Хроники несбывшихся ночей

Ты думаешь, самое страшное — это не спать всю ночь? Нет. Страшнее, когда просыпаешься затемно и потом не можешь уснуть до самого утра. И день потерян. Ты угадываешь рассвет за плотными шторами. Слышишь голоса птиц. Тебе кажется: вот-вот ты заснешь, тело уже расслабилось, но нет. Ты не можешь спать, потому что боишься просыпаться. Страшен даже не сам момент пробуждения, а момент, когда ты понимаешь, что с тобой стало и какова твоя жизнь теперь. Больше у тебя нет ничего. А ведь оно было, ты помнишь. Помнишь, что тебя любили. Помнишь, что у тебя была сестра. Двойник, другая сторона, лучшая часть, та, что сильнее и ярче. И еще ты помнишь, что вообще-то ждала ребенка, и когда ушли стыд и страх, ты хотела, чтобы он родился. Даже не потому, что женщине положено этого хотеть. А просто потому, что он был. И теперь ты просто не можешь мысленно охватить все эти три факта сразу. Всего три, а одновременно никак не осознаешь. И они поражают тебя при пробуждении, когда ты вспоминаешь — но только что-то одно. Открываешь глаза, предсказуемо темно. И приходит она. Плохая мысль. Ты одна. Он предал тебя. Он тебя бросил. А как это возможно? После всех ласковых слов, после всей той любви, жадной, торопливой, ненасытной? Когда всё было так неловко, зыбко, преступно, хрупко, неправильно, властно, стыдно, изящно, страстно, красиво, мимолетно, иллюзорно, глубоко, беспомощно, быстро, страшно, захватывающе. И после всего этого — как он сказал — любовь не должна затягиваться и становиться скучной. Что? Как может стать скучным счастье? Ты не понимаешь. Ты не можешь смириться с этим. И ты предпочитаешь не засыпать больше, чтобы не чувствовать этот ужас, когда проснешься опять. А на следующую ночь ты засыпаешь быстро, ведь ты совсем не выспалась накануне, и день был пустой: ни на чем нельзя сосредоточиться, даже на глупых телепередачах, когда ты измучена бессонницей. И тебе снится сон, от которого так тепло и радостно. Тебе снится детство. И рядом та, которая всегда что-нибудь придумает. Та, которая знает, как лучше, как надо, та, которая говорит, что тебе делать. Когда ты просыпаешься, вокруг снова темно, а на твоем лице всё еще играет улыбка. И в следующую минуту ты понимаешь, ты вспоминаешь совсем не то, что подсказал сон, не то, что было так давно и никогда не вернется. Ты вспоминаешь то, что было совсем недавно. Ее ненависть, ее победу, ее жестокость. У тебя сейчас нет сил ненавидеть в ответ, откуда им взяться в четыре утра, ты уже боишься смотреть на часы, но так темно может быть только в четыре утра. И ты не понимаешь, как может быть так больно. Так больно, что на глаза наворачиваются слёзы. Но разве ты забыла, что слёзы уже закончились? Их было много в первые дни, сразу после того, как Рикардо забрал тебя из клиники. Ты сначала думала, что теперь твоим страданиям конец, всё разрушено — да, но ты дома! В памяти осталось немного: крики санитаров в коридоре, холодок сквозняка на лице, пробежать несколько метров, мокрый воздух на улице, зима всё-таки, детское совершенно ощущение от каких-то приключений, за которые никто не похвалит — и вот вы уже в машине, и вот ты уже дома, и Леонела помогает тебе добраться до комнаты, и чуть позже у тебя в руках оказывается стакан апельсинового сока, и это первое, что ты съела, то есть выпила в тот день. Тогда ты думала, что боль можно выплакать, и тонула в слезах. К тебе на кровать иногда присаживалась равнодушная Леонела, и от слёз блестки на ее свитере расплывались у тебя перед глазами. В какой-то момент ты поняла, на что похожи слёзы: на морскую воду. Когда-то в детстве ты бывала на побережье океана. Вы бывали, конечно. А теперь ты смотришь на свое отражение в зеркале и видишь покрасневшие глаза, и красные пятна на лице, как будто ты заболела, и распухшие, словно искусанные губы. Тебе становится так жаль себя, что сдавливает горло, и слёзы начинают течь снова, и зеленые глаза кажутся ярче и опять напоминают о морской воде. Страх пришел позже. Тот самый страх при пробуждении. Да, ты стала бояться проснуться и осознать снова, как впервые, что у тебя