Морозный алый

Гермиона покинула Нотт-мэнор глубокой ночью, задолго до того, как небо над лесом начинает сереть, обещая рассвет.  Она не стала дожидаться, пока эльфы разожгут камины или кто-нибудь из проснувшихся обитателей дома встретится ей в коридоре, — просто накинула мантию прямо поверх ночной сорочки, сунула за пазуху палочку и прихватила с прикроватного столика раскрытый томик книги Снейпа. Сегодня ей нужно было место, где земля дышит старой магией и где её собственная душа могла бы отделить себя от того, что паразитировало внутри. На улице стояла безлунная ночь, но снег, укрывший землю толстым слоем, странным образом собирал и усиливал даже скудный звёздный свет, отчего всё вокруг казалось залитым холодным, призрачным сиянием. Она не пошла по натоптанной тропе, вместо этого сразу от ворот шагнула в чащу, где деревья росли дико, врассыпную, наступая друг на друга стволами. Ветви старых сосен и елей сплетались над головой в сплошной шатёр, почти не пропускающий света, и чем дальше она углублялась, тем гуще становилась тьма, разбавленная лишь бледными пятнами снега.  Она шла долго, и постепенно холод пробирался под мантию, заставляя кожу неметь, а дыхание вырываться густыми белыми клубами, которые тут же таяли в воздухе. Стволы становились всё толще и корявее, ветви нависали так низко, что местами приходилось пригибаться почти до земли, чтобы не задеть их лицом. Свет сюда почти не проникал, и всё вокруг тонуло в густом серо-синем сумраке, где очертания предметов теряли чёткость, а собственное воображение начинало рисовать в тенях угрозы, которых, возможно, и не было. Она вышла на поляну, когда ноги уже почти занемели и перестали чувствовать холод. Это было идеально круглое пространство. Со всех сторон его обступали исполинские ели, росшие так плотно, что их ветви смыкались над головой сплошным куполом, оставляя лишь небольшой просвет в центре, сквозь который сочился тусклый, разбавленный звёздами свет. В самом центре этого места лежал плоский камень, тёплый на ощупь вопреки декабрьскому морозу, будто он впитал летнее солнце. Грейнджер опустилась на валун, скрестила ноги, положила раскрытую книгу рядом, так, чтобы видеть строки, и закрыла глаза, позволяя тишине и силе этого места медленно заполнить её сознание. Она начала дыхательную технику, которую отыскала в старом манускрипте библиотеки Нотта, — медленный вдох через нос, долгая задержка, выдох такой же долгий и ровный, и с каждым циклом она удлиняла паузу между ударами сердца. Она представляла, как воздух проходит сквозь неё, очищает, вымывает всё чужеродное, но под рёбрами, чуть левее солнечного сплетения, пульсировал плотный и горячий сгусток… Крестраж дышал в унисон с ней и в то же время отдельно, и его дыхание было ровнее и спокойнее, чем её собственное, словно он чувствовал себя хозяином положения. Она мысленно протянула к нему тонкую, звенящую нить сознания. И он отозвался немедленно, будто только этого и ждал. Сначала это была просто вибрация, пробежавшая по позвоночнику до самого основания черепа и заставившая мышцы спины сжаться в инстинктивном спазме.  — Я хочу говорить с тобой, — произнесла она вслух. — Ты слышишь меня? Тишина затянулась на несколько долгих секунд, а потом внутри, где-то в основании черепа, разлилось ледяное покалывание, и она услышала его костями, суставами, кровью, бегущей по венам. Я всегда слышу тебя. Я вижу твои страхи, твою боль, твою ненависть. Они питают меня и делают сильнее день ото дня. Голос был тихим, вкрадчивым и абсолютно бесцветным, лишённым всякой эмоции. — Я построю барьер, — прошептала Гермиона, и пальцы её рук сами собой впились в шершавый край камня, ища опору в физическом мире. — Я отделю тебя от себя, запечатаю так, что ты не сможешь больше