«Кормить команду»

—Чем пахнет? —Пока ничем, но там определённо что-то есть, — Шачи перевешивался за ограничитель на палубе всё сильнее, сосредоточенно втягивая носом морской воздух над полумёртвой водной гладью, нарушаемой только их же судном. —Я чувствую... —Уже второй день чувствуешь. А еды всё нет, — пробормотал Бепо и сразу же сделал шаг за спину капитана; видимо, всё ещё учился общаться без опасения быть побитым, да и действительно затянувшийся голод всем действовал на нервы. Они шли по убитым, опустошённым водам уже какие сутки и оказались совершенно неподготовленными. За последнее ведро ставшей ненавистной рыбы чуть не повыбрасывали друг друга за борт, а потом и она кончилась. —Есть! Еда, еда... — косатка крепче, почти отчаянно вцепился руками в перекладину, молясь, чтобы резким ароматом чего-то съедобного снова не оказалась гора пищевого мусора на дне. —Кровь! — звучало почти устрашающе, но трое его спутников в секунду просветлели в лицах. —Хоть бы не килька, — мечтательно вздохнул Ло, сглатывая в миг набежавшую от надежды поесть слюну. Шачи издал клич и чуть не плюхнулся вниз, всем телом дрогнув в предвкушении охоты. Рецепторы не могут обманывать, это чувство, этот аромат... —Теплокровное, — клацнул он зубами. —Здоровенное теплокровное животное. Ближайший радиус. —Ты не бредишь от голода? — Трафальгар всеми силами сохранял скептицизм, чтобы не заорать от облегчения, и только крепче сжимал мягкую лапу Бепо свободной от меча рукой. —Бредит разум, а не нос, капитан, — ухмылка косатки с частоколом острейших зубов всегда выглядела жутко, но сейчас животная радость товарища тянула на включение его в лик святых за спасение нищих и голодающих. Шачи поправил треугольные очки на носу и крепко зажмурился, полностью отдаваясь инстинктам и концентрируясь на возбуждающей аппетит циркуляции крови. Это тепло массы и сосудов, а не хребты склизких рыбин, это живой кровоток, мясо, билет в счастливую жизнь и возможность потребовать у капитана освобождение от обязанности мыть палубу на неделю. Шаг, ещё шаг, рывок. Зрение заменяло обоняние и чужое сердцебиение добычи. Повертевшись на месте и по какой-то причине так и не нырнув в воду, Шачи одним гибким прыжком набросился на уже расслабленно улыбающегося в мыслях о возможных опциях будущего ужина Пенгвина, с остервенением вгрызаясь в плоть под ключицами сквозь плотную ткань одежды. Ло и Бепо среагировали не моментально, несколько секунд в ошеломлении наблюдая, как под белым воротником пугающе стремительно разрастается алое пятно, как с острых краёв эмали капают крупные яркие капли, как ноздри заполняет до тупой боли в желудках желанный аромат свежего мяса. «Жертва» хрипела, прижатая к палубе, а когда наконец издала душераздирающий визг боли, товарищи опомнились и кинулись разнимать. Обезумевшему от пьянящего вкуса горячей крови Шачи пришлось до упора всунуть в челюсти меч; зубы скрежетали по ножнам, полное агрессивной рефлекторной силы тело с угрожающим урчанием билось в руках Трафальгара, пока тот не заломил косатке обе руки и не приложил лбом о металлическое ограждение. Он осел и рухнул лицом вниз. Пенгвин, на грани обморока и белый, как мел, обмякал в тревожно подрагивающих лапах Бепо, старательно закатывая глаза как можно глубже, чтобы не видеть багровое месиво с оборванными кусками кожи и ткани вместо собственной груди. Клыки разорвали покров хаотично, с впадинами и зазубренными растерзанными ранами от «поедания»; инстинкту Шачи явно хватило крови и мышечного сока, чтобы утолить жуткие секунды первой жажды, и волокна мяса он не жрал. —Давай сюда, — Ло как можно нежнее перехватил пострадавшего, поддерживая голову и уже