Ворона
30 июля 2024 г., 17:10
Сейбл садится на корточки, придирчиво осматривая травы у старой, чудом держащейся лачуги. Разглядывает стебли и лепестки, перебирая и касаясь, узнавая их по течению магии внутри соцветий. Корни глубоко впиваются в жирную землю, грязь пачкает руки и подол юбки: она вытягивает из земли с десяток цветков полыни, давит пальцами коробочки с сухими семенами. Черные и мелкие, они сыплются на землю, прорастают новой порослью на глазах. Мелкие ростки льнут к пальцам, ласкающе касаются нежными и клейкими листьями, тихо шепчут на неведомом языке.
Сейбл улыбается — все же, иногда Сущность способна не только на зло, но и такие мелкие чудеса. Пока трава не выросла и не напиталась гнилью и ядом, в ней полно магии и силы. Потом эту магию можно будет направить только на чужую погибель, но сейчас зла в травах нет. Надо только перетянуть тонкие березовые ветви чернобыльником, сплести венок и пустить по воде — пусть уносит с собой горести.
Микаэле это точно понравится.
А пока Сейбл прячет собранные травы в сумку, утирает руки о подол — все равно все перемазано кровью, хуже не будет. Больше времени не теряет; споро принимается за дремлющий генератор, изредка оглядываясь: не идет ли кто еще? Нет, не идет — все веселье сейчас у кинотеатра, сквозь кривые деревья видно, как суматошно там кто-то носится. Кажется, Талита и Ренато; всегда вместе, прикрывают друг друга. Защищают. Нея как-то сравнила их с щитом и мечом и была чертовски права.
Так или иначе, меч падает на землю, щит пробивают.
Это происходит быстро, пугающе быстро — от их крика Сейбл вздрагивает, криво соединяет провода. Капризный статор такого не выдерживает, взрывается снопом искр, обжигающим руки. Она шипит, встряхивая ладони. Это и правда больно. На загривке волоски становятся дыбом, а воздух будто наэлектризовывается — о, Сейбл узнает этот взгляд.
Можно и не бежать.
— Привет, — так и говорит с корточек, оборачиваясь через плечо. Машет перепачканными в грязи и моторном масле пальцами, улыбаясь.
— Привет, — взгляд у Вескера тяжелый, как весь вес неба над головой.
Лениво роятся щупальца возле ладони — может, раньше Сейбл бы и испугалась. Но сейчас это кажется куда более заманчивым, чем устрашающим. Интригующим, как книга на латыни, по которой хочется пройтись пальцами; ощутить, сколько знаний и усилий вложено в рукописные буквы.
— Рада, что у тебя получилось выбраться, — Сейбл опирается на генератор, поднимаясь на ноги, без раздумий подходит ближе. — Как ощущения?
— Потом, — отрезает грубо, — где последний?
— Не знаю.
— Врешь.
— Я тут не нянька всей команде. Я понятия не имею, где последний, — она вздергивает подбородок, смотрит в глаза без страха.
На самом деле Вескер прав: Сейбл знает. Видела мельком Юи у памятника с минуту назад. Она все еще должна быть там, уж слишком хороший там генератор, чтобы его оставить — в самом углу реалма, закрытый от взгляда издалека, и ворота недалеко, проще будет устранить перебои с питанием в случае чего. Она все еще должна быть там, но говорить это Сейбл не собирается — увлеченность увлеченностью, а стороны у них все еще разные. Пусть ищет сам. Раз кого-то продашь и сама станешь разменной монетой: слухи здесь распространяются со скоростью лесного пожара.
— У тебя появляется залом в уголке губ, когда врешь.
— Ты правда думаешь, что я скажу что-то вроде “в самом деле?!” или схвачусь за лицо? — Сейбл усмехается. Демонстративно касается уголка рта и притворно пугается, смеется.
— Стоило попробовать, — Вескер пожимает плечами и, резко потеряв интерес к разговору, срывается в погоню.
Времени даром не теряет. На ремонт можно и не размениваться.
По пути в кинотеатр все еще остались лужи крови. Сейбл перепрыгивает через них, старается обойти, но все равно вляпывается; кажется, Ренато здесь размазали тонким слоем, прежде чем повесить. Вескер слишком хорошо делает свою работу — весь холл тоже в кровавых потеках, а издалека слышится тонкий, надсадный крик Юи. Она так и не успела дочинить генератор.
В Сейбл и нет тени сочувствия — если принимать каждую смерть близко к сердцу, можно свихнуться. Да и зачем? Смерть это всего лишь стадия, они все замкнуты в бесконечном кругу возрождений. Уже через день они также встретятся у костра, а Талита увлеченно будет рассказывать о воздушных змеях и смеяться, толкая Ренато в бок в бесчисленных попытках социализировать того. Постоянство, которое не надоедало и чувствовалось куда теплее, чем яркое, но мертвое пламя костра.
Сожалеть о смерти здесь тоже самое, что сожалеть о порезе. Ничего достойного внимания — перетяни бинтом и иди дальше. Сейбл легко свыклась с этими правилами, и никогда не оглядывалась назад. Если кто-то умер, то так было нужно. Если умерла сама — тоже самое. Просто, как в детской игре.
Колесо сансары делает очередной оборот, возвращаясь к исходной точке, к костру.
На крыше тихо — нет привычного в реальности пронизывающего ветра и россыпи звезд на головой, бледнеющих в свете неоновой вывески. Нет и гвалта людей, со смехом обсуждающих очередной фильм рядом с курилкой, шума ветвей и далекой автострады. Тишина по густоте ничем не отличается от тумана. Правда, она не видит в ней зловещести, как другие, напротив — тишина кажется исполненной покоя и лености Сущности, дремлющей в своей паутине. Следящей только вполглаза, насытившейся и умиротворенной.
Сейбл садится на край крыши, беспечно свесив ноги над пропастью, машет Вескеру рукой. Жестом указывает, с какой стороны лучше подняться. Ждет не так уж и долго — жалобно скрипит пожарная лестница, с трудом выдерживая его вес.
— Привет еще раз, — она оборачивается. — Ты убить или подумал и решил согласиться на мое приглашение?