влиять ни на одно моё решение. Она ощутила спазм где-то в животе. Ты уже пыталась. Вспомни прошлую ночь: когда Малфой спал рядом, утомлённый твоими ласками, ты выстроила стену, прекрасную, сложную стену, и она рухнула через час, рассыпавшись от первого же моего прикосновения. Ты не способна удерживать меня, потому что ты слаба. Ты всегда была слабой. Твой ум — вот твоя сила, но сердце твоё гнилое, и я живу именно в нём. Грейнджер стиснула зубы так, что желваки заходили под кожей. Слова били точно в цель, потому что он знал её лучше, чем она сама себя знала. Он питался её сомнениями, её виной, её тайными, запрятанными в самый дальний угол страхами, и каждое воспоминание, даже самое светлое, он умел выворачивать наизнанку, превращая в орудие пытки. — Я не слаба. Не слаба? Ты убила Поттера. Ты смотрела, как гаснет свет в его глазах, и не смогла остановить этого — более того, ты сама была орудием. Ты носишь на левой руке метку Пожирателя, и она горит по ночам, напоминая, кому ты принадлежишь. Ты спишь с Малфоем и называешь это любовью, но на самом деле ты просто заполняешь пустоту внутри себя теплом чужого тела, потому что боишься остаться одна. Я вижу всё. Каждую твою мысль, каждую твою ложь самой себе. Ты не обманешь меня. Она сдавленно закричала сквозь стиснутые зубы и тут же начала строить барьер, не откладывая больше ни на секунду. Мысленно она возводила стену вокруг крестража, слой за слоем уплотняя магию и вплетая в неё собственные воспоминания о свете: о первых снегопадах в Хогвартсе, когда они с Гарри и Роном бегали по двору, хохоча и бросаясь снежками; о смехе Гарри, таком заразительном, что весь Большой зал оборачивался; о книгах, которые пахли старым пергаментом и обещали знание, способное изменить мир. Она запечатывала его, сжимала, выдавливала из себя, как гной из глубокой, незаживающей раны. Крестраж ощутимо сопротивлялся. Он бился о возводимые стены, и от его ударов по ним расходилась паутина трещин, грозящих обрушить всю конструкцию. Гермиона вкладывала больше силы, больше боли, больше отчаяния, и стена росла, уплотнялась, накрывала его слой за слоем, пока наконец внутри, в том пространстве, которое она считала собой, не воцарилась оглушительная тишина. Она открыла глаза и судорожно выдохнула, чувствуя, как пот катится по вискам, несмотря на мороз. Вокруг по-прежнему стоял полумрак, деревья не шевелились, и мир казался застывшим. Она ощутила это как победу. По лицу сама собой расползлась слабая, неуверенная улыбка. — Получилось, — прошептала она в пространство, ещё не веря себе до конца. — У меня получилось. Я смогла. Однако она знала, что этот барьер не был идеальным. Он оставался временным убежищем, не более того, и любая ошибка — любое сильное чувство, любой всплеск тёмной магии — могла разрушить его так же легко, как ветер разрушает карточный домик. Теперь ей предстояло научиться контролировать себя, не давать гневу, страху или боли взять верх. И это была задача едва ли не более сложная, чем само строительство барьера. Именно в этот момент, когда она ещё сидела на камне, переводя дыхание и пытаясь свыкнуться с новым, хрупким ощущением свободы, ветви за её спиной резко хрустнули. Гермиона обернулась, сердце пропустило удар, а рука сама собой метнулась к палочке, лежавшей на книге. Из полумрака, из просвета между двумя скрюченными елями, медленно выступала фигура. Огромная, выше человека, с длинными, неестественно вытянутыми передними лапами и сутулой спиной, покрытой грубой серой шерстью, местами свалявшейся в колтуны.  Это был оборотень. Она узнала его сразу, по неестественно вывернутым суставам задних ног, по волчьей морде, по глазам, горевшим голодным янтарным огнём. Он не был обращённым в полнолуние человеком, нет, в нём чувствовалась древняя, дикая магия, делавшая его постоянным обитателем этих лесов, который никогда не возвращался в человеческую форму.  