My pain's not ashamed to repeat itself.

❦ Холодный ветер разбивается об лицо, размывая слезы. Мы идём вдоль пустого ночного проспекта, крепко сжимая руки. Мы так ходили ко мне домой с Руби, бегая играть в комп между смен. Я закрываю глаза и возвращаюсь. Это самое ужасное - когда всё резко меняется, и ты случайно тревожишь, любимое сердцем, старое место в своей душе - уже давно неживое, но, всё ещё, такое пугающе реальное. Кажется, ещё вчера мы смеялись с ним, отчаянно дерясь за какую-то мою шмотку, лёжа в кровати на моей съемной студии. Хорошее вспоминать гораздо больнее плохого, ведь вернуться в прошлое нельзя. Нельзя прожить что-то дважды. Память, порой, является самым страшным голосом в твоей голове, и от него не спрятаться. Не скрыться и не сбежать. - Это твой первый урок, Алиса. Твоя исключительно наивная вера во всё в этом мире тебя уничтожит, это лишь вопрос времени. Я сжимаю его ладонь, облизывая потрескавшиеся губы, и улыбаюсь. Я не могу перестать плакать, слезы всё льются и льются, обжигая алые заветренные щеки. И мне становится только хуже, заветного спасения не наступает. Я не знаю, почему до сих пор плачу, почему он всё ещё рядом, привычно переплетает наши дрожащие пальцы, почему это происходит со мной? - Вы верите в бога? - Я полагаю, у бога, хорошее чувство юмора, иначе меня бы здесь не было. Да и тебя тоже. И когда я умру - он будет смеяться. - Где же его прощение? Почему он так не милосерден к нам? - Потому что он мертв, Алиса. Мэнсон криво улыбается, и я понимаю, что он, на самом деле, верит в это. Часом ранее, он любезно предложил мне обнюхаться до нервного обморока в его номере, а я предложила пойти ко мне и совместить, и эта идея понравилась ему больше. Я, словно в бреду, стянула остатки Рубиного кокса из-под матраса, а он спустился к главному порогу с двумя бутылками абсента, как школьник, воровато скрывая их за пальто. - Мистер Мэнсон. - Ммм. Произносит растянуто и лениво, отпивая немного кислотно-зелёного содержимого прямо из горла, и протягивает бутылку мне. Я цепко сжимаю мутное стекло в, мокрых от слез, пальцах и прикасаюсь губами к следу от его помады на самом краю. Оно оказывается ужасно крепким, и я морщусь, спутанно соображая как он вообще умудряется сохранять относительную вменяемость после исчезнувшей четверти бутылки. - Почти со всеми людьми я чувствую себя не совсем собой, только более или менее собой. Лицо перекашивается и губы кривятся от напряжения. С вами – легко и просто. От этого происходит то, что я не радуюсь, когда грустно, и наоборот. С «чужими» почти всегда становишься оборотнем, раздуваешь свою тоску до легкости отчаянья или смеха; после делается еще тоскливей. С вами – плачешь, когда плачется, веселишься, когда весело. Он останавливается, опуская вторую, всё ещё запечатанную, бутылку на асфальт, и внимательно смотрит мне в глаза, засовывая руки в безразмерные карманы. Я робко поднимаю взгляд в ответ, стараясь не моргать, чтобы не упустить ничего в полумраке. - Мне никто никогда не говорил такого, Алиса. - Всё когда-то случается впервые. Я подступаю ближе, протягивая руки к его вискам, и пропускаю сквозь пальцы острые пряди, уложенных лаком, угольно-черных волос. На мгновение прижимаюсь щекой к его губам, чувствуя как он невесомо целует меня, смыкая за спиной руки. - Я люблю тебя. Я отступаю, внезапным рывком высвобождаясь из его объятий. - Зачем вы говорите это? Он протягивает руку, и я вижу как неуверенно дрожат чужие пальцы: - Возьми мою ладонь и полюби мое уродство. И я