Дар или проклятье? Часть 2. Проклятье, которое могло стать даром

Амалия вскинула голову, встречая мой взгляд. В её собственных, цвета насыщенной зелени леса, мелькнули надежда и воодушевление. Она тоже скучала по мне. Но она наказывала себя за свои ошибки, не позволяя признаться в этом. — Эрагон, — прошептала она, закрывая рот ладонью. Её глаза стремительно наполнялись слезами, словно Амалия только сейчас позволила себе выпустить давно запертые чувства. Совершенно неожиданно для меня она сползла со стула на пол, к моим ногам. — Прости меня. Эти два слова были наполнены такой грустью и искренним сожалением, что я не смог сдержать удивлённого вздоха. Я опустился вслед за ней, уравнивая нас, прижал её дрожащее тело к своей груди, позволяя высвободить все накопившиеся чувства в слезах. Она плакала долго и горько, закрывая лицо ладонями, будто стыдясь своей слабости, своей откровенности передо мной, но замок уже был сорван, и она не могла остановить этот поток. Я гладил её плечо, прижимался губами к виску, ощущая её жар, чувствуя каждое содрогание и всхлипывание. Едва успокоившись она снова начала сбивчивым шёпотом просить прощения, но я прервал её. Эмоционально, сентиментально, по-глупому романтично — поцеловал, обхватив лицо ладонями. Её щеки были мокрыми и холодными от слёз, сухие губы слегка подрагивали, но я прижал Амалию ближе к себе, чуть наклонил голову, проник языком в её рот. Она шевельнулась, отвечая на мои ласки. Помимо тоски и боли, она удерживала в себе страсть и желание, которые наконец обрели свободу, заставляя её обнять меня за плечи, уверенно прижимаясь к моему телу, позволяя мне коснуться её бёдер, подхватить её, едва не усаживая на меня, из-за чего мы чуть не упали на пол, но обоим было плевать на это. Мы целовались так жадно, словно могли умереть завтра, расстаться вновь, теперь уже навсегда, но я ни за что бы этого не допустил, как и то, чтобы она жалела о том, что могло произойти дальше. Я буквально отодвинул Амалию от себя, чувствуя, что только мне под силу остановить это. Она часто дышала, волосы слегка растрепались, глаза блестели, но не от слёз, а румянец делал такой очаровательной, что мне хотелось вновь прижаться к припухшим губам своими, но мы слишком разгорячились. Подтверждая мои слова, Амалия спохватилась и отстранилась от меня, прерывая зрительный контакт и отодвигаясь к стене. Ну вот, теперь она корила себя ещё и за это. — Я прервал тебя, чтобы ты не пожелала потом об этом. Она дёрнулась, как от удара. Возможно, она посчитала, что я думал о ней, как о легкомысленной и наивной девушке, но это было не так. Её эмоции брали над ней верх до сих пор, и я не хотел стать причиной новых душевных терзаний. В особенности после того, что с ней случилось в моё отсутствие. — Перестань издеваться над собой, я прошу тебя. Мне больно это видеть. Больно, осознавать, что я не могу облегчить это. — Я была такой идиоткой, — она покачала головой, упрекая саму себя. — Все совершают ошибки. Я тоже ошибался. И это стоило мне жизни. — Но ты вернулся. — А ты сидишь тут со мной. Я вдруг вспомнил, что до сих пор сидел на полу и поспешил подняться, неловко закашлявшись, а после протянул руку Амалии. Положение оказалось не самым удачным — для меня. Последствие нашей близости было практически на уровне её глаз. Они слегка распахнулись, а потом она увела взгляд в сторону, но всё уже ухватилась за мою ладонь, поднимаясь. Амалия почти сразу отпустила меня, обнимая себя руками. — Я мужчина, я не в силах контролировать это, — я усмехнулся, наблюдая за её смущением. — Тогда почему ты остановился? — В её словах промелькнуло нечто похожее на вызов