Хроники несбывшихся ночей

На Рождество в Италии — как дома: тоже нет снега. Может быть, пойдет дождь, но скорее всего, будет ярко светить солнце. Почему Дульсина вспомнила детство? Да потому, что в детстве в этот день просыпалась с предвкушением не то чтобы чуда, но чудесных подарков. Это была такая безмятежная, доверчивая радость. Подарки еще не получены, и к радости не примешивается неизбежная зависть: наверняка сестре досталось то, о чем мечтала именно она, Дульсина! А в это утро — совсем как тогда, давным-давно: ощущение чуда. И зависти к сестре нет. Уже нет. А накануне была их с Федерико брачная ночь, и Дульсина не нервничала в ожидании близости с супругом, ведь на самом деле близость эта случилась чуть раньше, в его квартире, когда Дульсина не смогла — нет, скорее, не захотела — освободиться из его объятий, хотя до официального оформления отношений оставался всего день. Она сама порывисто обнимала его и прижималась к нему всё теснее. Федерико аккуратно расстегивал пуговички на ее жакете цвета фуксии, и вдруг Дульсину поразила крайне неприятная мысль: а ведь он вот так же, вполне вероятно, да нет — точно! — сидел на этом полосатом диване с Кандидой, и так же расстегивал… Это отвратительно! Дульсина непроизвольно дернулась и мгновенно отстранилась. «Что ты, дорогая? Что с тобой?» — тихо и встревожено спросил адвокат. Она прикрыла глаза, глубоко вдохнула и выдохнула. Нельзя, ни в коем случае нельзя показать ему свою ревность! Спрятав руку за спиной, она сжала пальцы в кулак. Острые ногти впились в мягкую ладонь. Так, необходимо собраться. Легкая улыбка на лице. Взгляд из-под полуопущенных ресниц. Она умела всё же владеть собой. Когда это было нужно. Нужно ей. Воспитание, самообладание, светские манеры — иногда всё это даже пригождается в жизни. «Вот что… пойдем в спальню, Феде», — полушепотом произнесла Дульсина. «Всё будет так, как хочешь ты», — заверил адвокат, почти касаясь губами мочки ее уха. По телу Дульсины пробежали мурашки. В ней смешивались желание и волнение… наверное. А может, тогда это было просто любопытство. Несомненно, его прикосновения были ей приятны, его поцелуи не насыщали, а заставляли хотеть еще и еще. Она не чувствовала смущения, когда он раздел ее. Она не боялась боли, да и то, что она испытала, явно уступало тем описаниям, которые ей случалось читать в глупых дамских романах. Впрочем, Дульсине показалось, что он поторопился овладеть ею — ей как будто не хватило его ласк. А той ночью в Риме, первой ночью медового месяца и их второй совместной ночью, она была пьяна, и ее переполняло даже не счастье, а ощущение победы. Как назвать это чувство? Когда всё прошло так, как она хотела. Когда она добилась своего, неважно какой ценой. Когда обстоятельства и люди повиновались ей. Даже если не хотели, всё равно повиновались. И теперь всё так просто: то, чего она жаждала, принадлежит ей. И Дульсина просто отдалась ощущениям. Удалось ли ей еще до того, как она выпила вина, ослабить привычный контроль, перестать, наконец, взвешивать, планировать и раскладывать всё мысленно по полочкам, и просчитывать варианты? Неважно. Ощущения захватили ее очень быстро. Терпкое вино, ее любимое, на языке и на нёбе. И наслаждение вкусом: блюда легкие, но сытные — черта изысканной кухни. Пальцы Дульсины с длинными темно-красными ногтями изящно держали серебряные приборы. Что-то необыкновенное: ньокки в соусе из белых грибов! А зеленый салат! Поразительно, свежая зелень в это время года! Она то и дело встречалась взглядом с Федерико, они, непринужденно болтая, обсуждали вкус и подачу блюд, отель, ресторан и «живую» музыку, а еще — перелет и сегодняшнюю церемонию. Нет, не надо только о сестре. Дульсина не ощутила ничего. Она снова взглянула мужу в глаза и тут же почувствовала, как стало жарко щекам. А не ощущать ничего — это так неприятно, в сущности. Всё предельно ясно: вспоминать о Кандиде — не ощущать ничего. Зачем? Лучше снова отдаться ощущениям. Лучше вспомнить прелестные пинии на фоне закатного неба — они заметили их на пути к отелю. Самые кончики пальцев дотронулись до мягкой белоснежной салфетки. Дульсина чуть улыбнулась. Вино было восхитительно. Как и ужин, который подходил к концу. Такие нежные и в меру сладкие взбитые сливки в десерте. Она коснулась своих губ кончиком языка, снова взглянула на мужа. Федерико смотрел на нее, не отрываясь. Дульсина почувствовала тепло, даже жар, в груди. Это — любовь? Так чувствуется любовь? В завершение ужина — кофейный ликер. Обволакивающий, многообещающий. Уже поднимаясь, чтобы идти в номер, она поняла, что, наверное, выпила больше, чем следовало. И гораздо больше, чем она привыкла. Странная, но приятная слабость в ногах. Федерико обнял ее за плечи. Тепло его рук сквозь одежду. Аромат