Он не рычал. Просто стоял и смотрел на неё, чуть наклонив голову, будто еще не решил, стоит ли тратить силы на нападение, или добыча слишком жалка. Гермиона замерла, палочка была в руке, но она не поднимала её, боясь спровоцировать зверя. «…Отказ от тёмной магии должен быть абсолютным: даже один-единственный раз, даже в самом крайнем отчаянии, и барьер рухнет, выпустив крестраж на свободу с удвоенной силой…» Оборотень сделал шаг вперёд, и лапа его почти бесшумно утонула во мху. Потом ещё один. Он приближался медленно, и янтарные глаза не отрывались от неё ни на мгновение, гипнотизируя и подавляя волю. Гермиона чувствовала, как барьер внутри неё начинает вибрировать. Она сжала палочку крепче, вгоняя ногти в ладонь, и попыталась говорить ровно: — Уходи. Я не причиню тебе вреда, если ты уйдёшь. В ответ оборотень медленно оскалился, обнажая ряды желтоватых клыков, каждый длиной с её палец. Он пригнул голову к земле, и в его груди зародился низкий рык, от которого завибрировал воздух. Мышцы на его плечах напряглись, шерсть встала дыбом, и Гермиона поняла, что он готовится к прыжку, и времени на раздумья у неё не осталось. Она попыталась успокоить дыхание, найти светлую нить, которая помогла ей построить барьер. Отчаянно, лихорадочно она вызвала в памяти запах библиотечных книг, смех Тео, голос Драко, тепло его рук — всё, что удерживало её на плаву, всё, что было противоположностью тьме. Но инстинкт, многомесячная, выжженная в подкорке привычка выживать любой ценой, сработал быстрее рассудка. Оборотень прыгнул, и его тень накрыла её. Рука взметнулась сама собой. С кончика палочки сорвалось проклятие с мертвенным синим отливом, которое ударило оборотня в грудь. Тот страшно взвыл, кувыркнулся в воздухе и рухнул в нескольких метрах от неё, судорожно дёргая конечностями. Его когти вспарывали мёрзлую землю, оставляя глубокие борозды, а из пасти вместе с хрипом выплёскивалась тёмная, почти чёрная кровь, смешанная с пеной. Грейнджер застыла, не в силах отвести взгляда. Она видела, как агония разрывает тело оборотня, как его янтарные глаза то загораются болью, то гаснут, как он пытается подняться и не может, как снег вокруг него пропитывается кровью, становясь рыхлым и алым. Она, возможно, хотела прекратить его страдания — наложить усыпляющее, сделать хоть что-то, — но её рука не слушалась, будто приросла к палочке. Прошло не больше минуты, прежде чем тело оборотня обмякло, лапы вытянулись, а из горла вырвался последний вздох. И в тот же миг барьер рухнул. Она не услышала треска или звона, только почувствовала, как внутри что-то оборвалось, лопнуло, словно перетянутая струна, и крестраж вырвался из своей клетки. Его присутствие растеклось по венам с быстротой яда, заполнило собой каждую клетку, и голос его зазвучал в голове громче, чем когда-либо прежде, заглушая её собственные мысли. Ты сорвалась. Ты всегда срываешься. Ты не умеешь контролировать себя. Ты — чудовище, порождённое войной, и ты никогда не станешь другой. Ты можешь сколько угодно строить стены и мнить себя святой, но в решительный миг ты всегда выбираешь убийство. Прими это наконец и перестань сопротивляться. Она закричала. На этот раз в полный голос, срывая связки, выпуская наружу всё, что копилось месяцами. Боль от смерти Гарри, ужас перед Волан-де-Мортом, унизительное бессилие перед меткой, ярость на себя, на крестраж, на этот порочный круг поражения. Она вскочила на ноги, сжимая палочку до хруста, и ударила по ближайшей ели. Тёмная молния, сорвавшаяся с острия, расколола вековой ствол от корня до кроны, и дерево разлетелось в щепки с оглушительным треском. Она