и… осуждение? Это было последствием связи с Торендо? Меня это укололо. Захотелось переубедить её, доказать обратное, но я был не тем юнцом, чтобы ввязываться в глупые споры. — Я остановлюсь и в следующий раз. Я буду это делать до тех пор, пока ты не позволишь себе свободно довериться мне. Пока ты не будешь готова. Пока ты не поймёшь, что не будешь жалеть об этом потом. Недоверие в её взгляде было мучительно оскорбительным. Ширинка болезненно давила на мой пах, грубо подтверждая мои собственные слова. Я желал Амалию. Действительно желал. И долгое воздержание не способствовало самоконтролю. — Я готова, — она подняла на меня взгляд, полный уверенности, но я покачал головой. — Ты торопишься. — Я была готова уже очень давно, но твои слова, твои действия окончательно убедили меня в правильности этого решения. Мне что, нужно просить тебя? Я понимал, почему она вела себя так сейчас. Жажда близости мужчины, которую она едва распробовала и желала почувствовать вновь, её безоговорочное доверие ко мне, потребность не столько физическая, сколько эмоциональная, она бросалась в крайности, не видя смысла будущего, не думая о последствиях, потому что худшее уже произошло; пройдя через страшное, она хотела переступить через это, доказать самой себе, что способна справиться с этим. Амалия не умела по-другому. Пока ещё. И я был в силах не просто это исправить, а показать, что такое быть по-настоящему любимой и желанной, и не дать страхам и смятениям утянуть её на дно. Амалия распалялась, подкрепляемая возбуждением. Моё собственное же не желало отступать, вызывая жар во всём теле. Я чувствовал, как участилось моё сердцебиение, как сжимался комок внизу живота, как я выдохнул, когда Амалия коснулась моего плеча. Она прижалась ко мне всем телом, словно намеренно, позволяя ощутить мягкость её груди. — Что же ты делаешь? — Сказал я сквозь зубы. — Ты сейчас добьёшься совсем не того, чего желаешь, а я не смогу отмыться от этого унижения. — Если ты хочешь, чтобы я ушла — я уйду. — Манипулируешь? Мной? — Такая наглость немного отрезвила меня, её взгляд стал совсем игривым. Похоже ей нравилось ощущать мою уязвимость, но не сходивший румянец давал знать о том, что она не была готова совсем перегибать палку, она не стала бы так поступать со мной, понимая, как это грубо и низко. Мой тон осёк её, и она отошла от меня, поджимая губы. Я мучал не только себя, но и её тоже. Одной только Амалии известно, как долго она была меня в меня влюблена, как сильно мечтала обо мне, как представляла себе этот момент, планируя всё до мелочей, включая слова о своей готовности. Её влюблённость в меня укреплялась все эти годы, пока меня не было, и утяжелялась от совершённой ошибки, а теперь она могла претворить свои мечты в явь, но я шёл не по её сценарию, и это расстраивало её. — Я перенесу нас в лес. И мы останемся там до самого рассвета. Никто не сможет помешать нам. Никто не услышит нас. — И я хотел разделить её желания. Хотел, чтобы она знала об этом. Знала о том, что тоже желанна. Я уже позволил ей прикоснуться к моему сердцу. Теперь я твёрдо был уверен пройти этот неясный и витиеватый путь вместе с ней. Я больше не Главный Советник, я больше не слышал Шепфа, я мог умереть в любой момент. Но ещё я мог позволить себе вспомнить о том, каково было любить и быть любимым. — Только если ты скажешь ещё раз, что готова и хочешь этого. Амалия замешкалась лишь на секунду: — Я готова, Эрагон. Я готова провести с тобой каждую ночь из всех, что нам осталось. Мой разум хотел подискутировать об их численности и наших физических возможностях, но мои руки уже прижали её тело к моему. Я обнял её за талию, плавно опрокидывая