беру, хватаясь за его горячую ладонь, как за последнюю возможность вырваться из пожирающей трясины, не зная ещё, что она меня погубит гораздо раньше. *** - Миленько тут у тебя. Я отпираю дверь, и он тенью проскальзывает внутрь, осматриваясь, словно у себя дома, и целенаправленно шествует к балкону. Бросает вторую бутылку на кровать и исчезает за стеклянной дверью. Я заторможено плетусь в ванную, попутно стягивая с себя одежду. Мне плевать, если он увидит меня так, в порванных чулках и с разодранными в кровь коленями. В черной растянутой майке, надетой на голое тело, и с бледными разводами, секундно застывшими у острых скул. Он всё равно сорвёт с меня всё вышеперечисленное, если захочет. Я опираюсь руками о холодный фарфор и рассматриваю в зеркало бледные синяки, краснеющими пятнами застывшие под прикрытыми веками. Мне бы хотелось наполнить раковину до краев и утонуть в ней, но, вместо этого, я достаю маленький пакетик, который стянула из его кармана ещё на улице, и высыпаю порошок на ее гладкую поверхность. Наклоняюсь и, не заботясь выровнять дорожки, судорожно вдыхаю, пачкая нос и щеки в белой дымке, забываясь в коротком, накрывающем с головой, удовольствии. Когда я возвращаюсь, он всё ещё на балконе - сидит на одном из раскладных кресел, закинув ногу на ногу, и расслабленно прикладывается к бутылке. Кожаное пальто - небрежно перекинуто через перила, редко колыхаясь на ветру, и, едва ли не срываясь вниз. Я раздвигаю прозрачные занавески, проскальзывая в ночной мрак, и дёргаю за рукава его чёрного одеяния, аккуратно складывая и предотвращая его полет по ночному ветру. Он наблюдает за мной, скользя изучающим взглядом по телу, и оставляет бутылку в сторону, усаживаясь глубже и призывно раздвигая ноги. - Мне нравится, как ты выглядишь без платья. Больше никогда не надевай его. Я подхожу ближе, и забираюсь на него, опуская руки на плечи и развратно усаживаясь верхом на его бедра. Он больно сжимает мою задницу, грубо прижимая ближе, и я кусаю губы, потерянно утыкаясь в его шею. Провожу носом по коже, размазывая слезы и закрываю глаза, чувствуя как он аккуратно проходится ладонью по моей пояснице, в безрезультатной попытке успокоить. Я пробираюсь руками вниз по железным застёжкам на его брюках, и выуживаю из кармана очередной белый пакетик. Отклеиваюсь от него, судорожно разрывая свою находку, и он раскрывает свою ладонь, позволяя мне высыпать содержимое на нее. Невесомую половину пыли невозвратно уносит внезапным порывом ветра, но мне всё равно. Я наклоняюсь и, с абсолютно безумным видом, слизываю кокс с его руки, медленно проводя языком по внутренней части. Сжимаю в руках чужое запястье, насаживаясь на средний палец и поднимаю глаза, встречаясь с его раскрытым в приятном ступоре ртом и потемневшими расширенными зрачками. - Ты принимала без меня. Он стирает с моих щек белые следы, и я откидываю голову назад, ощущая как приятный жар расходится по венам. - Извините, я не удержалась. Он включает какую-то музыку на своем телефоне, откидывая его в кресло напротив, и мы продолжаем опустошать полиэтиленовые пакетики из его карманов, слизывая содержимое с ладоней друг друга. Мне нравится, как он проходится языком по моим пальцам, чутко замирая в ожидании обволакивающего кайфа, как неподвижно смотрит на меня и двигается. Мне нравится, когда он показывает своё маленькое непристойное шоу исключительно для одного зрителя. Это продолжается какое-то время, до того момента, пока я не наклоняюсь через чур резко, случайно откидываясь назад. Он заторможено