Он бесцветно цокает языком, не выдавая никакой интонации; и не угадаешь, что в его голове. Встает за плечом, тоже смотрит вниз, на замерший в стазисе сна реалм.
— Ты так и не ответил, как тебе ощущения.
— Не свобода, но хоть что-то. В участке было довольно однообразно.
— Не то слово. Я бы, наверное, с ума сошла так долго сидеть на одном месте.
Сейбл расслабленно откидывается на него, с улыбкой смотрит снизу вверх, на перевернутое лицо.
— Нам нужен пакт о ненападении, чтобы мы оба не были так напряжены.
— Ты точно выглядишь невероятно напряженной, — сарказма в голосе Вескера столько, что можно задохнуться.
— Конечно, я в полной боевой готовности тебя проклясть, — Сейбл фыркает весело. — Ты не пытаешься меня убить, а я не колдую. Договорились?
— Ты можешь проклинать?
— Еще как! Ты видел других охотников?
— Допустим.
— Я прокляла Клоуна. Теперь он наслаждается токсикозом и болями в пояснице, — Сейбл хихикает и подмигивает. — Так что не обижай меня, я мстительная.
— Ты хотела сказать мелочная.
— И это тоже. Так что, договорились?
Вескер молчит долго, смотрит внимательно и цепко, испытывающе. Коротко кивает, снова переводит взгляд на безмолвный лес. Сейбл смотрит туда же, затихает — есть что-то невыразимо умиротворяющее в этом мертвом покое. Болтает ногами, с интересом косится вниз: падать высоко, и этот слабый отголосок опасности ей определенно нравится.
— Я недавно видела еще одного человека из вашей реальности. Ученый с глазом на плече и эмблемой “Umbrella” на халате. Знаешь его?
— Да.
— Страшный тип. Переломал мне хребет одним ударом. Вы там в этой своей “Umbrella” все такие пугающе результативные?
— Та стадия, в которой он сейчас, даже не близка к той результативности, что была раньше, — в голосе Вескера сквозит что-то меланхоличное. — Я видел Уильяма, и у него началась серьезная атрофия коры головного мозга. Это подходящая стадия для охоты, но я помню его совсем другим человеком.
— Звучит так, будто вы были друзьями.
— Не совсем. Но всегда досадно видеть, как действительно умный человек превращается в тупое зверье.
— Ты уже встречал Мора?
— Кого? Я не знаю ваших прозвищ.
— Горбун, полтора метра ростом, с отсутствующей челюстью. Он тоже, как и вы, вечно с чем-то экспериментирует и ставит опыты. И некоторые из тех, в кого он всадил свою сыворотку, стали куда более опасными. Трапперу вот явно мозгов доложило после укола.
— Инъекции. Правильно говорить инъекции.
— У меня нет медицинского образования, так что говорю, как хочу, — Сейбл недовольно выдыхает. — Я к тому, что можешь попробовать поговорить с ним. Главное, сам подопытным не стань.
— Я-то?
— Он специализируется на этом. Даже Немезиса поймал, а там силы хоть отбавляй. Ну ты и без меня знаешь, насколько сложно было бы поставить эксперимент на таком, как Немезис. И выжить. А он выжил. Так что, может быть, если ты сумеешь с ним договориться…
— Неплохая мысль. И мне надо найти Немезиса. Любопытно, насколько сильно этот ваш Мор испортил наш проект.
— Так вот кого за это благодарить надо! — Сейбл дурашливо бодает его. — Это все ты!
— И Уильям. Мы проделали неплохую работу. Прототипы были абсолютно безмозглые, и именно ему пришла в голову крайне элегантная идея с мозговым паразитом.
— Впервые слышу, чтобы кто-то употребил слова “паразит” и “элегантно” в одном предложении.
— Это слово самое подходящее, — Вескер ведет плечами. — Решение закрыло все недостатки проекта. Мы долго работали на приемлемый результат, а вышло так, что он стал не просто приемлемым, а безукоризненным, еще и не требующим дополнительных затрат. Что это, если не элегантность?
— Теперь мне тоже грустно, что Сущность притащила Уильяма сюда таким. Ты описываешь человека, с которым можно было бы интересно поговорить, — Сейбл возится, пересаживаясь к нему лицом наконец, смотрит с улыбкой.
— Он не стал бы с тобой разговаривать.
— Потому что я тоже для него низшее существо?
— Нет, потому что судя по некоторым внешним признакам, ты подходящий тип для того рода генетических проб, в которых он был заинтересован, — Вескер уверенным и не терпящим возражений жестом заводит ее волосы за ухо, пристально смотрит на ушную раковину, затем ловит за подбородок и придирчиво осматривает челюсть. — Да, ты подходишь под его типаж подопытных. Уильям разобрал бы тебя по всем цепочкам ДНК, собрал и разобрал бы еще раз.
— Будто бы ты этого не сделал, если бы я себя не убила, — Сейбл не упускает момент — потирается щекой о его ладонь, как кошка.
Его перчатки все еще скрипят и пахнут дорогой кожей и кровью, металлом. Смертью.
— Нет. Твое тело должно было быть перестроено и переработано “Уроборосом”, с заменой всего генетического материала. Проще говоря, я уже это видел сотни раз. К слову, мало у кого получается лгать так, чтобы ввести меня в заблуждение.
— М?
— Ты говорила о том, что хотела бы стать чем-то большим.
— Так и есть, — Сейбл улыбается безмятежно, — я не лгала. Просто не стоило мне угрожать, — добавляет, — и грубить.
— Не стоило говорить на латыни.
— Ну, мы оба проебались и теперь находимся здесь. Тоже неплохо. Может, позже еще разок затащишь меня в тот реалм? Наверняка там есть еще пара интересных мест помимо твоего стола. И мне действительно интересно, на что способен освобожденный “Уроборос”.
— Посмотрим, — уклончиво отвечает Вескер.
Сейбл понимающе улыбается: ей ли не знать требования Сущности к подобным просьбам? Собственная память походило на решето — одни прорехи и дырки, которые едва получалось закрывать рассказами и собственными записями. Она давно забыла, как выглядит солнечный свет, собственный дом, “Лунный камень” и все детство. Только и осталось, что Микаэла, которая помнила все за двоих и пересказывала прошлое по кусочкам за чашкой травяного чая в берлоге; не давала прерваться тонкой связи с ним, удерживая его в своих хрупких ладонях.
