Зарисовки по фэндому «Король и шут»

Аббат не видел Шута больше недели. Раньше тот являлся в обитель почти каждый день, чтобы докучать ему, и Аббат, на самом деле, всегда его очень ждал, хоть и не показывал этого. Он сидел с книгой в саду, а Шут, расположившись рядом, с интересом разглядывал страницы, отрывая его от чтения и задавая глупые и порой смешные вопросы. Он был необычайно красив — со своими небесными голубыми глазами, россыпью пшеничных волос и такой светлой улыбкой, что она могла освещать все вокруг даже в самую темную ночь. Аббат признался лишь себе, что всегда ждал появления Шута. И вот он внезапно куда-то пропал. А потом Аббат узнал, что Шут, кажется, сильно захворал. Как только он услышал от послушников эту новость, то сразу же выяснил адрес и направился прямиком к Анджею, в его скромное жилище. Шут лежал в постели с выражением великой скорби на лице, побледневший и будто исхудавший. В комнате пахло каким-то лечебными снадобьями. — Анджей, — проговорил Михал негромко, позвал его. Губы Шута тронула нежная и радостная улыбка, он приподнялся на постели и будто бы немного ожил. — Анджей, я явился, как только услышал…. — Я… Я так рад, что вы здесь. Подойдите ближе, прошу. Я не заразен. Аббат без страха приблизился к нему и присел на край кровати. — Я бы всё равно пришел, — негромко проговорил он, вглядываясь в лицо Шута. — Я так счастлив, — искренне отозвался Анджей, его взгляд был таким теплым, что в нём можно было искупаться, будто в лучах летнего солнца. — Что… Что с тобою? — проговорил Аббат ещё тише. Боялся услышать ответ и будто думал, что шепот поможет смягчить удар. — Никто… Никто не знает. Лекари не могут понять. Но я… Я слабею с каждым днём, — с легкой грустью в голосе отозвался Шут, он будто не хотел, чтобы его жалели и пытался держаться, поэтому продолжал смотреть на Аббата с улыбкой. Тот протянул руку и накрыл Шутову ладонь, безжизненно лежащую на постели. — Вот вы пришли и мне сразу легче стало, — сказал Анджей. — Тебе больно? Анджей помотал головой, но по лицу его было видно, как ему тяжело. — Я… Я найду самых лучших лекарей. Я буду молиться, каждый день… Шут, продолжая грустно улыбаться, тяжко вздохнул. — Ох… А вы… Вы будете скучать по мне, когда меня не станет? — добавил он тоже ещё тише. — Прошу тебя, перестань. Не говори таких слов. Ты… Ты поправишься, обязательно, я сделаю всё, что в моих силах. У Аббата на лице выражалась мука — словно страдания Шута доставляли страдание и ему. — Что… Что я могу сделать сейчас, чтобы тебе стало легче? — он наклонился ближе к лицу Анджея. — Так как хворь моя не может причинить вам вред… Поцелуйте меня, прошу вас, — слабо отозвался тот, сам пытаясь приблизиться к Аббату. Аббат вздохнул негромко и прикрыл глаза. А затем послушался — и принялся покрывать лицо Шута ласковыми поцелуями — подбородок, щеки, лоб. Шут зажмурился и Аббат коснулся губами дрожащих век, пальцами ласково огладил скулу и наконец коснулся губ — совсем невесомо, не пытаясь углубить поцелуй. Анжей не выдержал — шумно вздохнул, прижимая Аббата к себе, притянул ближе за шею и поцеловал уже по-настоящему — глубоко и нежно. Аббат сначала напрягся, но потом расслабился и принялся целовать в ответ, ощущая на губах вкус каких-то лечебных трав, и было ему совершенно не противно, а очень-очень хорошо. Он шумно дышал носом — воздуха не хватало, и сердце бешено билось, словно канарейка в клетке. Аббат отодвинулся первым, тяжело дыша. Шут выглядел уже иначе — щеки его раскраснелись лихорадочным румянцем, в глазах блестели веселые искорки. — Ну, вот мне и стало гораздо лучше. Кажется, ваши поцелуи обладают целебными свойствами, — сказал он, выпрямляясь на постели. И уже совсем не выглядел таким захворавшим, как пять минут назад. Он уставился Аббату в лицо и резко посерьезнел — в прекрасных и таких выразительных его глазах стояли слёзы. — Михал… — проговорил Анжей взволнованно. — Я… Я… — Михал явно хотел что-то сказать, что-то очень важное, но не мог. Правда, Шуту уже все было ясно без слов. Он протянул руку и уже сам накрыл ладонью ладонь Аббата. — Я… Я, в общем, немного преувеличил свои… Кхм, страдания. — Как это? — растерянно спросил Аббат, чуя неладное. — Ты… — Я… Не то что бы болен, — сказал Шут, заискивающе глядя на Аббата. — Но теперь