лихорадочно думая, как бы наиболее безболезненно оторвать от окровавленной плоти уже присохшую одежду, чтобы ненароком не освежевать пингвину половину туловища. —Бепо, стол и обработка. —Есть, капитан. —Возьми Шачи, вымой ему лицо и рот. Не подпускай к операционной, а лучше дай успокоительное... Нет, я сам потом вколю, — медведь снова кивнул, принимая все указания, осторожно взял в лапы пребывающего в нокауте виновника происшествия и спешно удалился готовить всё необходимое. —Пенгвин, — врач снова переключил внимание на поскуливающего товарища, — не закрывай глаза. Рана незначительная. Вставай, пойдём тебя дезинфицировать и зашивать. —Издеваешься? — пролепетал пингвин, из белого цвета лица плавно переходя в серый. —Меня съели... —Не съели, а надкусили, — невозмутимо парировал Трафальгар, уже сканируя вскрытую зубами грудину. —Подожди, не шевелись. Ребро... — и голой рукой полез под окровавленную ткань. Пошарив пальцами, выудил молочно-белый осколок в красных пятнах. —Твоя кость? Пенгвин заскулил, сглотнул и запрокинул голову назад, решительно отказываясь опознавать какие-либо белые куски из собственной груди. —Или не кость... А, это зуб Шачи. Пенгвин потерял сознание. —Пусти! Пустите меня к нему! — барабанил Шачи кулаками по металлической двери в непосредственно саму операционную, игнорируя все тщетные попытки Бепо его успокоить. —Капитан! Бепо, ну ты же должен понимать, — голубоватый свет процедуры кварцевания в небольшом смежном помещении странно играл по тёмным стёклам очков. В дверь прилетел очередной пинок. —Ты должен понимать, открой дверь! —Я не... — медведь избегал зрительного контакта. Мягкие уши поникли, будто это его здесь заперли, прижали и сейчас начнут что похуже. —Я больше по рыбе, — тихо закончил он. —Ты идиот? — заорал на него косатка после секунды осмысления довольно странного ответа и ломанулся в дверь с вновь закипевшим раздражением. —Не в этом смысле, придурок! Да вы... Я сейчас и ему что-нибудь отгрызу! Капитан, открой дверь! Ло в операционной уже пару раз выронил из рук ножницы. Расплывались, расфокусировывались перед глазами очертания чужой повреждённой плоти. Можно жить голодным, но не зашивать глубокие раны и стягивать кожу. Его даже в детстве никогда не мутило от крови, но сейчас становилось нехорошо. Чикнуть ткань, шов, спирт, бинт, снова шов, снова спирт, снова, снова... Стул у стены со скрипом подрагивал от сильных тупых ударов в дверь. Рука опять дёрнулась и порвала в нитки уже накрепко зашитый фрагмент на грудине. Не впитавшаяся капля раствора медленно, словно специально дав достаточно времени прочувствовать, влилась под кожу. Запахло лекарством и будущим химическим ожогом. Очередное «капитан» из подсобной и звуки возни. Стул упал. Хирург разогнулся от операционного стола и сгрёб в карманы пакет ампул со шприцами. —Бепо, доделай, — бросил он, отпирая замок ровно чтобы медведь выскользнул, а он заскользнул, коленом отпихнув рвущегося прочь Шачи. —Зажимы и перебинтуй. Если проснётся — коли двойную. —Как он? Что там? Капитан, прошу, минута, секунда... — его нервно подёргивало во все стороны от изнывания безысходности. —Успокоишься — скажу. —Если бы... — косатка нашёл в себе силы уставиться на Трафальгара, но голос подводил и съедал концы слов, —...