Однажды настанет день, когда Сейбл забудет и ее, слишком погрузившись в изучение неизведанных просторов этого мира. Только пока они строили укрытия в разных реальностях, давая им дурацкие названия и схематично отмечая на карте — берлога, гнездо, бедлам, логово, чердак, нора, голубятня и еще с десяток других. Почти в каждом реалме было свое убежище, где можно было перевести дух. Про какие-то знали и другие выжившие, какие-то были и до них, но берлога всегда была только для них двоих.
— Пойдем, покажу тебе кое-что, — Сейбл поднимается на ноги, идет к брошенной за сломанным кондиционером лестнице. Кто-то заботливо прикрыл ее брезентом, скрывая от чужих глаз.
Она тяжелая, но Сейбл не просит помощи, а Вескер не предлагает.
Приставляет ее к подсобному помещению, скоро забирается на крышу — технически, это был уже четвертый этаж. С трудом отодвигает гнилую паллету, спрыгивает в зияющую дыру.
Вескер следует за ней.
Внутри подсобка гораздо шире — Сущность не всегда понимала, как работают пространства, и имитировала их, исходя из каких-то собственных представлений обо всем. Сейбл не видела этого места в настоящем мире, и Сущность наверняка подменила полную строительного хлама подсобку на чье-то вырванное воспоминание. Темная гостиная с обоями в аляповатый цветочек, с развешенной паутиной цветных гирлянд и алфавитом на стене: у кого-то не было возможности купить доску Уиджи. Застланные уютными пледами диван и кресло, простая и тихая атмосфера тихого дома в пригороде.
Недовольно каркнула белая ворона, свившая гнездо в люстре, и покосилась недобро. Завозилась, переминаясь с лапы на лапу.
— Если что, у нее в гнезде есть ключи. Выбирай тот, что с желтым брелком, — Сейбл аккуратно садится на диван, с удовольствием откидывается на мягкие горчичные подушки. — Вообще, любой из них подойдет к двери, но желтый ведет в обычные реальности. А тебе явно не понравится заблудиться в пустоте или оказаться в Лас-Вегасе.
— Тут есть еще и Лас-Вегас?
— Нет, не город. Это неправильная улица, на которой находится под сотню светофоров, каждый из которых моргает желтым. Мы и назвали ее Лас-Вегасом — знаешь, огни города, который никогда не спит. Это улица, начинающаяся в нигде, и ведущая в никуда. Оттуда можно выбраться только с помощью небольшого магического ритуала. Фактически, ты окажешься там заперт. Так что выбирай желтый брелок. На нем еще такая белая бахрома, не ошибешься.
Вескер все еще внимательно осматривается, хмыкает, переведя взгляд на потолок — дыры там больше не было. Только длинная трещина в побелке, местами исколупанная до деревянных перекладин.
— Все никак не могу привыкнуть, что все здесь не подчиняется законам физики и логики. Даже в “Божественной комедии” была определенная структура ада.
— Это скорее Лимб, чем ад. И не по Данте, а скорее просто место между жизнью и смертью. К тому же, “Божественную комедию” писал живой человек.
Ворона снова каркает, возится, устраиваясь поудобнее в своем гнезде. Пристального и недоверчивого взгляда голубых и совсем человеческих глаз все так же не отводит — птицы здесь вообще были довольно враждебны к людям. Не пытается порвать лицо когтями, уже хорошо.
Вескер как-то недобро смотрит на ворону, выпускает щупальца — Сейбл подрывается, ловит его за руку.
— Не надо!
— Она раздражает. Не мешай.
— Подожди, ее нельзя убивать!
— Почему?
— Это ядро реальности — убьешь ее и неизвестно, где мы окажемся.
— Ворона?
— Да. Эта реальность называется гнездом не просто так. Это не просто какая-то птица. Сущность зачем-то выстроила ей эту реальность. Не знаю зачем, но если ты ее убьешь, все схлопнется.
Вескер неохотно слушается — втягивает щупальца обратно, еще раз бросает на ворону нехороший и цепкий взгляд. Та только торжествующе каркает снова, понимая, о чем шла речь.
Это точно совсем не настоящая ворона. Впрочем, что вообще было здесь настоящим?
— Пойдем на кухню, — спешно предлагает Сейбл, стараясь переключить внимание на что-то другое как можно скорее. — Я обещала тебе кофе.
Она тянет его за собой, касаясь пальцами короткого промежутка кожи между перчаткой и рукавом плаща, вздрагивает рефлекторно, ощутив вместо биения пульса то, как под кожей шевелится живое, чужеродное, неправильное. Вескер только усмехается, скупо подмечая реакцию, отнимает руку обратно. Не говорит ничего, но превосходство и насмешливость окружают его, как аура.
Самое главное, эта короткая заминка отвлекла его от чертовой вороны.
Уже на кухне Сейбл деловито залезает в шкафчики, грохочет кастрюлями, тарелками и всем прочим хламом, попавшимся под руку — такое чувство, будто все шкафы вытряхнули и запихнули все обратно без разбора и системы. Какого-то черта губки соседствуют с вилками и мясорубкой, а в коробке из-под риса оказался насыпан сахар. Но ей даже нравится этот хаос, чувствуется в нем что-то уютное. Легко представляется, как кто-то убирался в спешке, пока не пришли гости.
Наконец, Сейбл находит джезву, чашки и молотый кофе в алюминиевой коробке в дурацких и пестрых наклейках. Даже достает из дальнего угла пачку маршмеллоу к кофе. Вескер явно не будет, а вот она сама не откажется.
Она моет руки, забирает волосы в неровный пучок, и увлеченно возится с готовкой — процесс не такой простой, как может показаться на первый взгляд, но у Сейбл взгляд наметанный, и семь к ста отмерит без весов с крошечной погрешностью, и восемьдесят восемь градусов вовремя поймает. Дело привычки.
— Молоко тут на редкость подозрительное, потому только черный. Прошу, — шутливо кланяется, наливает и себе. Усаживается за стол напротив него.
Вышло действительно вкусно, несмотря на слегка крупноватый помол и неизвестную марку. Сейбл щурится, пытаясь разглядеть на лице Вескера, как ему.