Амалию на поверхность, сменившуюся мягкой травой. Перенос сразу двоих отнял у меня не много сил, но достаточно, чтобы ослабить моё слишком твёрдое возбуждение, предоставляя нам больше времени. Раздеть Амалию было нетрудно, но когда очередь дошла до меня, она не сдержалась и зашипела: — Зачем тебе столько одежды, ты что, мёрзнешь? Её нетерпеливое замечание позабавило меня настолько, что я едва не расхохотался, чего не делал уже очень-очень давно. — Потерпи ещё чуть-чуть, — ответил я, помогая ей. Когда одежда больше не сковывала меня, я опрокинул Амалию на спину, чтобы оставить в покое её губы. Я целовал её шею, оглаживая бёдра, оставил поцелуй на впадинке между ключицами и поймал губами затвердевший сосок, посасывая нежную кожу. Бледная, она словно светилась в темноте, и я целовал её осторожно, чтобы не оставить отметин, но вздохи и нежная мягкая грудь завораживали меня слишком сильно. Амалия положила ладонь на мой затылок, позволяя мне задержаться на этой части её тела ещё на некоторое время. Я опустился ниже, проходя по слегка выпирающим рёбрам, оставил поцелуй у выпирающей косточки, у основания бедра, чувствуя под пальцами окрепшие мышцы — она действительно упорно тренировалась всё это время, — опустился к нежной коже на внутренней стороне бедра. Первый громкий стон сорвался с её губ, когда я поцеловал Амалию между ног. Провёл языком по влажным нежным складкам, задерживаясь на чувствительной точке. Амалия вздрогнула, выгибаясь в пояснице под моими ласками. Мне нравились её стоны, нравилась реакция её тела, нравилось чувствовать её вкус на языке, и я застонал, заставляя её ощутить нежную вибрацию моего голоса на самом чувствительном месте. Амалия вскрикнула, содрогаясь всем телом, задыхаясь от наслаждения в моих руках, заставляя меня почувствовать себя удовлетворённым, но всё ещё недостаточно. Я поднялся, садясь на колени между её ног, коснулся двумя пальцами там, где только что были мои губы, слегка надавил, ведя ими ниже и плавно ввёл их, вызывая вздох у Амалии. Большим пальцем я надавил на клитор, согнув свободные два пальца, чтобы не мешали, и начал плавные движения, но Амалия схватила меня за запястье останавливая. — Ты ждёшь уже очень долго, — её голос был слегка охрипшим от возбуждения и смущения. — Я готова, ты можешь продолжать. В моей груди разлилось уже позабытое тепло, когда она вот так доверилась мне, беспокоясь о моём самочувствии и заверяя в том, что всё в порядке. Я готов был терпеть, лишь бы подарить ей всю нежность, на которую был способен, но она была права — моё возбуждение было настолько сильным, что становилось болезненным, тело требовало разрядки. Я подхватил Амалию под коленями, притянул ближе к себе, взял свой член в руку, направляя его, и плавно вошёл, не сдерживая стон от давно не испытываемых ощущений. Я двигался в ней плавно, не увеличивая темп, давая привыкнуть ко мне, к ощущению наполненности, её пальцы сжимали моё предплечье, и когда хватка немного ослабла, я толкнулся сильнее, увеличивая амплитуду, простонав практически одновременно с Амалией. Она свела лодыжки за моей поясницей, немного меняя угол проникновения, а руки свела за моей шеей, целуя меня, я опёрся обеими ладонями на землю, начиная двигаться быстрее. Её тихие вздохи, разгорячённая кожа, опухшие от поцелуев губы, жар и нехватка кислорода, страсть, заставляющая продолжать, находясь на пределе, предвкушая удовольствие, ни с чем не сравнимое от того, что обоюдное. Весь мой мир сейчас заключался в этой девушке, с которой судьба свела меня тогда, когда я решил, что совсем очерствел и отдалился, а теперь я ловил каждый её вздох, каждое движение, чтобы