если бы ты по причине, из общего с которой у тебя только свой собственный организм, выпотрошил Бепо на ковёр в гостиную, ты бы когда успокоился? Тот не ответил. Только молча доставал шприцы и ампулы на металлический стол в углу. Шачи же ощущал, что абсолютно всё сейчас делает неуместно, заметно и громко, даже стоит и дышит. Вдох через нос заметный и с сопением, выдох через рот — будто картинно тяжко вздыхает и сейчас заплачет. Хотелось подогнуть колени и плюхнуться на пол, но это тоже шум, сидит он тоже неуместно и неловко. —Иди сюда, — его посадили на свободное место на столе и начали расстёгивать форму, выуживая голую руку из рукава. Ло наспех протёр предплечье и вогнал в вену первый шприц. —Пенгвин в порядке. К вечеру вернётся в норму. —От кровотечения? По губам капитана пробежала ухмылка. —От анастезии. Руку согни, — под другим углом пошла следующая доза. Пахло медицинским спиртом и травяно. Голодный желудок вновь обманулся и зверски заурчал. Косатка непроизвольно залился краской. —Ещё? Поспишь сутки. Во сне голод не чувствуется. —Не надо. Когда можно к Пенгвину? —Пока что никогда, — Ло едва заметно поморщился от лёгкого прикуса протеста в собственное предплечье. —Ну и игры у вас. —Но я хочу... —Не хочешь, — капитан внимательно вглядывался в полные стыда, голода и страхов чёрные стёкла. Лампа кварцевания отбрасывала блик в каждую линзу, создавая мини-версии глупой хищной шапочки. —Открой рот, пожалуйста. Шачи послушно позволил изучить свой мудрёный забор, даже если они оба прекрасно знали, что здоровья его рядов зубов хватит на всю команду; хоть все выбей, каждый обновится. —Обработаешь дыру, и завтра зарастёт. Одевайся, — дежурное врачебное слово после «приёма» спустило некий рычаг в самом Трафальгаре; голодный, усталый от внеплановой хирургии и бесконечно нуждающийся в чём-то большом и тёплом. Щенячий взгляд косатки щемил сердце даже сквозь очки и без взгляда на него. Межвидовая проблема чужда для него, при всём желании ему невозможно осознать, какова глубина противоречивых чувств того на самом деле, но некая скорбная ошеломлённость Шачи физически ощутимо оседала на плечи. —Пен... —Отдыхает в койке. Твой Пенгвин никуда не денется, всё будет завт-ра. Ещё одно слово про него, и я введу тебя в кому. Косатка только криво улыбнулся, растягиваясь на холодном полу на животе. Успокоительное бежало по кровотоку и отчаянно глушило самую несговорчивую вещь во вселенной — генетику. Под бинтами чесалось просто ужасно, шерстинки на свежестянутом кожном покрове свалялись, ещё и грелись от хлопковой основы. Пенгвин с замотанной в перевязочный материал грудью, как слоёный конвертик в салфетке, снова осторожно сунул палец между тканью и кожей, пытаясь хоть немного снять зуд. Хотелось наплевать на все предостережения, или, скорее, угрозы капитана ничего не трогать, не прикасаться и не тянуть, и содрать перевязку. Трудно лежать не в своей кровати в тёмной, практически пустой комнате, и не концентрироваться на однородном раздражающем ощущении. Чем дальше, тем сильнее казалось, что теперь чешется вся спина. Был бы в своей каюте, попросил бы Шачи почесать... В груди заныло. Пингвин сел в постели, тупо уставившись в пыльный иллюминатор. Собственное сердце оглушало ритмичным быстрым стуком и словно норовило вырваться сквозь швы на грудной клетке, изнутри колотя по чудом целым рёбрам. Почему не в крошку, почему ключица не вспахала ткани и не торчит наружу омертвевшей ветвью, почему он не пережёван и не проглочен. Его обтекаемая тушка с пёрышками-шерстинками по аппетитному телу пригодна для сбрасывания, прижатия и сочного, лёгкого обгладывания, ходячий источник питания под боком, почти в одной кровати, в захвате и зубах, он заклеймен жертвой. Страх, такой расслабленный и естественный, выжженным самой природой узором проступал всё чётче и разливался по артериям, страх не панический, само воплощение спокойствия, будто ему эмоции обрезали под корень. Банка тушёнки в сухом пайке для собственной кухни. Гордое призвание «кормить команду» заиграло новыми красками. В