Все такое же непроницаемо-спокойное, ничего и не прочтешь. Он хорошо научился скрывать любые свои эмоции, даже тогда, когда это совсем не нужно. Привычка, въевшаяся, как плесень.
Такая же противная.
— Как тебе? — ей приходится спросить напрямую.
— Неплохо, — он неопределенно ведет плечом.
— Все еще не делаешь мне комплименты, — Сейбл недовольно цокает языком. — А я ведь заслужила.
— Неплохо — уже комплимент для подобного.
— Ну, учитывая, что у меня не было всего того, чем я пользуюсь обычно, да и кофе не в зернах… Ладно, это неплохо. Но я могу лучше. Скучаю по своему Comandante.
— Это что?
— Ручная кофемолка, лучшая на рынке. Я копила на свою три месяца и ни капли об этом не пожалела. Выходило потрясающе вкусно. У меня дома, считай, была своя кофейная лаборатория. Но в тех условиях, что у нас есть сейчас, лучше кофе никто не сварит. В нем даже чувствуется апельсиновая нотка! А это достижение, знаешь ли.
Закончив, Сейбл победно улыбается и прикладывается губами к чашке — теперь уже ее очередь смотреть с превосходством.
Вескера явно не впечатляет; он смотрит насмешливо, тоже пьет.
— Хм, действительно, отдает апельсином. Я не заметил, пока ты не сказала.
— А я о чем? Вышло чуть лучше, чем просто неплохо, а?
— Вынужден признать, да.
— Ага! Я все-таки выжала из тебя подобие комплимента, — Сейбл довольно щурится, тянется за маршмеллоу, — будешь?
— Нет.
— Мне же больше достанется.
— У меня есть вопрос.
— Спрашивай, — выходит слегка невнятно — говорить с набитым ртом было не лучшей идеей.
— Ты убила себя довольно профессионально. Точно знала куда бить и с какой силой. Откуда?
Маршмеллоу резко теряет вкус, да и аппетит пропадает мгновенно. Сейбл рассеянно откладывает пачку, задумчиво постукивает пальцами по столешнице просто чтобы заземлиться.
— Непростая тема, знаешь ли. И я не особо хочу говорить об этом. Личное.
— Ты сама назвала это свиданием, — Вескер усмехается, — а на свиданиях говорят о личном.
— Обычно это подразумевает под собой любимую группу, фильм или еще что-то подобное.
— Разве это место обычное?
— Подловил. И компания у меня тоже необычная, — Сейбл хмыкает, без особого удовольствия снова прикладывается к чашке. — Ты вообще не из моей лиги.
— Уводишь тему.
— И ты снова меня подлавливаешь. Настырный какой, а.
— Настойчивый, — Вескер поправляет дотошно.
Его настырность к терминологии в данный момент вообще не веселит.
— Ага, настойчивый. Ну… тут это необходимый навык. Есть некоторые охотники, у которых нельзя оставаться последней, если ты женщина. Особенно если ты женщина. Пришлось научиться.
Он кивает, и хвала Сущности, что не уточняет.
Сейбл везло, только везет всегда до поры до времени. Но даже мысли о неслучившемся заставляют к горлу подойти комок желчи, который едва сбивает кофейная горечь.
— Мстительная.
— А?
— Я ошибся. Не мелочная, а мстительная.
— Да, вроде того, — Сейбл смазано улыбается и замолкает, пусто смотря в чашку. Кофе осталось на самом донышке.
— Но ты не убила себя в подвале.
— Ты дал мне время на ритуал, и мне показалось честным ответить тебе тем же, — Сейбл играет плечами и, немного подумав, выливает остатки кофе на блюдце, переворачивая чашку.
— Что ты делаешь?
— Гадаю, — она пожимает плечами, улыбаясь, — здесь это получается удивительно точно.
Вескер только закатывает глаза, предусмотрительно придвигает свою чашку ближе. Все еще отрицает влияние магии. Понятно, почему — сам привык вести свою жизнь, а не надеяться на какие-то знаки судьбы.
— Я даже сейчас могу предсказать, что там будет. На блюдце будет Сущность, ее ни с чем не перепутаешь. Она всегда рисует один и тот же образ. Да и всегда рисовала, если подумать, мне почти каждое гадание раньше в чашке попадался паук. Просто я не так его трактовала.
— Так же, как и сейчас ты можешь трактовать неверно, принимая желаемое за действительное.
— Может быть. Гадание никогда не бывает верным на сто процентов. И если вдуматься, это скорее совет самому себе, — Сейбл аккуратно переворачивает и отставляет чашку в сторону.— но доля истины в этом есть. Видишь?
На фарфоровом блюдце вполне четко проступает знакомый образ — хищно загнутые паучьи когти.
— Это просто линии.
— Если ты перевернешь свою чашку, у тебя будут точно такие же. Как насчет эмпирического опыта?
— Нет.
— Твое право, — Сейбл улыбается и заглядывает в чашку. Задумчиво разглядывает разводы, ищет в них знакомые знаки и символы.
Ничего хорошего там не видно, одни только предвестники скорой смерти и, почему-то, летучие мыши. Впрочем, учитывая весь остальной контекст, ничего хорошего они не обещают. Темный лес на ободке, огонек костра — будущее здесь всегда одинаковое, хоть и рисуется разными линиями. Хотя маленькое сердечко в уголке заставляет хихикнуть и весело посмотреть на Вескера.
— Что?
— Сущность обещает мне страстную ночь, — она подмигивает, смеясь искренне.
— Для этого не нужно быть предсказателем.
— Мне выдалась возможность погадать, почему бы ей не воспользоваться? — Сейбл пожимает плечами, снова тянется к пачке с маршмеллоу. — Никому от этого не стало хуже.
— Ты всего лишь ухудшаешь мнение о себе.
— Я ведьма и бариста, чего ты вообще от меня ждал?
— Я предпочитаю общаться с людьми, которые принимают решения на основе рационального анализа, а не эзотерик.
— И правильно делаешь, — Сейбл кивает, упирается подбородком в костяшки обеих рук, — в реальном мире это здравый подход. Я сама терпеть не могу тех идиотов, что предпочитают медицине обряды, делу молитвы, а работе над собой материализацию мыслей. Магия в реальности довольно зыбкая штука, и полностью опираться на нее не имеет смысла. Но здесь — совсем другое место. Здесь это работает. Хочешь, докажу?