запомнить, что именно ей нравилось больше. Я вышел из неё, изливаясь на траву, пока она целовала мой лоб и виски, заправляя мешающие волосы за уши. Я млел от её прикосновений, позволяя покрывать поцелуями моё лицо. Потом приподнял её, передвигая чуть в сторону и отстранился, но лишь для того, чтобы постелить свой плащ и уложить Амалию на него. Расслабленная и уставшая она задремала едва я подложил под её голову свою рубашку. Когда позже я накинул на неё свой пиджак, укрывая от прохладного рассветного ветра, Амалия улыбнулась сквозь сон. Я придвинулся ближе к ней и коснулся губами неприкрытого участка кожи. Как бы это ни было опрометчиво, опасно и болезненно, я не мог причинить ей ещё больше боли своими, теперь уже бесполезными и никому ненужными, принципами. Шепфа, мы ведь и правда могли бы и не дожить до завтра, так почему должны были терзать друг друга, когда могли использовать последние наши дни ради этой крупицы счастья? Я вздохнул и прикрыл глаза, прислушиваясь к её размеренному дыханию. Пережила бы она мою смерть во второй раз? Не будет ли это более жестоко, чем прекратить всё сейчас? — Ты можешь расслабиться хоть на немного? — Спросила вдруг Амалия, немного озадачив меня. — О чём ты? — Ты так напряжённо о чём-то думаешь, что даже воздух вокруг нас стал гуще. «Нас». — Не помню, чтобы ты умела так тонко прощупывать энергию. — Дело не совсем в этом. Просто я слишком хорошо знаю твою. — Она улыбнулась одними уголками губ, ещё совсем сонная. — Ты права, но я всё равно не смогу расслабиться сейчас. — О, нет, я не хочу об этом слышать ещё хотя бы час. Сейчас ты начнёшь говорить, что ты может быть умрёшь, как и все мы, но я скажу вот что: я оплакивала твоё мёртвое тело даже не смея подумать о том, что когда-нибудь увижу тебя снова, и даже если мы оба умрём, я не хочу тратить наше время на стратегии боя. Я улыбнулся её напору. Она так осмелела с момента нашей встречи. — Верно, но я думал не о стратегии. — Ответил я и прижался к её плечу щекой, наслаждаясь прикосновениями к Амалии. — О чём же тогда? — Это не важно. Важно, что мы наконец позволили себе открыться друг другу. — Почему это звучит так, будто ты прощаешься? — Ты сказала, что ничего не хочешь слышать о том, что мы можем умереть. И нам нужно возвращаться. Но возвращаться не хотелось. Небо светлело, ночь уступала свою очередь рассвету, намекая на то, что время беспощадно уходило. Наше время. — Расскажи мне о том, что так терзает тебя. — Я сам не до конца понимал, почему решил залезть к ней в душу вот так сразу, но мне хотелось стать ближе к ней, хотелось дать понять, что я готов был её выслушать, поддержать и простить. — Ты уверен, что хочешь это слышать? — Наконец переборов себя ответила Амалия. — Милая, я не держу на тебя зла или обиды, не бойся быть откровенной со мной. — Я не боюсь откровений, но мне не кажется это уместным. — Потому я и спрашиваю. Я чувствую, как это терзает тебя, как ты терзаешь себя. Ты ведь не знаешь, что я думаю, а я не знаю всей истории, чтобы делать выводы. — Я продолжал поглаживать её плечо кончиками пальцев одновременно расслабляя и не разрывая физический контакт. — Я должна была выгнать его тогда. Не стоило даже слушать. — Заговорила Амалия ровным голосом, сделав огромное усилие над собой, и я положил всю ладонь на её плечо, слегка сжав. — Только потом я поняла, как бесстыдно он мной манипулировал, давил на мои чувства к тебе. А я... А я хотела забыться. Я должна была отпустить тебя тогда, но совершила огромную ошибку. Я не видел её лица, но слышал, как дрожал голос от сдерживаемых слёз, весь напор закончился на середине фразы, выдавая как тяжело ей вспоминать