ничего нет. Даже слёз — и тех не осталось. От недосыпания в глазах как будто песок, в голове — мокрая вата. Не в голове даже, где-то в затылке. Новые для тебя ощущения. Когда, бывало, ты не могла уснуть — совсем недавно, летом — думая о последствиях ваших отношений, страшась возможной беременности, — ты всё равно вставала по утрам свежая и легкая, потому что знала: увидишь его, скорее всего. И за спиной вырастали крылья. А еще через какое-то время тебе стало трудно есть. Вот ты одна в комнате, перед тобой на подносе завтрак или обед… но ты не можешь проглотить ни кусочка. Потому что как можно есть, когда всё так плохо? Можно будет поесть, когда всё наладится. А как? Как? Ты принимаешь успокоительное. Сладковатый сироп с ароматом трав. Ты невнимательно прочитала инструкцию и взяла столовую ложку вместо чайной. Наверное, поэтому тебя охватывает полное равнодушие ко всему, и ты прислушиваешься к своей внутренней пустоте. Но теперь ты хотя бы можешь есть, и тебе даже вкусно. Ты переходишь всё же на чайную ложку, и в одну из ночей не можешь заснуть не от страха и боли, а от какой-то лихорадочной жажды деятельности. В голове крутится: надо жить, надо жить. Ты решаешь находить радость в жизни, но плохо представляешь, как. Ведь те люди, которые были источниками радости, на которых можно было опереться, которые и составляли твою жизнь, — отрезаны. Вырваны с корнем. Федерико. Сестра Дульсина. Ах, да. Еще твой ребенок. Которого никогда не будет. Трудно, даже невозможно, вместить в голову три мысли сразу. Утром ты решаешь одеться, наконец, не в халат и тапочки. Чувство, как в детстве, как после болезни: будто выздоровела, встала с кровати, снова можно носить обычную одежду, а не ту, в которой болела, лежала с температурой и больным горлом… Нет, сейчас не как в детстве. Так, как сейчас, не было никогда. Иначе ты, наверное, знала бы, как выбраться из всего этого. Как сделать так, чтобы перестало уже быть больно. Чтобы всё стало хорошо. Ты примеряешь один костюм, снимаешь, берешь другой… Все юбки спадают — они слишком велики в талии и даже не держатся на бедрах. Платья чересчур свободны в груди, да и в спине. Ты стоишь перед зеркалом в одном белье и понимаешь, почему так. Стало больше острых углов. Стало еще меньше того, что называют «формами» или «объемами». Ты с недоумением смотришь на руки: даже косточки на запястьях — и те как будто стали выступать сильнее. Где-то внутри шевелится беспокойство, но ты не хочешь понимать, что это, о чем это. Ты поспешно возвращаешь одежду в шифоньер, снова набрасываешь халат и подходишь к окну. Хороший день! Зима, а солнце светит по-летнему… И словно удар — куда-то туда, в солнечное сплетение. Лето. Летом… всё было хорошо. Летом была любовь. Летом он был с тобой, и вы были вместе навсегда. Он так часто целовал тебе руки, и вот эти самые косточки на запястьях тоже целовал. Он называл тебя любимой и единственной, а ты гордилась тем, что он, такой любитель женщин, как поговаривали о нем в обществе, выбрал именно тебя и только тебя. Значит, ты красивая. Значит, ты необыкновенная. Лучшая — для него. А он для тебя. Ты продолжаешь смотреть на солнечный день за окном, но он меркнет и выцветает буквально на глазах. Ты ему больше не нужна. Совсем. Ты не нужна никому. Ты не то что бы некрасивая или заурядная… Ты никакая. Ты никто. Тебя просто нет. Ты хочешь отвлечься, сделать хоть что-нибудь, как-то переключиться, и идешь в ванную. Зажмурившись, чтобы совсем не видеть себя, ты стоишь какое-то время под струями теплой воды, а потом начинаешь наносить на тело гель для душа. Руки скользят, некоторые прикосновения даже приятны, но ты стараешься этого не замечать. Просто тело, просто пена, просто вода. Просто хорошо от тепла. Но лучше не дотрагиваться до себя лишний раз. Лучше сосредоточиться на аромате этого геля для душа. Ты взяла его с полки с закрытыми глазами, а сейчас чувствуешь морской запах: соль, солнце, пляж. Опять. Ты смахиваешь рукой капельки воды с лица, открываешь глаза и читаешь, что это «средство 2 в 1, гель и шампунь». Что-то подобное ты видела у него дома, в ванной