сгребая в кучу Рубины журналы, и засунула их под матрас, туда, где он, по обыкновению, хранил всю свою мелочевку, начиная от книжек, стянутых в приступе клептомании, безделушек и заканчивая мефом и другими лёгкими наркотиками. Задёрнула простынь, ловко скрывая чужой самодельный тайник и, решив не сменять рабочей, местами откровенно прозрачной, короткой накидки, проскользнула за дверь, повторяя маршрут, по которому уволокли Руби. Постучала в соседнюю дверь, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, и отступила на пару шагов назад, теребя в руках кружевной край подола. Однако, ни спустя пару мгновений, ни спустя минуту ничего не изменилось. Безразличный к моему визиту, гул не умолкал, компания кричала и веселилась, а я все больше потухала, теряя прежний запал, жалея о своей отчаянной затее. Я отступила ещё дальше, потерянно натыкаясь спиной на стену. Глупая, по-детски наивная, обида душила, не позволяя развернуться и просто уйти, наплевав на происходящее. Мне так, чертовски сильно, хотелось увидеть его снова - больное желание, идущее наперекор, вдребезги растоптанному, самоуважению. Я отчаянно дернула за ручку, запоздало обнаруживая, что дверь и не заперта вовсе. Чувствуя себя абсолютной дурой, проскочила внутрь, встречаясь со спертым, пронизанным всевозможными травянистыми ароматами, мрачным помещением. Знакомый дым от жжёного "Аниса" и травки ударили в лицо, потёмки заставили непривычно сморщиться. Я огляделась, с робким интересом бегая глазами по малознакомым высоким силуэтам. Несколько человек в странных, одетых набекрень, словно в спешке, костюмах, расположились посреди комнаты, усевшись прямо на полу, устроив свой "ритуал" прямо посреди хлама. Обогнув по кругу маленький прибор звукозаписи, они что-то вовлечённо обсуждали, копаясь в нем, и старательно настраивали, идущие в стороны, разноцветные проводки. На кровати, слегка в отдалении от остальных, натягивали безэмоциональные улыбки несколько наших девчонок, развлекая компанию, совершенно незнакомых мне, мужчин. Они заученно смеялись, стягивая друг с друга одежду, и вовсе не замечали моего взгляда. В углу одиноко шумел приемник, пуская сквозь комнату тихие электронные волны, а коридорную арку, ведущую в ванную, неизменно украшал, все тот же, распотрошённый комод. Он, видимо, так и не отыскал в себе сил, чтобы разобрать его внутренности. Всё оставалось на своем законном месте, кошмарный разгром не изменял себе с самого моего первого визита в его скромную обитель. Стоит ли говорить, что время, определенно, не шло на пользу этому месту..? Здесь можно было бы с лёгкостью устраивать игры по выходным по расследованию убийств, разве что, никто не найдет тело среди гребаного срача. Однако, двух вещей в общем хаосе, всё же, явно, не наблюдалось. Я снова окинула всех собравшихся изучающим взглядом, вскользь пробегаясь глазами по макушкам и окончательно убеждаясь в своем заключении - хозяина апартаментов и нашего Руби, среди гостей, точно не было. Ни среди клуба любителей электронного барахла, организовавшего свое собрание на полу, ни в запертом изнутри туалете, откуда изредка раздавалось тихое хихиканье наших девочек со второго, предпочитающих развратную компанию друг друга наскучившему мужскому вниманию. Их не было среди остальных. Я перевела взгляд в самый дальний угол, следуя за полоской лунного света. Балконные двери, обрамлённые плотным, уходящим в пол, занавесом, мерно запускали в комнату ночной ветер. Он безмолвно стоял, заметно возвышаясь над Рубиным силуэтом, тяжело облокотившись о железные перила, обрамляющие небольшой балконный выступ, и неподвижно смотрел в черноту неба. Руби курил, сидя на небольшом плетёном кресле по правую сторону от него. Прижавшись к чужому боку плечом, он о чём-то вовлечённою вещал, яро жестикулируя и возмущаясь в пустоту. Я подступила ближе, завороженно отодвигая занавески, шагнула за балконный порог, тут же погружаясь в ночную прохладу. Руби хитро улыбнулся и, без слов, сдвинулся, скрипя креслом, позволяя