моргает, не успевая схватить меня вовремя, и запоздало срывается вперёд, падая и растягиваясь вместе со мной на холодном кафеле. Не с первого раза, молча поднимается, с усилием опираясь о ладони, и прижимается боком ко мне. Неуклюже усаживается рядом, блуждая глазами по черному горизонту, покрытому ночными огнями. Обложенная бетонными выступами, крыша, "Gekrönte Luftkuss Feierabend" бледным пятном отражает лунный свет, вычурно сверкая между низких черепичных зданий своими развратными неоновыми бликами. - Если бы я умел летать, я бы взял тебя с собой. - И куда бы мы с вами полетели? - На крышу. Я вжимаюсь щекой в его спину и выдыхаю. Голова идет кругом. - Заберите меня отсюда. - Но я больше не умею летать. Когда ты захочешь стать прежней, ты сразу почувствуешь, что должна отдать свои крылья. Может быть, я отдал их кому-то, просто, чтобы стать прежним. Порой, ты находишь себя совершенно никчёмным. Ты, словно, не нужен ни ТАМ, ни здесь - именно так я себя ощущаю. Недопущенный к раю и бесполезный в аду. Я поднимаюсь и он, каким-то чудом, помогает мне встать, будучи самим не в состоянии этого сделать. Я опираюсь спиной о железные перила и улыбаюсь ему, наклоняюсь за перегородку, чувствуя, как волосы мягко подхватывает ночной ветер. Его телефон, всё ещё одиноко лежащий в кресле напротив, тихо прокручивает Hole - Doll Parts, и я медленно стягиваю чулки, цепляясь пальцами за рваный капрон. - Я хочу чтобы ты разделась до костей, малышка. *** Я просыпаюсь от, разрывающей уши, трели звонка своей Моторолы. С усилием разлепляю веки, находя себя на, всё том же, балконном кафеле, будучи аккуратно укрытой его черным пальто. Поднимаюсь, протягивая ладонь к вибрирующей железке. Звонит Олсон. Это не первая его попытка связаться со мной за сегодняшнюю ночь - панель уведомлений пестрит пропущенными звонками, и я глупо улыбаюсь, одним лёгким движением отключая телефон. "Боится, что я узнала и сейчас что-нибудь с собой сделаю, грёбаный урод." Пустая бутылка абсента медленно катится вдоль ограждения, глухо ударяясь о балконную дверь, Айфон бесполезным разрядившимся грузом лежит в кресле напротив. Я хватаюсь за металлические прутья и с усилием подтягиваюсь, неуверенно переступая через балконный порог. Чужие вещи, методично раскиданные по углам комнаты, валяются на прежнем месте, но Мэнсона нигде нет, и мне страшно. Сейчас, я совсем не боюсь его внезапного ухода, не боюсь оказаться одной или же не смочь отыскать его вовсе. Я боюсь тусклой полоски света, ползущей из-под двери в ванную. По моим рукам пробегают крупные холодные мурашки, и я, словно во сне, шатаясь, пересекаю комнату, опуская ладонь на дверную ручку. Жёлтая перегорающая подсветка тихо потрескивает и идёт электронной рябью, отражаясь от бледно-бардовой воды в, наполненной до краев, ванной. Она мерно переливается и стекает за бортики, периодически выплёскиваясь алыми безобразными лужицами на белую плитку. Его глаза закрыты, но я успела вовремя, потому что он всё ещё дышит - грудь, обтянутая влажной майкой с принтом лезвия, отрывисто поднимается и рвано опускается обратно. Он приоткрывает глаза, невозмутимо разглядывая меня с ног до головы, и слабо сжимает в окровавленных руках бортики ванной. Из глубоких порезов на запястьях медленно и абсолютно неконтролируемо продолжает выбиваться кровь, тонкими струйками стекая по ладоням и пачкая разводами фаянс. - Что вы творите!? - Киска, давай на чистоту, папочка собирается покончить с собой. Я невидяще смотрю перед собой, в ужасе представляя, как он