— Ты мне уже достаточно доказала.
— Нет, правда. Здесь даже такой скептик, как ты, способен на проявления магии. И я совсем сейчас не о кофейной гуще, можешь не отодвигать свою чашку. Я понимаю слово “нет”.
Вескер усмехается.
— Удиви меня.
— Закрой глаза и вспомни себя в какой-то период жизни. До малейших деталей, как ты ощущал себя в том моменте. Ветер в лицо, как чесался нос от твоих очков, — Сейбл не удерживается от усмешки — ну должно же натирать, верно? — чем пахло в воздухе, чего ты касался. Чем подробнее, тем лучше.
Замолкает, снова пихая в рот маршмеллоу, не сбивая его с мыслей — даже удивительно, что Вескер не стал пререкаться и закатывать глаза, а действительно попробовал, сосредоточился. Лицо у него спокойное и расслабленное, и даже выдает скупую эмоцию — залом на между бровями. Кажется, воспоминание не самое приятное.
Даже странно, что он сам не нашел этого пути — обычно это первое проявление связи с Сущностью, которому учатся все интуитивно. Вспоминают прошлое, себя: счастливых и свободных, без бесконечного круговорота смертей и возрождений. А Вескер будто закрыл от самого себя все прошлое на замок, предпочитал не думать. Избегать.
— Как долго?
— Достаточно. Можешь открывать глаза.
За темными стеклами очков снова разгораются кошачьи глаза.
— И что же… О.
Он вытягивает руку перед собой, потом удивленно осматривает себя. Никто точно не мог сказать, как это работает — просто вспоминаешь себя из прошлого, и Сущность любезно воссоздает одежду из воспоминаний. И Сейбл совсем не удивляется, что для Вескера это была полицейская форма: правда, без тяжелого уставного бронежилета, как у остальных членов S.T.A.R.S. Не зря Сущность вырвала из его воспоминаний не лаборатории, которые подходили ему куда больше, а именно полицейский участок.
Она всегда предпочитает более яркие и насыщенные воспоминания.
— Тебе к лицу цвет. Сразу чуть меньше походишь на сбежавшего из “Матрицы”. Я почему-то думала, что это будет белый халат, но так даже лучше.
— Стоило догадаться, что у вас нет своих гардеробных, — Вескер хмыкает, быстро возвращает непроницаемое выражение лица. Будто в эмоциях он видит что-то неправильное и неприемлемое.
— Магия, — Сейбл ведет пальцами обеих рук в шутовском жесте фокусника, смеется, — потому и говорю о том, что здесь это работает. К слову, ты всегда носишь очки?
— Да. Я привык.
— Светобоязнь?
— Нет.
Сейбл улыбается, легко отступая — тут можно и не давить, все равно ничего не расскажет. Впрочем, ответ и так лежит на поверхности. По глазам можно прочесть слишком многое, что Вескер хотел бы оставить при себе.
— В любом случае, тебе идет.
— Я знаю.
— И еще у меня есть догадка, что ты носишь их, чтобы чуть больше походить на человека и пугать еще и… эффект зловещей долины не самое правильное слово, но первое, которое приходит на ум.
— Правильное. Зловещая долина подразумевает под собой не только роботов, но и все, что похоже на человека. А догадка интересная. Пожалуй, я не буду ее комментировать.
Вескер усмехается, приспуская очки на кончик носа, смотрит с нескрываемым ехидством и издевкой.
— Со мной уже не работает, — Сейбл посмеивается, — я слишком много на тебя смотрела. К тому же, меня скорее завораживают не-люди. Так что надевай обратно, пока я не назвала тебя очаровательным или милым.
— Отвратительно, — Вескер цокает языком, но очки все же поправляет обратно.
— Кажется, я нашла работающую на тебя угрозу.
— Хочешь проверить?
— Не хочу. Просто болтаю. Еще кофе?
Прежде, чем Вескер успевает ответить, на кухню с диким карканьем влетает белая ворона. Сворачивает на пол чашку Сейбл, и как-то совсем триумфально каркает снова, раскрыв широкие крылья. Переминается с лапы на лапу, оставляя на столе борозды от когтей.
Конечно же, чашка оказывается вдребезги. Невысохшая гуща складывается во вполне четкий силуэт летучей мыши на полу, щерится крыльями-осколками.
— Ты уверена, что эту тварь нельзя убивать? — Вескер говорит с нескрываемым отвращением.
— На сто процентов. Ничем хорошим это не закончится, — Сейбл снова мягко касается его запястья, стараясь отвлечь, переводит взгляд на невозможности довольную птицу, — кыш.
— Не кыш, — скрипуче отвечает она, — дай.
— Ее даже не обязательно убивать. Если я засуну ее в холодильник, она вполне себе окажется живой.
— И задохнется в любой момент. Так нельзя.
— Пару часов проживет, — Вескер с явным неудовольствием смотрит на ворону. — Если закрыть ребенка в холодильнике, он погибнет в течении получаса. В случае вороны кислорода хватит на больший промежуток времени.
— Боюсь спрашивать, откуда ты знаешь, как правильно убивать детей холодильником.
— Дай, — снова повторяет ворона, оглушительно каркая.
— Что тебе дать, чудовище?
— Белое. Вкусное!
— Маршмеллоу?
— Маршмеллоу! — она радостно хлопает крыльями, явно не принимая всерьез угрозы холодильником. Нетерпеливо скачет с места на место.
— Да какая же тварь, а.
— Вескер, подожди. В холодильник ты ее всегда запихнуть успеешь, — Сейбл аккуратно протягивает вороне пачку с маршмеллоу, и тут же ловко отдергивает руку от острого клюва — от него на столе остается здоровенная щербина. — А ты мне что?
Птица недовольно ворчит, склоняет голову набок. Думает, смотря маленькими внимательными глазками так пронзительно, что мурашки бегут по коже.
— Не мешать, — говорит наконец, — маршмеллоу нести гнездо и тихо. Не мешать.
— Обещаешь?
Ворона быстро кивает несколько раз.