щели между полом и дверью что-то закапало и потекло. Пенгвин напрягся, отгоняя ассоциации с аквариумом в океанариуме. Если ему под дверь сейчас просунут мячик для трюков и ошейник с номером, это уже ни в какие рамки. Стремительно растущая со стороны коридора лужа чувствовалась куда более унизительно, чем косаточьи зубы в плоти. А если серьёзно, на судне трубу прорвало, и никто не реагирует? Продолжать лежать пластом в такой ситуации глупо, лучше оры капитана за несоблюдение постельного режима, чем пропустить собственное кораблекрушение. Пингвин с кряхтением выпрямился и сделал шаг к двери. Рука уверенно опустила вниз ручку и толкнула дверь вперёд. —Ай! — некто нервно дышащий чуть ли не в замочную скважину и окропляющий пол водой вскрикнул от удара прямо по лбу. Птица заорал в ответ, и на одних инстинктах самосохранения от внезапно окатившего прежнего природного страха потянул дверь обратно на себя, попутно хватая подвернувшуюся под руку уже падающую швабру в целях самообороны. Вторженец принял битву за дверную ручку, дёргая её вверх-вниз и пытаясь пришибить дверью в ответку. По пострадавшему лбу прилетел стук черенком швабры. Победила же набежавшая лужа воды, уронив обоих на пол всё под той же страдальческой дверью в одиночной корабельной палате. —У меня карантин, — Пенгвин быстро поднялся, морщась от кольнувшей под бинтами боли; падение и резкий прилив стресса лучше не сделали. Он не мог найти в себе ни сил, ни желания не отводить взгляд от как всегда неуклюжего сокомандника, ещё и прячущего одну руку за спиной, будто ему локоть вывернуло. Часто казалось, что ему вообще не подходят его собственные ноги и необходимость стоять ровно, настолько часто он запинался об углы, и всегда вис на товарище. —Потом увидимся. Какое очевидное нежелание. «Потом увидимся». Если его пожёванное мясо не сгниёт. —Прости, — наконец, вскочивший на ноги Шачи вытянул согнутую руку, демонстрируя пучок — нет, это должен быть букет, — красочных водорослей, кое-где между листьями даже цветочков. Свежесорванная флора всё ещё капала на пол морской водой. Пингвин не смог сдержать проблеска на лице, пусть и сконфуженного, принимая “подарок”. —Точно хуйню натворил, прости. И сейчас прости, если… Ну, ты понял. Не мог не проведать. —Как будто тебе вообще сюда можно. Косатка стыдливо надул губы, заметно меняясь в цвете, не скрывая в том числе и разочарованную обиду. Он топтался на месте под дверью, машинально нервно дёргая очки на переносице, заторможенные реакции Пенгвина, будто его заперли один на один с врагом народа, вообще не помогали. Живот всё ещё болел и урчал. Шачи поймал себя на мысли, что, не отрываясь, смотрит на чужую забинтованную грудь. Видный кусочек кожи в ложбинке между ключицами, обычно закрытый одеждой, напоминал деликатес на тарелке, украшенный бинтами, как листьями салата. —Тогда спокойной ночи, — только зря в воде барахтался, выпрыгивая на редкие встречные куски скал, чтобы наскрести каких-то дурацких мховых цветочков. Быть обиженкой сейчас — последнее дело, это вообще его личная прихоть делать подарки хламом из ничего, считая, что это равноценное извинение (нет). От чужого молчания хотелось прыгать на месте и вокруг него, даже оно напоминало вспухшим от изнывания кишкам что-то съедобное, густое. Укол с перспективой эвтаназии начинал казаться по глупости упущенным благословением. Пингвину не понравилась мысль о сне, невольно ощутилась как издёвка. Кровать осточертела, стук собственного сердца в одиночестве раздражал. Он кое-как уложил водорослевый букетик в чашку с водой, и это влажное зеленоватое пятно излучало куда больший позитив, чем каждый болт крепления по стенам