била снова и снова, каждое заклинание было сильнее, разрушительнее предыдущего: снег взметался фонтанами, земля вздыбливалась, камни крошились в пыль, мох горел синим пламенем. Она крушила лес вокруг себя, как одержимая. В каждом ударе была её душа, разорванная на куски и выставленная на поругание. — Я не могу! Я не могу это контролировать! Я убиваю всё, к чему прикасаюсь! Я не хочу быть этим! Я не хочу! Когда силы иссякли, Грейнджер упала на колени прямо в центр воронки, которую сама же и создала. Вокруг лежали обломки деревьев, перевёрнутые корни, куски вывороченной земли, дымящиеся от тёмной магии. — Ты победил. Ты победил. Я сдаюсь. Она не знала, сколько просидела так. Свет в просвете над головой почти погас, и поляна погрузилась в густые синие сумерки, предвещавшие либо новый снегопад, либо приближение рассвета. Крупные, редкие хлопья начали падать с неба, ложась на её плечи, на окровавленную землю и на тело оборотня, медленно превращавшееся в сугроб. Гермиона сидела неподвижно, и только дрожь пробивала её тело. Когда она наконец поднялась, ноги почти не слушались, а перед глазами плыли тёмные пятна. Она побрела обратно, спотыкаясь о корни. Она вошла в холл Нотт-мэнора, когда за высокими окнами всё ещё стояла ночь, но в воздухе уже появилось предчувствие рассвета. Руки её были исцарапаны, мантия пропиталась кровью и землёй, лицо казалось белее снега, а в волосах запутались сухие еловые иглы.  Паркинсон сидела на нижней ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж, одетая в тёплый халат поверх пижамы, с кружкой давно остывшего чая в ладони. Она явно провела так не один час, всматриваясь в дверь, и когда Гермиона переступила порог, Пэнси резко поднялась, поставила кружку прямо на ступеньку и в три шага оказалась перед ней. На мгновение в её глазах блеснул страх. Но это выражение исчезло так же быстро, как появилось, сменившись собранностью. Брюнетка оглядела её с ног до головы, оценивая масштаб катастрофы, и вдохнула носом воздух. — Ты выглядишь как после похорон, — голос её прозвучал достаточно тихо, чтобы не разбудить остальных обитателей дома. — И пахнешь не лучше. Где ты была? Гермиона попыталась пройти мимо, не отвечая, но Пэнси схватила её за плечи, заставляя остановиться. — Я догадываюсь, где ты была. Я видела, как ты уходила, и видела книгу, которую ты спрятала под мантию. Ты пошла в лес испытывать тот метод, о котором говорила. Тот, что требует отказа от тёмной магии. И по тому, в каком состоянии ты вернулась, я могу предположить, чем всё закончилось. Но я хочу услышать это от тебя. Гермиона подняла на неё взгляд и ответила так тихо, что Паркинсон пришлось наклониться ближе: — Я убила оборотня и разрушила поляну. Барьер продержался десять минут. Пэнси не отвела взгляда и не отпустила её плеч. Её лицо оставалось строгим, но в складке у губ и в том, как подрагивали её ресницы, читалось разочарование. — Ты пыталась избавиться от крестража одна, ночью. В лесу, полном тварей, о которых мы с Тео предупреждали тебя. Без подготовки, без предупреждения, без единого человека рядом, который мог бы прикрыть тебя или хотя бы вовремя остановить. Ты действительно думала, что придёшь в лес, красиво помедитируешь и перекроешь ту часть себя, которая уже стала твоей второй натурой? Ты идиотка, Грейнджер. Умнейшая ведьма поколения и круглая, безнадёжная идиотка. — А что мне было делать? — голос Гермионы сорвался на сдавленный крик, резко контрастирующий с тишиной спящего дома. — Сидеть и ждать, пока он сожрёт меня изнутри? Вы все твердите: «Мы найдём способ», «Ты справишься», «Ты сильная», но я каждый день просыпаюсь и первое, что чувствую, — это его присутствие под сердцем, и с каждым днём он становится сильнее. Я убила Гарри, Пэнси. Это не