— Смотри мне. В следующий раз вопрос я дипломатически решать не буду. А на холодильнике ручка с рычагом, изнутри не откроешь. Поняла?
Она снова кивает, крадучись подходит ближе, с явной опаской смотря на Вескера. Все-таки реальность угрозы до нее дошла. Резко хватает пачку и взлетает, чуть не ударившись крылом о дверной проем.
— Смотрю, ты к кому угодно можешь найти подход.
— Без твоего вмешательства бы не сработало, — Сейбл искренне улыбается. — Посмотрите на него, настоящий плохой полицейский. Арестуете?
Вескер шутке усмехается, отправляет воротник свой форменной рубашки. Удачно все же совпало.
— Арестую.
— А по какому обвинению?
Он прокашливается и прочищает горло — тон от этого становится на редкость сухим и официальным.
— Сейбл Уорд, вы арестованы в связи с неповиновением сотруднику полиции, — Вескер встает со стула и обходит со спины, ловит за руки, заводя их за спину. — У вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет назначен вам бесплатно.
— Это где я не повиновалась? — она почти смеется, ничуть не сопротивляясь.
А стоило бы: приложиться щекой о стол не особо приятно. Сейбл шипит сквозь зубы, дергается запоздало. Заламывает он действительно всерьез.
Только вместо наручников влажные щупальца, туго стягивающие запястья. И больно, наверняка останутся синяки.
— Препятствие действиям, призванным охранять общественный порядок, — даже по тону слышно, что Вескер ухмыляется. — Вы помешали мне изолировать потенциально опасное дикое животное.
Сейбл по-дурацки хихикает — официальная формулировка произошедшего звучит как анекдот. Косится в зал: опасное дикое животное там довольно уминает маршмеллоу, то и дело потроша клювом пластиковую пачку.
— Окей, сэр коп, ведите меня в камеру, — посмеивается все так же, вставая на ноги.
Она неудобно выгибает спину, так, что лопатки сводит. Захват у Вескера что надо, профессиональный. Но ведет она — как-никак, в этом доме Сейбл не впервые, и они явно оба сходятся в том, чтобы держаться от внимательного вороньего взгляда подальше.
В хозяйской спальне тоже повсюду горят цветные гирлянды и лампы, создавая крайне уютную атмосферу. Все те же обои в цветочек, туалетный столик с разбитым зеркалом и кучей склянок, небрежно брошенная на кресле одежда, плюшевый медведь на кровати — кто-то иронично вручил ему в лапы столовый нож, чтобы соответствовал месту. Вескер прикрывает за ними дверь, щелкает барашком замка. Тут же впечатывает Сейбл лицом в эту самую дверь, без намека на деликатность, прижимаясь всем телом.
Руки с нажимом скользят по бокам — Сейбл удивляется даже, как запястья у нее все еще скованы. Косится: и тени щупалец не видно.
— У тебя есть тентакли и в других местах? — она прогибается под широкими ладонями, запрокидывает голову назад, ему на плечо. Смотрит на Вескера с нескрываемым интересом — глаза толком не видно, еще и очки мешают.
— “Уроборос” способен существовать и вне моего тела. Правда, недолго. Но на арест хватит.
— Ты не ответил на вопрос.
— А должен? — Вескер задирает ее футболку, все так же с нажимом проходится пальцами по ребрам, безо всякой подсказки расстегивает замочек спереди лифчика.
— Мне любопытно. Пожалуйста?
— Фактически, я могу выпустить его из любой части тела. Но я нахожу руки наиболее оптимальным вариантом, — говорит мерно и спокойно, будто они все еще беседуют за чашкой кофе. — Нейронные связи подобного рода формировать довольно утомительно. На данный момент мне достаточно и рук.
С лямками не возится: горловина футболки сдавливает шею, ткань трещит по швам и рвется. И нихрена в этом нет ничего красивого и страстного, как в фильмах, одежду просто жалко, хоть и восстановить ее из воспоминаний труда не составит. Лямки рвутся следом, и лифчик с тихим шорохом падает на пол.
— А мне недостаточно твоих рук, — Сейбл не упускает возможности для жирного намека, улыбается и тихо ахает от жестких касаний к груди. — Хочу всего.
— Тц, подбиваешь на должностное нарушение.
— А ты и рад на него пойти. Буду в полицейском участке, обязательно занесу в твое досье.
— Сейбл Уорд, к вашим обвинениям также добавляется намерение получить несанкционированный доступ к конфиденциальной информации.
— Намерение это не преступление, нет такой статьи. Я свои права знаю, — подыгрывает.
Сейбл неловко выгибает руки, пытаясь хоть как-то ответить на горячие прикосновения — туго стянутые запястья приходится вывернуть почти до боли. Касается пальцами его паха, оглаживает.
— Что-то ты слишком рад обыску, — она посмеивается, сжимая через ткань напряженный ствол. — Очень непрофессиональное поведение, сэр коп, я бы сказала даже неэтичное. Я отправлю жалобу начальству.
Пальцы сводит судорогой, покалывает от недостатка крови, и даже простые и легкие движения даются с трудом. Но отступаться вообще не в стиле Сейбл.
— Сколько угодно, — Вескер отвечает почти лениво и закрывает ладонью ей рот. Разговоры ему явно наскучили.
Вдавливает пальцы между ее губ, размазывая помаду — на вкус они отдают кровью и табаком, с совсем легким кофейным привкусом, а митенки жестко врезаются в уголок рта. Продавливает подушечками язык до самого корня: Сейбл мычит одобрительно, слегка прихватывая зубами костяшки. Тут же отпускает, позволяя ему делать все, что захочет, юрко скользит языком между пальцев. Слюны не жалеет — интуиция подсказывает, что понадобится.
Она смазано стонет, когда чужие пальцы находят сережку в соске, тянут так, что больно, но по-хорошему больно. Удивительно, как тонко Вескер чувствует эту грань, а ведь по нему и не скажешь, что он может быть внимательным к другим.
А может, у них просто идеально совпадают вкусы к уровню насилия и боли.