комнате. Да, он предпочитал такое — «2 в 1». Желание переключиться еще бьется в тебе, ты находишь в себе силы подумать о том, что это всё — прошлое, да, но надо же и о будущем… Внезапно появляется дурацкая мысль: а в будущем, наверное, придумают средство «10 в одном». Гель для душа, шампунь, зубная паста, крем… Всё в одном… На несколько минут тебя занимает это перечисление, как в какой-нибудь детской игре, и тебе становится почти весело. Ты успеваешь кое-как смыть с себя пену (не касаться, не касаться себя руками), заворачиваешься в полотенце и выходишь из ванны. И всё. Ты опускаешься прямо на пол, садишься, вся сжавшись и подтянув колени к груди, и обняв себя за плечи. Мокрые волосы неприятно липнут к шее. Тебе снова понравилось вязать. Это о чем-то напоминает. О чем-то таком… Никому нельзя говорить, о чем. Ты как будто даже спокойна, и нет страха внутри, но и аппетита тоже нет, и зачем Леопольдина принесла ужин, когда ты совсем не хочешь есть. А зачем Леопольдина говорит тебе о том, как хорошо проводит время твоя сестра? Которая теперь сеньора Роблес. А интересно, если к голой коже прикоснуться раскаленным железом — это… примерно так, да? Ты можешь выдавить из себя только жалкие слова о том, что тебе больно. И когда Леопольдина, наконец, уходит, ты думаешь о том, что следовало бы сказать. Никогда не произнесенные слова. Ты бы проговорила их медленно, как бы задумчиво, глядя прямо на нее, на Леопольдину, и не пряча глаз, как ты обычно делаешь, когда тебе неловко и страшно. «Знаешь, Лео, я же сумасшедшая, и Рикардо слишком рано меня забрал. И вообще зря забрал. Так что следи за своим языком! Думай, думай, что говоришь, Лео! А то как скажешь мне про сеньору Роблес, а потом тебя найдут вот прямо здесь, в моей комнате… а из глаза у тебя будет торчать десертная вилка. Фамильная. Серебряная. Я же буйная, ты забыла?». Но ничего этого ты не сказала. Ты только сидела в кресле, ссутулившись, глядя в одну точку и комкая салфетку. Когда утихает эта — очередная — боль, ты понимаешь, что тебя беспокоит что-то еще. Что же? Что-то во взгляде Леопольдины. Как-то она смотрела на тебя… Как? Ее взгляд, он… Он как-то задерживался, как-то странно он задерживался в вырезе твоего халата. На обнаженных по локоть руках? Что это, что это за ощущение? И вдруг ты понимаешь, что это за ощущение. Оно знакомо каждой женщине, которой случалось поймать на себе наглый взгляд какого-нибудь мужчины на улице. Взгляд, от которого чувствуешь себя раздетой и от которого становится очень стыдно и как-то мерзко. Да что же это такое. Ты встаешь и начинаешь ходить из угла в угол, пытаясь отогнать эти неприятные ощущения. Память немилосердна. Она подбрасывает тебе такие образы, от которых ты с радостью избавилась бы навсегда. Ты вспоминаешь, как Федерико порой говорил тебе непристойности, лаская тебя, и это звучало так… запретно и приятно. Вспоминать можно, в конце концов, сколько угодно — ведь ничего подобного с тобой уже никогда не будет. Всё в прошлом. …В какой-то день ты включаешь телевизор, потому что сосредоточиться на книге по-прежнему трудно. Тебе дико видеть смеющихся героев какого-то телешоу, молодых, счастливых, беззаботных. А что, тебе теперь только и остаются книги да телевизор. Прогулки в саду. Удел одинокой женщины. Самое страшное для женщины — остаться одной, без семьи и детей. Ты знаешь это с детства. Ты знала это всегда. Почему у тебя — так? Почему именно у тебя, когда ты так мечтаешь… мечтала о семье, о простом, о самом обычном счастье?! На экране телевизора — жизнь бьет ключом, и у всех всё хорошо. А тебе внезапно становится невыносимо больно. Больно физически. Если бы Федерико сказал тогда, в тот странный осенний вечер, когда он осмелился зайти к тебе прямо в комнату, и так обнимал, и целовал тебя, и просил обратиться к врачу… Если бы он сказал тебе тогда: «Если окажется, что да, то мы сразу поженимся. Я буду защищать тебя. Мы будем вместе. К черту Дульсину. Я люблю тебя». Но он, конечно же, этого не сказал. Эти слова так же невозможны и нереальны, как счастье героев телешоу. И самое страшное с тобой уже случилось.