было ошибкой или случайностью, я стояла перед ним и смотрела, как он умирает, и тогда крестраж управлял мной полностью. Я боюсь, что в следующий раз я убью кого-то из вас. Тебя, или Драко, или Тео. Я не могу рисковать, понимаешь? Вот оно, то самое признание, ради которого Пэнси, видимо, и ждала её здесь столько часов. Услышав его, она подалась вперёд, взяла лицо Гермионы в свои ладони и заставила её смотреть прямо в глаза, не отворачиваясь. — Послушай меня, — голос её утратил резкость, став ниже и глубже. — Ты убила Гарри, потому что он ждал от тебя этого. Я не знаю всех подробностей, но ты рассказывала достаточно, чтобы я поняла: он догадывался, что ты носишь крестраж, и он желал, чтобы именно ты остановила его, если мы дойдем до пика. Ты неосознанно выполнила его волю, Грейнджер. Ты сделала это, потому что любила его, а не потому что была марионеткой. Гермиона попыталась вырваться, но Паркинсон держала крепко, не давая отвести взгляд. — Тёмная магия, которую ты использовала сегодня ночью и которую используешь каждый раз, когда твоей жизни угрожает опасность, — это часть тебя, и она никуда не денется. Она вросла в тебя, потому что война вынудила тебя выживать любой ценой. Но это не всё, что ты есть. Ты — Гермиона Грейнджер, магглорождённая, которая вытащила меч Гриффиндора. Ты выдержала пытки Лорда и не выдала нас. Ты знаешь, почему это произошло? Не потому, что ты чудовище, а потому, что ты сильная. Но сила, Гермиона, в том, чтобы каждый раз, упав, подниматься и идти дальше. И не сдаваться. Грейнджер зажмурилась, и слёзы, которые она сдерживала всю ночь, прорвались наружу, оставляя мокрые дорожки на грязи, покрывавшей её лицо. Она сжала кулаки, и плечи её затряслись. — Я не знаю, как подниматься, — прошептала она. — Я так устала, Пэнси. Так устала, что кажется, легче просто перестать бороться и позволить ему поглотить меня. Пэнси медленно отпустила её лицо, но лишь для того, чтобы неуклюже прижать её к себе. — Тогда не поднимайся прямо сейчас, — сказала Паркинсон тихо, и Гермиона почувствовала, как её дыхание щекочет висок. — Отдохни. Поплачь, если хочешь. Разбей что-нибудь, если станет легче. Но не уходи больше одна в лес посреди ночи и не пытайся решить всё за один день. Ты не сможешь победить крестраж, пока не научишься принимать себя — всю себя, включая то, что ты сделала, и то, что ты считаешь непростительным. Ты должна перестать убегать от своего прошлого и начать жить с ним, идти рядом с ним, пока оно не перестанет душить тебя. Я не знаю, сколько времени это займёт. — А если не станет легче? — голос Грейнджер был едва слышен, приглушённый тканью халата Пэнси. — Если я так и буду просыпаться каждый день с ним внутри и каждый день бояться, что причиню боль кому-то из вас? — Станет. Я не обещаю тебе чудес. Я не скажу, что ты проснёшься завтра и почувствуешь себя свободной. Но я обещаю, что буду рядом — сегодня, завтра и столько, сколько понадобится. Мы все будем рядом. Нотт опять отыщет какую-нибудь древнюю рукопись в своей библиотеке и будет сидеть над ней ночами. А я, так уж и быть, прослежу, чтобы ты не наделала новых глупостей. И если ты снова сорвёшься — а ты сорвёшься, мы обе это знаем, — мы будем там, чтобы поймать тебя или остановить, если потребуется. Но ты больше никогда не будешь делать это одна, поняла? Они долго стояли в полумраке холла, и где-то наверху, на втором этаже, послышались шаги.