Руки у Сейбл совсем затекают, а пальцы едва гнутся, ощущаются как сплошной белый шум, так что приходится прерваться к неудовольствию обоих. Вескер шумно выдыхает сквозь сцепленные зубы, резко давит ладонью ниже по животу. Ведет сильно, с нажимом, от которого напрягаются все мышцы, замирает от предвкушения дыхание. На то, чтобы раздеть, не разменивается — проскальзывает пальцами под пояс юбки и белье, уверенно касается вульвы.
— Быстро заводишься.
Сейбл невнятно мычит ему в ответ, снова легко прихватывая пальцы зубами, в этот раз подушечки. Нетерпеливо ведет бедрами, притираясь, расставляет ноги шире. Вескер касается жестко и властно, точно зная, как — он не из тех идиотов, которые ведут от задницы до лобка, надеясь на чудо. Каждое прикосновение четко выверенно и выбивает из груди шумный выдох, а из горла неровный, сбитый стон. Не приходится даже ерзать, подсказывая нужный угол — в какой-то момент она прогибается в спине, почти падая ему на плечо, расфокусировано смотрит на острый абрис лица. Хочется сказать что-то грязное, как преисподняя, но все слова равномерно забиваются в глотку жесткими пальцами. Хорошо так, что все извилины слипаются в похотливое мокрое месиво, не оставляя ничего, кроме жгучего возбуждения.
Сейбл снова пытается вывернуть руки, коснуться его, и стонет от боли — перетянуто слишком туго и крепко, пальцы вообще перестают ощущаться. Не слушаются.
Наверное, ее попытки ощущаются смехотворными — насмешки во взгляде Вескера столько, что впору потупить глаза и перестать позориться, только Сейбл всегда и во всем идет до конца. Упрямства ей не занимать.
В конце концов, гангрены от застоявшейся крови здесь можно не бояться.
Она жмурится от очередного правильного движения его пальцев, прикусывает пальцы снова — безумно, до одури, до исступления хочется большего. Брать и отдаваться от забвения, давиться им и желать все большего, не ведая конца. На краю сознания бегло мелькает мысль: как же все таки иронично то, что Вескер назвал свою заразу “Уроборосом”. Бесконечное пожирание и жадность, круг за кругом, раунд за раундом, в бесконечности. Но почему-то он не выпускает свои щупальца, не пытается быть агрессивным и настойчивым, жадным, а будто испытывает и издевается.
Так оно и есть, Сейбл почти уверена в этом — ведет бедрами, пытаясь насадиться на пальцы, но не получается, а Вескер только хрипло смеется.
— Спешишь.
В этот раз Сейбл кусает его уже всерьез, давит кончиком языка на перемычку между пальцами — если уж у нее забрали голос, то язык тела вполне подойдет.
— Что такое? — голос истекает язвительностью почти так же сильно, как Сейбл смазкой. — Не нравится?
Еще одно точное, четко выверенное движение пальцами заставляет выгнуться дугой, обессиленно и протестующе застонать. Сейбл снова сжимает зубы на костяшках, ощущая железо и тонкий вкус “Уробороса”, к которому она уже успела пристраститься. Коктейль из ощущений дает в голову — перед глазами начинает мутить и плыть, а удовольствие еще сильнее бьет по перегруженным рецепторам, стимулируя и без того перевозбужденный разум.
— Кажется, ты добавила себе еще одно обвинение, — Вескер хмыкает вальяжно и издевательски. — Хочешь сказать что-то в свое оправдание?
Пальцы резко покидают рот, царапнув напоследок по языку. Сейбл давится воздухом, мучительно и сорванно дышит, пытаясь собрать мозги в кучу и вспомнить, как вообще разговаривать.
— Трахни уже, — говорит также бестолково и хрипло, отступает на шаг назад, прижимаясь задницей к паху Вескера — руки от такого тупо и сильно колет, но ей плевать.
— Нет.
— А? — мозг не сразу обрабатывает его слова. Доходит, как эхо в пустой комнате.
— Нет.
— Почему? Снова хочешь, чтобы я тебя умоляла?
— Все еще мимо.
— Ты невозможный, — Сейбл шипит сквозь зубы, ерзает снова, подстраиваясь под ритм— за этим разговором его пальцы критически замедлились, оставляя ее плавиться от возбуждения. — Я не хочу играть в угадайку, пожалуйста.
— Не крутись, — тон Вескера резко становится сухим и строгим.
— Или что?
— Или я перестану.
— Не-воз-мож-ный, — четко и раздельно повторяет Сейбл и все же послушно замирает, стараясь подавить мелкие судороги. — Доволен?
— Да.
Пальцы все так же уверенно проходятся по вульве, совсем чуть продавливая внутрь — шибает, как электричеством, по спине идет мелкая дрожь, а по загривку мурашки. Сейбл шумно выдыхает, кусает губы; кажется, Вескер решил поиграть в полный контроль. И к чему она только пошутила про арест? Все равно дошли бы до постели, пусть и не так быстро.
Вторая ладонь ласкающе ложится на горло. Не давит, а только придерживает. К коже противно липнет собственная слюна.
— Так что ты хочешь? — Сейбл спрашивает хрипло, скашивая на него глаза.
— Я же взял тебя под арест, верно? Мне нужно собрать твои показания.
— Я дам их куда охотнее, если ты…
— Я не предлагаю сделку со следствием, — перебивает тут же, снова едва проникая кончиками пальцев внутрь. Ей требуется огромное усилие воли, чтобы не подать бедрами навстречу. — Или ты слушаешься меня, или все закончится.
— Прямо-таки закончится? — Сейбл не удерживается от язвительного укуса. — Да брось, у тебя стоит, неужели ты просто возьмешь и перестанешь? Сам-то себе веришь?
— Ты всегда можешь проверить. Хочешь?
Сейбл молчит недолго, взвешивая ответ. Так и подмывает согласиться, но чутье подсказывает, что все и правда может закончиться. Вескер из тех людей, что не разбрасываются словами и пустыми обещаниями, угрозами — каждая точно выверена, как на аптекарских весах, до сотой доли грамма. Если уж говорит что-то, то всегда не просто так.
— Не хочу, — отвечает наконец неохотно.
— Хорошая девочка, — голос у Вескера издевательски-одобрительный.
Кажется, то, как Сейбл в прошлый раз скривилась от такого заявления, не прошло незамеченным.
— Собаку так называй, — она огрызается быстрее, чем успевает подумать.