недокаюты. Косатка всё также стоял неловким столбом в некой надежде. Его присутствие согревало воздух и растапливало оцепенение, которое он же, правда, и вызвал. —Только тихо, — Пенгвин похлопал по тонкому противному одеялу рядом с собой в койке. Он просто спину почешет и расскажет, как там остальные. Волны за толстым стеклом иллюминатора заменяли пылинки солнечного света в чистом воздухе; судно погрузилось в толщу воды, став подлодкой. Шачи расцвёл на глазах, плюхаясь со скрипом пружин и сразу же сжимая птицу руками, как игрушку. Он пах умопомрачительно, мясом и потом, самой жизнью, давно остановленная и свернувшаяся кровь под перевязкой разрывала рецепторы своей пряностью. Косатка зарылся носом в чужую шею, сдвинув набок ушанку, подрагивающие от выброса гормонов пальцы царапали и гладили голый живот. Мягкий, крепкий, тёплый, дышащий, со случайным, едва ощутимым пушком от пёрышек, его не просто хотелось сожрать от продолжительной голодовки — его хотелось сжимать каждой мышцей, каждой клеткой, ощущать касания и впитывать звуки. Шачи дышал часто и осязаемо, кончик горбатого носа елозил по чувствительной шее вдоль и поперёк. Его сочащаяся сквозь выдохи и объятия нужда тонула в собранности пингвина. Страха неизбежности не было, было только тёплое, как руки хищника, комфортное облегчение. Будто света теперь стало больше, когда косатка прижимается, ласкает кожу, крепко держится, норовя как бы невзначай запустить пару пальцев под линию бинтов. Чужой рот с мокрым звуком прикусил шею, вызывая громкий вздох удовольствия. Пенгвин сжал того за талию, череда влажных поцелуев ощущалась как игра на минном поле; острые зубы в миллиметрах от уязвимых артерий, легонько поцарапывали кожу, покусывали мочку уха и ухо шапки — нестираная ткань тоже пахла им. Ему всегда нравилось кусаться за ушанку, часто, сидя рядом, просто пожёвывал её, игнорируя недовольство по поводу слюней на любимом предмете одежды. Эти клыки тёрлись обо всё, кровь стучала в сосудах от азартного риска. Места на койке было катастрофически мало, стоило усилий не заваливаться с края куда-то на пол. Шачи за талию потянули на себя, свободной рукой попутно стягивая чёрные треугольники с переносицы. Порой забываешь, что у него есть глаза, овальные и выразительные, придающие выражению лица некую беззащитность. Он, хлопая рыжеватыми ресницами, пару секунд просто смотрел на уютно лежащего на спине Пенгвина. Тот моргал в ответ. —Что? —А что? — косатка перешёл на хриплый шёпот. Странный обмен гляделками закончился зубами в шее партнёра. Он сам подрагивал всем телом, чувствуя тёплый пульс под чужой кожей и участившиеся короткие вздохи, выгнулся в спине, спускаясь ниже, кусая уже бинты, просто прожёвывая и глотая самые тонкие, моментально рвущиеся ниточки. Пингвин тихо мямлил подобие стонов, ёрзания чужого тёплого, ещё и одетого тела сверху не могли не подкупать чувства. Двигая колено тому между бёдер, он не мог не думать о том, каких пиздюлей получит за порванную в лоскуты перевязку, за красноватые отметины по шее и уже оголённую зону над грудными мышцами, прямо по умелым швам. Зуб надорвал первый стежок, раненый издал протест и грубовато ткнул коленом, только усугубив: Шачи снова заёрзал и со стоном вгрызся только глубже, видимо решив, что больше звуков и трение ему по гениталиям это похвала. Густая слюна капала с языка на грудь, медленно окрашиваясь в алые оттенки. Пенгвин уже не стонал — шипел от пощипывания открытых ран, запрокинув голову назад и уже чувствуя слабые металлические ноты в несвежем воздухе замкнутой комнаты. Это всё ещё были страстные увлечённые поцелуи, косатка с энтузиазмом вылизывал кожу и шуршал кончиком