молча, в абсолютной тишине, выкручивал кран и терпеливо набирал воду, как, не снимая одежды, погружался глубже, опираясь о бортики. Как медленно рассекал бритвой свои руки и наблюдал за первыми ручейками крови. О чем он думал, когда делал это, что хотел доказать? Задумал ли он это давно, или же пришёл к этому решению случайно, в, резко ударившем по мозгам, наркотическом бреду? Мэнсон спокойно улыбается мне, кровавой рукой вытирая губы, секундно закатывает глаза, и я подлетаю к ванной. Судорожно обхватываю его за, насквозь, мокрый корпус и притягиваю к себе, в безрезультатной попытке вытянуть наружу. Сердце бешено колотиться где-то в районе горла, едва ли не оглушая, и я прижимаю его ближе, покрываясь кровавыми бледными пятнами. Я не знаю сколько крови он успел потерять - Мэнсон тянет руки в ответ, но всё никак не может ухватиться, как сломанная кукла, каждый раз с плеском роняя их в воду. Я хватаюсь за его ладони и крепко сжимаю их, вплетаясь в холодные пальцы. - Что же вы наделали... - Столько всего прекрасного, что навсегда ушло из моей жизни. Как бы это удержать, зажать в своих ладонях и не отпускать... Если бы я только мог. Я хочу обожраться всем, чем можно, нажраться. Сперва трахни это, потом сожри это - тотальный готический гедонизм, пир во время чумы, которой я сам болен. Он говорит тихо и спутанно, с усилием хватаясь за сквозящие остатки сознания, и я понимаю, что дела совсем плохи, чувствую, как он невесомо обнимает меня в ответ, утягивая с собой в воду. Даже здесь он пытается незаметно увлечь меня за собой в трясину разврата, пуская свои привычные философские рассуждения сквозь влажную пелену настигающей отключки. Мэнсон никогда не изменяет себе, и я думаю, что даже могила не способна исправить его притягательное безумие. Я хватаюсь за чужие руки и с силой вытягиваю его на пол. По щекам беззвучно катятся слезы, и я вжимаюсь в него всем телом, забиваясь под бок и моментально промокая. Он ужасно холодный, от его прежнего, ненормального, жара, практически ничего не осталось, только тонкая бледная оболочка. - Да... одни утверждают, что великой рок-звездой можно стать только посмертно. Наверное, мне еще предстоит это доказать. - Замолчите! Заткните свой рот! Я кричу и толкаю его в грудь, с силой дёргая за плечи. Он не сопротивляется, грустно улыбаясь и ходя ходуном, как осиновый лист, под моими ударами. - Но это правда. Мои тексты больше не имеют смысла. Все размыто и неточно. Нет определенной темы, конца или начала. Я не знаю что делать. Я смотрю в его глаза, стремительно теряющие силы, и в ужасе понимаю, что никогда никого так сильно раньше не любила. А я ведь стала забывать, как выглядит, та самая, бездна, дыра в душе, которая появляется когда ты любишь что-то так сильно, что тебя это убивает. - Когда нибудь ты влюбишься снова и забудешь обо мне, Алиса. - Если вы так думаете, то вы полный идиот. - Кто, я идиот? Не спорю. Он крепко сжимает мои ладони и закатывает глаза, безвольно прикрывая веки. Я судорожно трясу его, но он больше ничего не говорит, и я, в оцепенении внезапного ужаса, срываюсь в комнату. Хватаю городской телефон, набирая три заветные цифры, не дающие мне совершенно никаких гарантий, и замираю пред распахнутым балконом, слушая тихие отрывистые гудки. Кожаное пальто, чёрным пятном перекинутое через перила, колышется в порывах ветра. Небо сегодня высокое и ясное, и все эти кровавые точки во мраке сияют алым только для меня - тысячи путиводных звезд, успешно сбивающих с верной дороги в чужие холодные руки. ❦