мне вероломно протиснуться между ними. Поспешно поднялся, оттягивая задравшуюся юбку, и отправил красный уголёк сигареты вниз. Чёртов Руби прекрасно знал, когда приходил его час уматывать, чтобы не вмазаться в чужое дерьмо. Опомнившись, он дергано порылся в карманах, выуживая пакетик с белым содержимым, и потряс им перед моими глазами, тут же пряча свою добычу обратно: - А ты обойдешься! - А ты идёшь нахрен! Он глупо захихикал, эффектно скрываясь за порогом. Высунул кончик языка и карикатурно задвинул занавес, как бархатную театральную штору во время антракта. Благодушно ограждая нас от копошения и криков в комнате. Я кожей чувствовала - он смотрит на меня, но я все никак не могла взять себя в руки и обернуться... Ладони неконтролируемо-крепко сжались на холодном металле перил, оголяя белые костяшки пальцев. Я резко подняла глаза, излишне сосредоточенно вглядываясь в огоньки ночной жизни, снующие сквозь паутину городских кварталов. Он тихо выдохнул, примирительно подступая ближе. Впечатался в мое плечо, опираясь локтями об ограждение. - Знаешь, бывает у тебя такое или нет..... - ты просто занимаешься своими делами, и вдруг в воздухе пахнет августовским днём 2008 года? - И вам добрый вечер. Я молча взглянула на него. Черные, слегка раздуваемые ночным ветром, волосы - гладко уложены назад, открывая высокие виски и лоб. На лице - только слегка подведенные брови и неизменно смазанная подводка, рассекающая бледную бессонную синеву под глазами. Знакомая черная накидка небрежно струится поверх плеч, скрывая за собой, непристойно обтягивающие ноги, латексные брюки. Я замерла, оглядывая его с ног до головы и случайно наткнулась на чужой цепкий взгляд. Все внутри странно сжалось, прямо как в нашу чёртову первую встречу, словно и не было всех тех ночных вылазок и "происшествий". Я каждый раз, неизменно, смотрела на него иначе, по новому, срываясь с обрыва и безнадежно теряя голову, как в первый раз, снова и снова. - Я скучал. Я закусила губы и вжалась щекой в его грудь, ощущая как чужие руки мягко смыкаются за спиной. - Я не верю вам. Он с тихим смешком опустился в плетёное кресло, утягивая меня к себе. Заставил сесть поперек - как усаживают ребенка на коленях у Санта Клауса. Крепко схватил за бедра, прижимая к себе. Я перекинула ноги через бамбуковый подлокотник, ерзая на нём, в попытках устроиться поглубже. - Знаешь, я ещё давно понял - иногда стоит сознательно придерживать события или время. Я верю в то, что ограничения - это путь к бесконечности и безграничию в искусстве. Они способны подвести тебя к настоящим чувствам, которые нельзя расслышать в постоянстве. Твоя любимая игрушка ведь необратимо наскучит тебе, рано или поздно, если ты будешь играть с ней слишком часто. Это страшно для меня - когда вещи теряют смысл, ведь я верю в бесконечность. В последнее время, я начал думать, что у меня больше нет никаких чувств, так чего же беспокоиться? Это ведь и есть конец - скука. Скука приводит к наркотикам. Скука приводит к мысли: "А давайте что-нибудь новое откопаем, займёмся новым дерьмом, потому что все остальное мы уже делали, и оно больше не работает." Я прикоснулась раскрытыми ладонями к его щекам, заставляя замолкнуть. Наблюдая за тем, как пунцовые пятна смущения ползут по бледной коже. Наклонилась ближе, и он прикрыл веки, расслабленно улыбаясь. - Как же вы можете служить идее бесконечности, самолично являясь олицетворением ветреного непостоянства? - Ну это как, знаешь, тушить пожар бензином - сама идея того, что ты не в силах бороться с чем-то, не переняв, в конце концов, облик того, против чего сражаешься. Он ощутимо сжал пальцы на моих бедрах, незаметно спуская чулки. - Я боюсь потерять контроль над собственной жизнью. Я сбросила болтающиеся кеды, позволяя ему окончательно стянуть прозрачную ткань, разрывая капрон вдоль затяжек. Перекинула ногу, оборачиваясь лицом к лицу и плотно усаживаясь на него сверху. Он рывком притянул меня ближе, давая почувствовать, плохо скрываемое, возбуждение, и