Мир, труд, третьямай!

«Да кому ты, детдомовский, будешь нужен!». Каждую течку, в те моменты, когда гормональный шторм только набирал обороты, Ваня вспоминал эти слова. Было больно, как в первый раз. «Ваня, это что? Гнездо? Хм, я вроде видела, они не такие… Но нет, всё хорошо». Юна никогда не забиралась к нему под бок, не гладила, не целовала. Юна была альфой, а Альперин, видимо, лучшей омегой, чем он, детдомовский, не обученный мамой или папой вить правильные гнёзда и вести себя правильно с альфами. «Юна, зачем? Он же тебе не пара». А теперь у него была только одна рука — и одна гимнастёрка с зашитым рукавом. Собственная. Тут не до гнезда — тут найти бы кладовку и пересидеть в ней течку, упросив сердобольную медсестричку-бету дать ему, хоть и с опозданием, подавители. Ваня никогда не обманывался насчёт мужчин-альф — ему единожды уже случалось оказаться под одним из них не по своей воле, орать и рыдать из-за узла и потом стыдливо проходить с воспитательницей детского дома через унизительную процедуру аборта. Его тошнило от подавителей, но выбора не было. Ваня уже почти достиг спасительных дверей присмотренной кладовки — плевать на обстрелы, если попадёт в здание, где временно разместился госпиталь, то пусть лучше насмерть, — когда ему на пути встретился молодой доктор, Илья Третьяков. — Иван, вы куда? — обеспокоенно воскликнул он, ускоряя шаг. Ваня, у которого вне течки обоняние было ни к чёрту, не помнил, какой у доктора вторичный пол. По комплекции вроде на омегу похож, может, поможет… И только когда Илья Евгеньевич приблизился, пряно пахнуло запахами только-только проявленной киноплёнки, жжёной сухой травой и ромашками. Ваня замер, глубоко вдыхая, а Илья Евгеньевич схватил его за единственное целое запястье и сердито бросил: — За мной. Закрой рот и постарайся меньше дышать. Ваня знал, что чужие альфы обычно пахнут чем-то одним, пряно-мускусным. Букет запахов можно учуять только у потенциальной пары, и таких людей существует с десяток на всей планете. Как происходило распределение, не знал никто, но за первые тридцать пять лет своей жизни люди так или иначе встречали своих предназначенных, иногда не одного, а даже нескольких. Тёплая сухая ладонь Ильи Евгеньевича держала крепко, и он, спотыкаясь, плёлся следом за ним, как одурманенный. Хотя от запахов, таких приятных и знакомых, закружилась голова — и как он не почуял раньше… — Повезло, что я слез с подавителей перед гоном, — выдохнул Илья Евгеньевич у дверей своей комнаты, шаря по карманам в поисках ключей. — Иначе ни тебя не почуял бы, ни ты — меня… Из-за поворота вырулил доктор Калугин, который и отрезал Ване руку. — Третьяков, что там у тебя, омега? — Масляно начал он. — Неужели решил развлечься с пациентом? Ваня уловил нотку пряного, противного запаха, отдающего потом. Инстинктивно спрятался за Илью, хотя тот ростом, конечно, не вышел, чтобы закрыть его собой. — Калугин, пшёл нахуй, — прорычал Илья, наощупь находя Ванину руку и крепко, ободряюще сжимая. — Ты этому омеге ампутацию провёл, когда по показаниям можно было попытаться верхнюю конечность спасти. Заткнёшься и уйдёшь — докладной записки, что выводишь из строя бойцов, не напишу. — Он не боец, он кинооператор, — Калугин ухмыльнулся. — Был. Это Ваня и Илье рассказал. Они общались на перекурах, Ваня помогал медсёстрам с тяжестями по мелочи, но и вправду — упустил бы запах в лёгкую. Вот так и не встречают своих суженых, пошли бы нахуй те таблетки. — Нарываешься, мразь, — ощерился Илья, отпуская руку Вани и передавая ему ключи от комнаты. — Докладной быть. — Я так не думаю, — Калугин шагнул вперёд, и Илья бросился на него, резким ударом правой ломая нос. Хруст стоял знатный — Ваня, справившийся с дверью, аж рот открыл. «Безродные омеги никому не упали, Майский». Видимо, всё же упали, раз кто-то его защитил. — Чего встал? В комнату, быстро! — Рявкнул Илья, и Ваня юркнул за дверь. Запах проявителя, горящей травы и ромашек усилился в разы, наполняясь новыми оттенками. Сильнее, наверное, только кожа у Ильи пахнуть будет. Ваня улыбнулся как дурак — просто не смог сдержаться. — Иван, сиди тут, — приказал Илья, подпустив в голос ноток альфы. — Я за припасами, чтоб мы тут хотя бы двое суток нормально пересидели. Мы глубоко в тылу сейчас, нормально. А если и прилетит — похуй, сдохнем вместе, сил нет терпеть эту хуйню уже. За последнюю фразу Ване захотелось его расцеловать, но дверь уже захлопнулась. Он огляделся вокруг и шагнул к сумке Ильи, выгребая оттуда все вещи.