одеколона. И очень жарко. Когда он раздевал ее в номере, ей казалось, что всё происходит слишком медленно. Прикосновения и поцелуи не охлаждали жар ее тела. Но хотя бы простыни были прохладны. Самое яркое из ощущений Дульсины: в ее теле больше не остается тайн для него. И ее руки и губы ласкали, изучали тело мужчины, который еще недавно был словно бы и рядом, почти каждый день, но одновременно — за невидимой стеной условностей. Но в ту ночь всё было уже совсем иначе. Можно было всё. Дульсина не стеснялась наготы, ни своей, ни его. В номере горел лишь торшер, и в его теплом приглушенном свете очертания предметов размывались, растушевывались, а обнаженное тело рядом выглядело невероятно привлекательным. В какой-то момент Дульсине стало интересно, а какова она в его глазах? Лежа на спине, она могла видеть лишь свою грудь, капризно отброшенную руку и изящные колени согнутых ног. Ей очень нравилось то, что она видела. Уже одно это — ощущать себя желанной — доставляло немалое наслаждение. И в то же время она чувствовала, что это само собой разумеется. А как иначе? Ее тело не может не пробуждать страсть! Боже, да он должен быть счастлив вдвойне: он ее законный муж и он ее первый мужчина! Он должен считать это своей привилегией, вот так! …Федерико плохо помнил, что происходило ночью, но надеялся, был почти уверен, что не разочаровал молодую супругу в официальную брачную ночь. Молодую… Он усмехнулся и покачал головой, разглядывая свое отражение в зеркале. Стоя в огромной ванной комнате, он только что побрился и теперь наносил на лицо бальзам. К счастью, следов бурной ночи заметно не было, что он с удовольствием отметил, придирчиво осмотрев себя в зеркало. Если молодость равна неопытности, то да, Дульсина молодая, это про нее. Несколько комичны были ее страстные порывы, подогретые не то желанием, не то вином, а скорее, и тем, и тем. Но выпитое, несомненно, помогло ей раскрыться и проявить свой темперамент. Вдруг вспомнилось из вчерашней ночи: Дульсина наклонилась, чтобы снять туфли, и в вырезе вечернего платья он увидел черное кружевное белье, которое едва прикрывало нежную кожу ее груди, казавшуюся совсем бледной. В этом образе чудилось что-то жестокое. Наверняка надела это белье специально для него. Он снова усмехнулся, на этот раз самодовольно, вспомнив ее страстные стоны. Вот и еще одна, потерявшая из-за него голову. И потерявшая… хм, да, это уже детали. Его кольнуло неприятное чувство, которое он не смог бы назвать, даже если бы очень постарался. Память услужливо и так некстати подбросила совсем другую картинку: тонкие обнаженные руки, хрупкие плечи, светлые умоляющие глаза. Нет, пройдено, забыто. И совсем не к месту осознание того, что он был с обеими сестрами. Уж лучше так, как сейчас: вот эта, неопытная, страстная, чуть не силой женившая его на себе, но — готовая защитить. Готовая драться за него. Уж лучше так, чем… чем… А ведь есть вещи и похуже. Он поморщился. Надо звонить. Надо узнавать. Пока он точно узнал только то, что липким холодом растекалось где-то в районе желудка. Страх. Цепкий. Небеспричинный. Чертова Ирма. Он комкал в руках мягкое полотенце респектабельного серого цвета. Такого же цвета туалетные принадлежности, чуть светлее — облицовка стен. Вкус. Стиль. Ненавязчивая роскошь. Роскошь и комфорт. Он почувствовал, как выравнивается дыхание. По крайней мере, он здесь. Сейчас… Кажется, так любит говорить Дульсина. И никакая Ирма здесь его не достанет. И вообще никто. Да и как Ирма вообще его достанет, она ведь — ну точно, совершенно точно, и никак иначе — давно на том свете! А боязнью призраков он никогда не страдал! Почему-то эта мысль так его развеселила, что он уже готов был истерически расхохотаться. …Итак, предвкушение чуда и радостная уверенность в нем — таким и было первое ощущение проснувшейся Дульсины. И сразу же — гладкость постельного белья на коже. Или это ночная рубашка такая мягкая и приятная? Нет, на Дульсине не было ничего. Еще в полусне она скользнула руками вдоль всего своего тела — какая же нежная у нее кожа — руки чуть сжали грудь… Ах, как хорошо он вчера… Она улыбнулась, всё еще не открывая глаз. Но где же он? Дульсине захотелось еще, снова, прямо сейчас почувствовать его прикосновения, хотелось принадлежать ему, и немедленно. Она отбросила одеяло. Подошла к окну. Погода все-таки испортилась: серое небо, дождь, мокрый асфальт. Но всё это не выглядело унылым, а наоборот как будто сулило неведомые приключения. — Федерико! Пока он выходил из ванной, она успела накинуть пеньюар. — Закажем завтрак в номер? — спросил он. — Подожди. Я сейчас… И мы обязательно закажем завтрак. Немного погодя. После… — После? Он обнял ее за талию, и тут же его рука соскользнула ниже, слегка сжав ее ягодицу. — Именно так.