***

Следующим вечером Пэнси сидела в гостиной Лестрейндж-мэнора, доставшегося ей такой страшной ценой, что порой она сама не могла решить, благословение это или проклятие. На ковре лежали стопки бумаг и раскрытые книги, потому что она вторую неделю разбирала архивы, пытаясь отделить то, что принадлежало ей по праву, от ядовитого наследства Беллатрисы и Рудольфуса. Паркинсон сидела в кресле с высокой резной спинкой, сжимая в пальцах плотный желтоватый лист пергамента. Письмо было от поверенных Беллы — та не стала обращаться в Министерство, где и без неё всё решалось в пользу Тёмного Лорда, а сразу прислала уведомление через собственных крыс, готовых перегрызть друг другу глотки за горсть галеонов. Каждое слово веяло угрозой и уверенностью, что право крови в их мире значит больше любого закона, а Беллатриса намерена вывернуть это право наизнанку, лишь бы уничтожить Пэнси. — Что там? — Оливер, бесшумно войдя в комнату, опустился в кресло рядом. Девушка, поглощённая своими мыслями, даже не заметила его появления. — Белла оспаривает мои права. Она откопала в каких-то заплесневелых архивах бумаги столетней давности. Утверждает, что мой прадед по материнской линии взял в жёны полукровку, скрыл это от родословной комиссии, и теперь вся линия Паркинсон считается запятнанной. А значит, я — недостойная наследница, не имеющая права владеть чистокровным имуществом Лестрейндж. Оливер нахмурился, подавшись вперёд. Его зелёные глаза сузились, и он шумно выдохнул, проведя широкой ладонью по колючей щеке. — Это правда? То, что она говорит? — Конечно нет, — Пэнси отбросила письмо. — Мой прадед женился на чистокровной Эббит, это есть во всех официальных реестрах. Но она подделала документы, или подкупила архивариусов, или Мерлин знает что ещё — в теперешнем Министерстве любая подделка сойдёт за истину, если за неё заплачено и она выгодна Тёмному Лорду. А мне даже оспаривать не к кому: Визенгамот кишит Пожирателями, Отдел тайн давно превратился в гестапо, все вокруг — марионетки. Она может плюнуть в лицо правде, и ей за это ничего не будет. Оливер слушал молча. — Ты понимаешь, что это значит? — продолжила она. — Сейчас эта тварь выставляет меня чудовищем — хуже, чем чудовищем: отродьем, которое прикидывалось чистокровным, а на деле грязнее магглорождённых. И знаешь, что самое мерзкое? Я ей почти верю. Потому что внутри, Оливер, я чувствую себя чудовищем. Может, у меня и нет в родословной полукровок, но я сделала достаточно, чтобы называться чудовищем не хуже Беллатрисы. Просто менее талантливым и успешным. Менее значимым. И она тычет меня в это носом, а я не могу даже возразить, потому что… Оливер не дал ей закончить. Он протянул руку и накрыл её ладонь, дрожащую на столе, своей. — Ты не чудовище, Пэнси Паркинсон. Ты заплатила за это поместье своим замужеством и временем, которое у тебя отняли. И я не позволю Беллатрисе Лестрейндж отнять у тебя то, что твоё по праву. Плевать, что написано в её поддельных бумагах. Пэнси подняла на него удивленные глаза. — И что ты предлагаешь? Пойти в Визенгамот, к этим продажным тварям, и просить справедливости? Нас там раздавят. Беллатриса — любимица Тёмного Лорда, её слово против моего будет значить всё. — Мы не пойдём в Визенгамот, — Оливер отпустил её руку и полез за пазуху, вытаскивая небольшой бархатный мешочек, затёртый по швам. Он высыпал его содержимое на ладонь — перстень-печатку из тёмного, почти чёрного серебра, с выгравированным гербом: единорог, вставший на дыбы перед скалой, о которую бьётся море. — Мы пойдём другим путём. Пэнси непонимающе уставилась на перстень. — Это герб Маккиннонов, — пояснил Оливер. — Мой отец сейчас — глава рода. Мы разводим единорогов уже много поколений, и наша кровь считается одной из старейших в Ирландии. Но важнее другое: мы не подчиняемся британскому Министерству. Ирландский магический совет сохранил нейтралитет во всей этой бойне. И мы имеем право вмешиваться в международные наследственные споры, когда они затрагивают имущество союзных родов. Он подался вперёд. — Ты выйдешь за меня, Пэнси. В гостиной повисла такая тишина, что