***

Илья кипел от гнева, летя обратно в свою комнату. Он давно заприметил Ваню, однорукого тихого омегу, которого оперировали не в его смену. Стыдно было, что парню сгубили руку — он видел конечность после ампутации, побороться стоило бы. Всё Калугин, лишь бы резать — а потом, с-с-сука, пользоваться не могущим защитить себя омегой. А Ваня — живой человек. Он с удовольствием говорил о советской литературе, прекрасно пел, улыбался ярко и солнечно, хоть и фальшиво — а кто бы на его месте был искренним, когда правой руки больше нет и уже никогда не будет? Илья ещё подумал, узнав, что Ваня — омега: эх, мне бы такого. Как солнышко, осветил бы безрадостную жизнь собой, и спасать людей, и провожать умирающих на операционном столе и после стало бы немного легче. Выходит, исполнилось желание. Только злостью колотило, потому что за Ваню обидно было. Омеги на войне прятались, как могли, если не были связаны. Солдаты-альфы, изголодавшиеся по любви, не разбирали, с кем спать, и часто насиловали раненых товарищей и товарок. Женщины-альфы были менее активны в этом плане, но случалось и такое. Илья скрипел зубами, рычал, отбивал своих пациентов у ретивых сослуживцев, но изменить мир ему было не под силу. Ключи поцарапали замочную скважину, прежде чем попасть в дверь. Илья малодушно молил судьбу, чтобы авианалёта в ближайшую пару дней не случилось, и они с Ваней всё-таки дожили до конца этой войны. Открыл дверь — и едва не бросился на кровать тут же. Чудом удержался, с режущей ножом нежностью оглядывая свернувшегося в позе зародыша Ваню. Он еле помещался посреди постели, одежда Ильи была сложена им вкривь и вкось, ничего напоминающего аккуратные гнёздышки из учебников физиологии. Детдомовский — им-то не показывали, наверное, как укладывать вместе тряпки и кофты, как из одеяла составлять бортики. Не принято же. — Вань, — осторожно позвал он, прикрывая дверь на ключ. Язык не повернулся назвать его Иваном. Ваня поднял мутные от слёз глаза. — Снова не вышло, — всхлипнул он — гормональный шторм вывел на эмоции, вот бедолага. — Хреновый я омега… — Самый лучший, — Илья быстро разделся до трусов и залез на кровать. Было безумно тесно, он устроился на самом краешке гнезда, сидя на пятках. — Потому что мой. Хорошо, что мы по запаху встретились, я бы себе не простил, если бы не понял. Ваня отвернулся, и Илья мягко поцеловал его в плечо. — Уже хочется или ещё терпишь? — Обними, а, — плаксиво попросил Ваня. Ему простительно. Илья со вздохом облегчения навалился на него, крепко обнимая, и уткнулся носом в шею.