языка между плотных редких пёрышек на груди, словно взъерошивая необычный, действительно птичий покров. Хныкал сквозь зубы, потираясь вставшим членом об острое колено, одной рукой цепляясь за чужое плечо почти нервно. Кипящая от тянущего голода кровь в желудке прилила к другим местам, но это всё ещё больно и мучительно. Шачи разочаровывался в себе с каждой секундой, он буквально весь бурлит искренними до пятен в глазах чувствами, и всё, что он хочет от этого сделать, это намертво вцепиться в прелесть под ним и… сожрать. Хотелось обнимать, целовать, кричать, рычать, принимать на себя и в себя, и кусать. Вдохнуть и жевать. Это не должно быть буквально, но Пен — куда большее, чем просто чувства, и вовсе не всего лишь источник насыщения. Словно всю любовь с райским физическим вкусом запихали ему в рот, словно он прямо сейчас свою душу ест, жрёт впервые за всю голодную жизнь. —Я тебя… — влажное чавканье густой кровью было пошлее любой порнухи. Дырки от клыков тропинками покрывали грудь, раскрываясь в неприятные раны. Пингвин кусал губы, сдерживая накатившую от собственных ароматных кровотечений тошноту. Минное поле соблазнительного риска превратилось в пулемётную мясорубку. Его нещадно кромсали в маленькие рваные кусочки кожи и пуха перьев, залитые кровавым соусом, и это всё ещё умудрялось сочетаться с поцелуями, бормотанием и дрочкой об его согнутую ногу. Рука машинально потянулась расстегнуть чужую форму и залезть в трусы, ощущая горячую плоть. Следующий укус получился смазанным, эмаль зубов проскользила по окровавленному перу. Смелый жест уже затуманенного дёрганой болью и чужим возбуждением разума оказался не так плох: партнёр мелко трясся, как в ознобе, хлюпая алыми каплями в такт кистевым движениям вверх-вниз. Жалобные стоны разъедали тело не хуже аппетитного пожирания. —Шачи… Больно… — то ли крыша ехала от этой любовной пытки, то ли собственное тело реагировало стояком. Пенгвин ускорял темп, реагируя на любую пульсацию или чуть более громкий и несдержанный выдох, в глубине души всё ещё надеясь, что это помогает оттянуть момент с хрустом перегрызанного горла. Под лопатками становилось липко от стекающей на кровать крови и обильного пота. Воздух обжигал беззащитное в своей небрежной вскрытости почти до скелета тело. Чужие бёдра в крапинку дрогнули навстречу, очередной глубокий, почти бесконтрольный укус разбился о громкий стон. —Шачи… Косатка с какой-то нежностью стянул фрагмент кожного покрова с левого предплечья, смакуя на зубах пряный привкус. От гортани до кишечника разливалось расслабляющее тепло, очаги безумного голода стихали, позволяя прочувствовать иные потребности. Чужая мягкая рука на члене словно тоже дарила нечто “вкусное”, в животе затягивались обжигающие узлы. Клык нащупал выше, к шее, тонкое и горячее, зрение расплывалось бесформенными пятнами, оставляя единственным индикатором обострённого сознания нечто сочное и хрупкое во рту. Шачи вздрогнул и вжался в партнёра, клацнув зубами. Яркая кровь брызнула сильнее, смешиваясь с каплями спермы. Пена как чугуном приложила настолько резкая и насквозь пронизывающая боль, он одёрнул испачканную руку, ей же за волосы отстраняя от себя шокированно сытое лицо косатки и прижимая пальцы к фатальному следу от поцелуя. От подобного сочетания жидкостей на собственных грудных перьях к горлу подкатывал ком. Лицо теряло цвет. —Спокойной… — веки опустились, как железный занавес, сохраняя зрению раскрасневшееся и перепуганное лицо Шачи. Капитан их убьёт прямо на этих безнадёжно вымоченных в кровище простынях и одеяле. Воскресит и убьёт. А Шачи просто убьёт. Природную пищевую цепь как всегда завершит сраный человек.