треск поленьев в камине прозвучал как удар грома. Девушка смотрела на него, открыв рот, не в силах вымолвить ни слова. — Ты… что? — выдавила она наконец. — Брак с наследником рода Маккиннонов, — заговорил Оливер быстро, словно боялся, что она перебьёт, — это международный союз. По законам магического права, любой спор о наследстве супруги-иностранки, принадлежащей к британскому роду, автоматически переходит под совместную работу её родного Министерства и ирландского совета. А в совете у моего отца достаточно влияния, чтобы заблокировать любые попытки Беллатрисы протащить поддельные документы. Мы потребуем независимой экспертизы родословной, и всё это будет проходить не здесь, не под диктовку Пожирателей, а в Дублине, под надзором нейтральных судей. Беллатриса не посмеет туда сунуться. Пэнси вскочила с кресла и прошлась по комнате, обхватив себя руками за плечи. Стук её каблуков тяжело контрастировал с тишиной старого дома. — Ты сумасшедший, — сказала она, обернувшись к нему. — Ты действительно сумасшедший. Ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж, чтобы спасти поместье? Какой во всём этом смысл для тебя? Ты едва меня знаешь, Оливер. Мы встретились пару месяцев назад. Ты не обязан… — Обязан, — перебил он, поднимаясь и подходя к ней вплотную. Вблизи его зелёные глаза казались ещё ярче. — Я не хочу смотреть, как ты теряешь всё, что тебе дорого, и стоять в стороне. Я уже так делал однажды. И поклялся, что больше никогда. — О чём ты? — её голос дрогнул. Оливер помолчал, собираясь с мыслями, и когда заговорил снова, его голос стал серьезнее, словно он открывал ей то, чем не делился ни с кем. — Моя бабушка умерла, когда я был маленьким. Я почти не помню её лица — только запах лаванды и голос. Она пела мне на ночь ирландские песни про скалы, про единорогов, про жену, которая ждёт мужа из плавания и смотрит на море. А потом она заболела, и я смотрел, как она уходит, и ничего не мог поделать. Мать в трауре отстранилась от отца, затем вовсе уехала. Он остался один и вырастил меня, как мог, научил всему, что знал, никогда не жаловался и не показывал, как ему тяжело. Но я видел… Я видел, как он сидит у окна по вечерам и смотрит на море, и я знал, что он всё ещё ждёт её. Он замолчал, переводя дыхание, а Пэнси стояла не шевелясь. — Я вырос с этим, — продолжил Оливер. — С пониманием, что есть вещи, которые нельзя потерять. И есть люди, ради которых стоит рисковать всем. Когда я встретил тебя, я подумал, что, может быть, и я не должен быть один. Что я не хочу дожить до старости, сидеть у окна и жалеть о том, чего не сделал. Ты — та причина, по которой я здесь, Пэнси. И если для того, чтобы защитить тебя, мне нужно надеть этот перстень на твой палец и объявить тебя своей женой перед всеми советами мира, я сделаю это. Не раздумывая. — А если ты пожалеешь? — спросила она еле слышно.  — Не пожалею, — в его улыбке мелькнуло что-то мальчишеское, вопреки всей тяжести момента. — Я Маккиннон. Мы не отступаем от своих решений. Тем более, когда дело касается женщины, которую мы… Он осёкся, не закончив фразу, но Пэнси услышала то, что он не сказал, и это ударило ее. — Я не отдам ей поместье, — сказала она наконец. — Это моё. Я заплатила за него слишком дорого, чтобы отдать безумной стерве, которая думает, что может стереть меня в порошок одной подделкой. Если она хочет войны, она её получит. На моих условиях. — Значит, ты согласна? — в зелёных глазах парня зажёгся свет. — Я согласна бороться. А насчёт замужества… давай сначала разберёмся с Беллатрисой. А потом посмотрим. — Я никуда не тороплюсь, — он кивнул. — Я буду рядом. Пэнси протянула руку и коснулась его колючей щеки — жест, которого она сама от себя не ожидала. — Спасибо. Она помолчала, потом вдруг