***

Течка разыгралась к ночи. Илья поглаживал Ваню, тревожно ёрзающего по кровати, и думал, как им лучше разместиться, чтобы потом полежать с узлом, когда жутко завыла сирена. Ваня тут же крепко стиснул его в объятиях, прижимаясь мокрой щекой к груди. — Спасибо, что не оставил меня одного, — прошептал он, и Илья обхватил его за плечи обеими руками. — Теперь всё вместе, что бы ни случилось. Раздались взрывы. Ваня вздрогнул, и его запах — библиотечная пыль, мокрая после дождя земля, абрикосы — усилился. Илья тронул пальцами увлажнившийся вход и уткнулся носом в макушку Вани, пытавшегося казаться меньше. Им бы сейчас пристраиваться друг к другу, а они вот — слушают, напрягшись. Самолёты гудели в вышине, слышные даже сквозь звуки сирен. Засвистели падающие снаряды. Содрогнулись стены госпиталя — вспышка взрыва озарила окно, стекло, заклеенное малярным скотчем, задрожало, но выдержало. От грохота они едва не оглохли, но последующие прилёты звучали тише, самолёты отдалялись. Ваня поднял голову, его глаза влажно блеснули в тусклом лунном свете — авиаудары совершались в основном в ясные ночи. — А тебе разве не нужно будет… — Нет, — Илья поцеловал его в нос. — У меня трёхдневный отгул на период твоей течки и ещё пара дней на мой гон. Мы не в синхроне начинаем, только в следующий раз вместе будем. У тебя же раза два в год? — Да, — Ваня потянулся за поцелуем, и Илья жадно прильнул к нему, обрадованный возможностью не разговаривать. Сирена стихла. Илья помог Ване устроиться в коленно-локтевой — ему, однорукому, так было всё равно удобнее, потому что, если положить под культю подушку, не совсем зажившие швы не потревожатся. Пахло восхитительно — Илья знал, что некогда наслаждаться, что, чем быстрее они начнут, чем интенсивнее будут любиться всё это время, тем быстрее это закончится, но не мог надышаться. Ткнулся сначала пальцами, проверяя, как они входят. Ваня спрятал лицо в подушку и громко дышал ртом, явно сдерживаясь, чтобы не застонать. Илья видел его карту и знал, что единожды Ваня уже переживал аборт, а потому старался быть таким же нежным, как если бы у него никого не было. — Давай, — выдохнул Ваня. Илья вынул пальцы, тщательно растёр смазку по краю входа и только тогда толкнулся внутрь, погружаясь постепенно, в несколько движений. Отстранился слегка, размазал смазку снова и на этот раз ухватил Ваню под живот, устраиваясь сверху. Разница в габаритах, конечно, была, но Илье нравилось — можно было не сдерживаться, он порой бывал жестковат. Ваня обильно потёк, стоило начать вбиваться в него — Илья боялся, что на стрессе смазки будет маловато. Зря — залило и бёдра, и простыню. Хлюпало при каждом толчке нещадно, Ваня ахал и охал, ноюще постанывал, когда Илья особенно удачно двигался. — Сейчас, мой хороший, потерпи, — шептал он, целуя Ванины плечи и мягко отводя его руку от члена. — Совсем немножко осталось… Он уже набухал внутри, толкнулся поглубже и замер, дёрнув Ваню на себя и вцепившись ему в шею зубами. Вкус крови наполнил рот, Ваня крупно вздрогнул, качнулся, едва не потеряв равновесие, но Илья удержал. Узел окончательно сцепил их, Илья глухо зарычал, кончая внутрь. — Какие в войну дети, — Ваня всхлипнул, попытался дёрнуться, но Илья не дал. — Никаких. Не волнуйся, альфы могут это контролировать, Вань. А тот, который — ну, ты понимаешь — тот мудак был, хотел помучить тебя. Если доживем до конца войны и захочешь, заведём. Он осторожно помог Ване лечь на бок, сам устроился рядом, большой ложечкой. Погладил по бедру, сплёл их пальцы, начал нежно целовать широкую спину. — То есть… Ты не бросишь меня? Илья лизнул выступающие позвонки, уткнулся лбом в тёплую кожу. — Вань. Я готов и сдохнуть, и жить рядом с тобой. Чтобы всё поровну нам было, понимаешь? Я ушёл на войну — думал, убьюсь тут, не испорчу жизнь никакой омеге. Мудак я. А вот он ты — и я тебе, выходит, мудаком нужнее. Ты очень уж добрый и светлый, моего мудачества нам как раз на двоих хватит. Если тебе такого надо, я готов с тобой до гробовой доски оставаться. Сам только прогонишь, по своей воле не уйду. Ваня сжал его пальцы в своих, вздохнул. — У нас в детдоме правило такое было — за своё бороться до конца. А ты, выходит, мой. Илья фыркнул: — Это тебе бы альфой быть, хороший мой. Ты более стойкий, чем я. — Как раз такой, как мне надо, — Ваня подтянул его руку к своему лицу и поцеловал пальцы. Сердце у Ильи заполошно забилось. — А ты, — прошептал он, жалея, что не может сейчас видеть Ванино лицо, — такой, как надо мне. И каким-то шестым чувством вдруг ощутил — выживут. Непременно выживут.