я с нажимом проехалась по месту ниже ремня. Опустила руки, робко прикасаясь к нему через туго натянутый латекс брюк. Он тихо выдохнул и замер, в секундном ступоре прикрывая веки. Позволяя мне сжать его крепче. - Нас точно заметят, мистер Мэнсон. Резонно вставляю свое бесполезное заключение, дрожащими руками расстегивая чужой ремень. Он смотрит открыто и странно, как-то пугающе-иначе. Взирая на меня без прежней тени мягкой тактичности, умело возводимой им все это время. Совершенно внезапно поднимает меня, усаживая спиной к себе. Резко заламывает руки назад, больно хватаясь за запястья, и благосклонно позволяет продолжить мои махинации с железной пряжкой и всем остальным, что скрыто за ней. Рывком задирает платье и без слов спускается ладонями по бёдрам, сдвигает трусики в сторону. Тяжело выдыхает у самого виска, опаляя жаром подавляемого нетерпения, и я сжимаю пальцы на его члене, запуская руки глубже. Слыша, как он на мгновение обрывается, с наслаждением замирая. Медленно спускается ниже. - Знаешь, я всегда получаю то, что хочу. Он проводит пальцами между моих ног, грубо прижимаясь сзади. Я хотела его безумно - так, как никогда никого не желала. Хотела дотронуться до него и утонуть, задыхаясь от шума в ушах. Хотела больно ударить его, умереть в чужих руках. Ещё ни разу фатальная ошибка не казалось мне такой одуряюще-сладкой. Мэнсон вздернул меня, закрывая рот горячей ладонью, и без предупреждения вставил два пальца. Наклонился к виску, судорожно сгибая их внутри. - Если будешь вести себя тихо, возможно, обойдёмся без лишних глаз. Или слёз. Я осоловело прикрыла веки, облизывая внутреннюю сторону его, крепко прижатой ко рту, ладони, и он притянул меня ближе, кусая за шею. Больно впиваясь в мягкую кожу, и оставляя красные пятна на бледной поверхности. Его руки были повсюду, они крепко сплетались вокруг рёбер, как мёртвая удавка, незаметно утягивая за собой на самое дно. Не давая шанса улизнуть или передумать. Он всегда всё решал сам, не дожидаясь ответа. Забавно, но Мэнсон был так неприкрыто груб со мной, использовал меня, играясь так, как ему вздумается. И это казалось таким, до больного смеха, ожидаемым следствием очевидного. Неужели я, на самом деле, обложалась, зацепившись за правила его личной холодной игры? Я ведь с самого начала ему продула. - Ты такая хорошенькая, я сразу увидел в тебе это... Ты так непристойно красива в своей абсолютной печали. Я хочу, чтобы ты поделилась со мной. - Чем..? - Своей печалью. Скольким же девушкам он повторял подобное, лживо расписываясь каждой в её абсолютной исключительности, слово в слово, повторяя свою совращающую легенду? Мысли об этом не ранили, так как хотелось бы, ведь мы были свободны и открыты друг перед другом, не пряча своих грехов. Я прекрасно знала все его желания, а Мэнсон мог с удовольствием перечислить все мои бесчисленные пороки, вызывающие приступы отвращения у нормальных людей. Красные пятна на шее туго пульсировали, разгораясь огнём под чужими губами. Я прижалась к нему спиной, откидывая голову назад. - Вы ненормальный. - Я твое зеркало. - Тогда, я могу разбить вас? - Только дотронься, и я рассыплюсь. - Эй, Брайан! Давай уже выкидывайся в окошко скорее или сюда иди! Чего ты завис там? Занавес опасно дрогнул, замирая под лёгким дуновением ветра, и приглушённый вскрик, пробравшийся из глубины комнаты, разрезал тишину снаружи, заставляя вздрогнуть. Он тихо выдохнул и провел лицом по моей шее. Легко сжал пальцы на внутренней поверхности бедер, словно, извиняясь за свою прошлую грубость. Неохотно поднялся, усаживая меня на свое место, и аккуратно опустил край подола, помогая мне надеть кеды. Ноги все ещё дрожали от напряжения и резкого обрыва нашей "беседы" на самой середине. Он наклонился, горячо и отрывисто целуя меня в губы. - Вас зовут Брайан.. Это ваше настоящее имя, так ведь? Мэнсон неспешно вышел, призрачной тенью скрываясь за шторой. Безмолвно оставляя меня один на один с обволакивающей ночной прохладой и шуршанием сухих лип. ❦