я понял, как сильно я дорог вам… тебе, Михал, послушай… Аббат резко поднялся на ноги, лицо его исказилось от праведного гнева. В глазах даже появилось что-то дьявольское, они потемнели от злобы. Таким суровым Шут Аббата ещё ни разу не видел. — Ты! Да как ты посмел! Посмел выдумать такое! — воскликнул Аббат. — Михал, Михал, послушай же, я хотел знать, мне нужно было… — заговорил Шут, но Аббат не слушал его. — За что Господь мне послал такое проклятие! — в сердцах воскликнул он. — Прости, прости меня пожалуйста, — затараторил Анджей, откинул в сторону одеяло, приподнялся на постели, вытянул руки, пытаясь притянуть Михала к себе. — Ты даже вообразить себе не можешь, как ты дорог мне… Я страдал… Страдал, не зная, как вы… Как же ты по-настоящему относишься ко мне… И теперь знаю, Михал, знаю, ты послушай, никого нет тебя у меня дороже и не будет, никогда не будет, слышишь? Аббат все ещё дышал тяжело, но пелена гнева будто спала с его лица, и на нём снова выступило такое выражение, словно всё происходящее доставляло ему настоящую боль. — Как ты мог, Анджей… — проговорил он горько, не давая Шуту притронуться к себе. — Это так грешно, так жестоко… — Да, да, Михал, я знаю, и я готов извиниться ещё тысячу раз… Но мне нужно было знать… И я болен, правда болен… Любовью к тебе… — Не произноси таких громких слов! — вскричал Аббат, снова начиная гневаться. — Но это правда, я не кривлю душой и не выдумываю. И ничего мне от вас не надо, лишь бы вы счастливы были… Я этот поцелуй всю жизнь вспоминать буду… Но вы, вы же тоже чувствуете ко мне… Тоже… Вы только скажите, одно слово, и я всю жизнь буду рядом с вами, у ваших ног… Буду заботиться, оберегать вас, радовать вас… Буду любить… — Аббат наконец позволил взять себя за руки и потянуть ближе, и Анджей, будто в подтверждение своих слов, прижал ладони Аббата к губам и принялся покрывать их поцелуями — каждый палец, каждый сантиметр, и ласково целовал середину ладони. — Всё для тебя сделаю, всё, — шептал между поцелуями, глядя Аббату в глаза. Тот, словно сдаваясь, вновь сел на постели, молча за ним наблюдая. А потом вдруг резко вырвал свои ладони из его рук, наклонился близко к его лицу и поцеловал. Сам. Глубоко и жестко, кусаче, будто хотел этим поцелуем выразить всю свою боль и свой гнев. Шут сначала опешил, а потом ответил с неменьшей страстью, жадно и голодно принялся вылизывать его рот, и этот поцелуй больше походил на борьбу. Анджей прижал его к себе, вцепился в плечи, будто боялся, что Михал передумает и сбежит, и целовал-целовал-целовал до умопомрачения, стонал ему прямо в губы и словно никак не мог насытиться. Михал вновь отодвинулся первым — он словно задыхался, посеребренные сединой волосы растрепались, и взгляд обычно таких спокойных темных глаз сейчас выражал скрытое безумие. — Господи, господи, — лихорадочно зашептал Анджей, все еще не до конца верящий во все происходящее. — Замолчи! — Михал, Михал, я так хочу… Хочу с тобой всего, слышишь? Если ты… Позволишь… Если ты тоже хочешь… — Анджей взял лицо Аббата в свои ладони, огладил щеки, припухшие от поцелуя губы, нахмуренные густые брови и морщинку между ними. — Лишь одно слово, я не буду давить, я буду ждать, мне хватит всего… Всего что вы… Ты… Готов будешь мне преложить… Просто… Просто скажи… — Тебе мало сегодняшних признаний? — ответил Аббат уже спокойнее, его взгляд снова становился теплее и сам он становился вновь самим собою. — Я… — Анджей… Я будто и сам до конца не осознавал до этого момента, насколько ты дорог мне… — как-то грустно сказал Аббат, словно сдаваясь. Анджей счастливо светился самой чудесной улыбкой на свете — такой заразительной, что Михал слабо улыбнулся в ответ уголками губ. И Шут притянул его к себе, укладывая его голову себе на грудь, и обнял так, будто хотел спрятать в своих объятиях от всего мира. Аббат посопел немного, тяжело вздохнул, потом пригрелся в его руках и притих. — Тоже… Тоже всего с тобою хочу… — проговорил он наконец совсем тихонько куда-то Анджею в плечо. — Михал… Останешься… Останешься как-нибудь у меня? — сердце Шута стучало так громко, что Аббат наверняка ощущал его биение под своей щекой. — Останусь, — прошептал он. И правда остался. Потому что врать — грешно, а в ближайшее время он, кажется, планировал достаточно грешить.