нахмурилась, словно вспомнив о чём-то, что ускользало от неё последние дни. — Кстати, а где Эридан? Я что-то давно о нём не слышала. Он с тех пор, как вы приехали, даже носа не показывал. Что с ним? Он вообще собирается возвращаться домой? Или он уже? Оливер мрачно усмехнулся. — Я хотел тебе сказать, но всё не было случая. Я как-то перехватил его в коридоре, и он с этой своей приторной улыбочкой, знаешь, такой сладкой, что зубы сводит, объявил, что отправляется в Лондон. Осваивать пабы и притоны, как он выразился. Сказал, что в Ирландии он уже обшарил все вдоль и поперёк — и всё ему там надоело, ни одной новой дыры не осталось, где можно было бы отдохнуть с душой. Пэнси, которая как раз подносила ко рту остывшую кружку с чаем, замерла с ней на полпути. Она медленно поставила кружку обратно на стол, и брови её поползли вверх. — Он что, совсем рехнулся? Она прошлась по комнате, нервно потирая виски. — Мерлин, ну зачем он вообще приезжал? Мы его не звали, он появился, как будто ему здесь место. А теперь — бац! — и его нет. Взял и испарился, как призрак. Она остановилась посреди комнаты, скрестив руки на груди, и её лицо исказила гримаса отвращения. — Нет, я понимаю, он старше нас, он уже пережил первую войну, ему, наверное, всё это смертельно надоело. Но, Мерлин, хоть бы приличия ради сказал: «Девочки, я сваливаю, прощайте, если выживете — свидимся». Я даже не злюсь, Оливер, я в недоумении. Где логика у этого семейства? Нотт-старший хоть был предсказуем — сидел в своём кресле и помалкивал, пока Тео тащил нас на себе. А этот… этот просто гром среди ясного неба. Оливер подошёл к ней, положил руки ей на плечи, слегка сжимая. — Я тоже не понял его мотивов. Но когда я попытался его остановить, он сказал, что ему «надоело сидеть в проклятом склепе и ждать, пока кто-то умрёт, и что он приехал сюда не для того, чтобы киснуть в четырёх стенах». Мол, если уж суждено сдохнуть, то лучше с бокалом в руке, чем с постной миной. Пэнси фыркнула. — Так пусть бы остался в Ирландии, там бы и сдох с бокалом, если ему так неймётся. Зачем он притащился сюда, чтобы создать видимость поддержки, а потом сбежать в самый неподходящий момент? — она помолчала. — С другой стороны, может, оно и к лучшему. Одним ртом меньше — меньше сплетен, меньше лишних глаз. И коньяк Тео теперь не будет переводиться впустую. Она повернулась к камину, глядя на языки пламени, и уже более спокойно добавила: — Но всё равно, это мерзко. Мы тут пытаемся удержать то, что ещё можно удержать, и каждый на счету, а он… — она вздохнула и провела рукой по волосам. — Ладно. Чёрт с ним. Если он попадется в Лондоне, натворит дел и его повяжут — нам же придётся его вытаскивать. А если не объявится — тогда и думать нечего. Паркинсон повернулась к Оливеру. — Но знаешь, что меня больше всего бесит? — она подняла на него глаза. — Он ведь старше нас в два раза… Нет, я не буду о нём думать. У меня своих проблем достаточно. И у Беллатрисы, кстати, тоже. Она подхватила с пола своё письмо и помахала им перед Оливером. — Вот о чём мы будем думать. О том, как натянуть нос этой сумасшедшей стерве. А о беспутном родственничке Тео… — она усмехнулась, — ...я скажу ему, чтобы он сменил замки, прежде чем тот надумает вернуться. Оливер рассмеялся. — Замечательно. Пэнси уже взяла со стола кружку, намереваясь сделать глоток, но вдруг замерла и бросила на Оливера хитрый взгляд. — Слушай, а ты уверен, что он вообще из их рода? Может, он просто какой-то самозванец, который хотел мгновенного богатства, когда его попросили помочь с перестановкой мебели? Парень фыркнул: — Нет, он точно из семьи. Как ты сказала, сбежал — и Мерлин с ним. Пэнси кивнула, сделала большой глоток чая и перевела разговор на Беллатрису, больше не возвращаясь к Эридану.