об этом всём. — Это нормально — хотеть быть счастливой, никто не может судить тебя за это. — Мне плевать на него. Я убила ни в чём не повинного ребёнка, — Амалия повернулась ко мне, обжигая взглядом, полным злости и отвращения. К самой себе. — Тише, — я притянул её к себе, успокаивая, и она уткнулась лицом в мою шею. Потерять ребёнка — это невыносимо больно, но я не мог до конца прочувствовать эту боль, потому что никогда не был отцом. — Я должна тебе сказать, — она отстранилась от меня, вытирая лицо ладонями. — Ты ничего никому не должна. — Нет, послушай меня. Я не могла родить его, не могла позволить этому случиться. — Тебя никто не осудит за это. — Он меня изнасиловал. Эти слова ударили меня подобно хлысту. На долю секунды стало тяжело дышать, пелена гнева застилала мои глаза, вытряхивая из самообладания. Нужно было на что-то переключить внимание, и я приподнялся на локте. Амалия вздрогнула, вероятно, подумав, что я хотел уйти, но я ни за что не оставил бы её с этим. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. — Я не могла, Эрагон. Не так должны появляться дети, — сказала она совсем потерянно и тихо. Я глубоко вдохнул, принимая сидячее положение. Вот что скрывалось за странным взглядом Торендо, когда он заговорил об Амалии, вот почему он не сказал об этом — он не справился бы со мной после этого. Амалия тоже села и осторожно коснулась моего плеча. Она боялась. Боялась меня, боялась моей реакции. И как мне не чувствовать себя виноватым за то, что я оставил её одну с незакрывшимися чувствами ко мне? — Мне очень жаль, Амалия. Действительно жаль. — Я ненавидел эту фразу. Ненавидел себя. Какие-то слова не излечат годы её терзаний, страха и боли. — Я думала, ты скажешь, что это моё прошлое и я должна его принять. — Скажу. Но это не отменяет того, что мне жаль. Я почувствовал, как её грудь коснулась моей спины, когда она обняла меня сзади. — Тебе нелегко пришлось, и я горжусь тем, что ты выстояла и справилась с этим. Мой тон казался слишком сухим, но Амалия поняла. Поняла, что внутри меня горел гнев такой силы, что даже она не смогла бы его сдержать. — На самом деле это выглядело жалко. Я радовалась как ребёнок, когда смогла сжечь дневник. — Ты сожгла свой дневник? — Я повернул голову, но смог увидеть только её кисть, сжимавшую моё плечо и длинные каштановые волосы, смешавшиеся с моими. «Если бы у нас был ребёнок, на кого он был бы похож?» Глупая, глупая мысль. Я обещал себе, что не стану отцом, я не могу заставить пройти через это Амалию ещё раз. А если я всё же умру, а она нет? Это было бы слишком эгоистично и сентиментально, пусть решать и не только мне. Я и так позволил себе слишком много. — Он стал не нужен. — Но зачем так радикально? — Я протянул руку, пытаясь поймать прядку её волос. — Тебе бы не понравилось то, что было внутри. Моя рука остановилась так и не достигнув цели. Перед глазами возник образ Торендо. Он захлёбывался в своей крови и молил о пощаде. Но такая смерть была бы слишком лёгкой для него. — Стоило не слушать тебя, и поубивать их всех тогда. — Я была удивлена, что ты послушал меня. — Ты стояла передо мной на коленях, Амалия, — я развернулся к ней всем корпусом, чтобы наконец увидеть её лицо. — И стою сейчас. К тому же, совершенно голая, — она наклонила голову лукаво улыбаясь. — И правда, — я притянул её к себе для короткого поцелуя. — А теперь и правда пора возвращаться. — Несколько минут роли не сыграют, — она прижалась ко мне, параллельно толкая меня на спину. — Несколько минут? — Оскорблённо спросил я. — Не в этом смысле, — смеясь, она нависла надо мной и коснулась своими губами моих, вовлекая их в глубокий поцелуй.