Да, однозначно стоило прикусить язык — пальцы Вескера замирают, заставляя протестующе застонать сквозь зубы. Сейбл двигает бедрами сама, длинно потираясь о подушечки, жмурится — совсем не то, но хоть что-то. Хочется мучительно большего, до звездочек перед глазами.
— И чем ты лучше собаки сейчас? — Вескер спрашивает это совершенно буднично, будто разговор идет о вчерашних новостях или завтраке. — Разве что трахаешь не ногу, а руку.
— Потому что додуматься до такого еще надо. Завести и так обламывать.
— Я сказал тебе условия.
— Да-да, я поняла, я та еще сука, — Сейбл шипит это сквозь зубы; шипит, чтобы не скрежетать ими от злости. — Я думала, что мы на свидании, знаешь ли, и что ты не будешь меня унижать. Свидания так не работают.
— Это арест. Ты сама это предложила.
— Уже жалею. Так что мне нужно тебе сказать, чтобы ты продолжил?
— Арест и должен быть наказанием, а не наградой, — Вескер снова ведет пальцами, издевательски легко и медленно. — Итак, первый вопрос: каковы твои условия сделки с Сущностью?
Вопрос застает врасплох. Сейбл ожидала чего-то банального и соответствующего ситуации, вроде вопроса о самых грязных фантазиях, на который можно было бы вдохновенно солгать и не попасться. Или даже прямо сказать о том, что хочется, но почему-то Вескер задает действительно важный вопрос, а не просто устраивает постельные игрища. Откуда он может знать?
— Это не тот вопрос, который задают во время прелюдий. Может, лучше спросишь про любимую позу?
— Я уже задал свой вопрос.
— Мне все еще положен адвокат, без него на такие вопросы отвечать явно не стоит. Это же может быть использовано против меня.
Лихорадочное возбуждение мешает придумать стоящую ложь и Вескер отлично это понимает, ускоряя движения пальцев, поддразнивая изныщающаю плоть, обещая без слов большее. Цепко смотрит — взгляд до того холодный и цепкий, что по спине идет волна мурашек.
— Может и будет. Ты действительно хочешь остановиться и позвать к нам кого-то третьего? — спрашивает вкрадчиво, медленно продолжая путь пальцами.
Нейроны в мозгу искрят, пережигают все возможности отвечать что-то продуманное — стон становится лучшим ответом.
— Хочешь большего — говори.
— Какой же ты наст… ойчивый, — Сейбл беспомощно выгибается, успев придержать язык и не играть на нервах лишний раз. — Ничего особенного. Сущность мне покровительствует и дает больше возможностей, чем другим, а взамен я ищу в пустоте тех, кто ей нужен.
— Хорошая девочка, — повторяет с откровенной насмешкой, зная, что Сейбл сейчас не рискнет огрызаться.
Она и не рискует — плевать на задетое эго, когда Вескер куда точнее задевает все самые чувствительные места внизу. Он дает больше, как и обещал: придавливает горло, толкается внутрь, не оставляет и без внимания клитор. Водит по нему большим пальцем, выбивая из груди совсем уже жалкий скулеж.
Перед глазами все плывет и мутится, Сейбл жмурится, круглит спину в очередной экстатической судороге, дрожит всем телом. Она обожает это — асфиксию на грани обморока, яркое и чистое удовольствие, выжигающее мозги. Все тело сейчас как оголенный провод, искрит от каждого прикосновения. И грозит ударить током так, что прошибет и выкинет в нирвану, стоит лишь немного дожать.
Вескер точно ловит это состояние в сокращении стенок и сбитом дыхании, замедляется, заставляя подавиться раскаленным воздухом. Ослабевает хватку на горле.
— Ты серьезно? — хрипло спрашивает Сейбл, скашивая на него взгляд.
Лицо у Вескера совсем непроницаемое, будто он и правда просто допрашивает, а не вгоняет пальцы в нее по самые костяшки.
— Второй вопрос. Что такое пустота?
Сейбл чуть не взвывает от такого: да сколько можно?!
— Пожалуйста, дотрахай меня и я отвечу на все твои вопросы, но позже.
— Могу повторить, если до тебя не доходит с первого раза. Сейчас тебя можно понять, — он усмехается гадко совсем, так, что Сейбл хочется удариться головой о дверь, нет даже, не удариться, а хорошенько так приложиться несколько раз.
Зачем она вообще связалась с Вескером?
— Я убью тебя. Не знаю как, но убью.
— Еще одно обвинение в список, Сейбл Уорд. Это уже будет не административное нарушение.
— Альберт, пожалуйста, прошу тебя.
— Нет.
— Папочка?
— Даже не пытайся, я все равно сделаю все так, как сочту нужным. Отвечай на вопрос. Сейчас это единственная для тебя опция продолжить.
— Для справки — я никого никогда так сильно не ненавидела, как тебя сейчас, — Сейбл почти уверена, что где-то между этих слов она совсем позорно всхлипывает. — Я сейчас вообще не соображаю, а ты задаешь такие сложные вопросы. Пустота это… что-то вроде пыльной кладовки, куда Сущность сбрасывает все, что теперь бесполезно, но иногда ей что-то нужно оттуда, но сама она не хочет разгребать эти завалы… Пожалуйста, я не могу сейчас объяснить лучше.
— Можешь.
— Ты меня еще попроси сейчас рассказать теорию… да боже, я даже не могу вспомнить названия ни одной теории! Пожалуйста, Альберт!
Кажется, что-то в ее тоне было настолько весомым и отчаянным, что он все таки сжалился, а может, понял, что Сейбл сейчас правда не сможет сказать что-то большее. Уж слишком перегружен ощущениями мозг, забит нездоровым удовольствием каждый нейрон, и любая мыслительная деятельность срезается на корню.
От слов переходит к делу, наращивая темп снова, резко и сильно вбиваясь пальцами внутрь, сдавливает шею. Сейбл жмурится, наконец избавляясь от мучительных попыток в формулировки, заходится длинным, сорванным стоном, и в голове блаженно пустеет. Остается только чистое, неразбавленное удовольствие, затмевающее раздражение и злость, грязные и пронзительно пошлые звуки — хлюпанье, стоны, частое дыхание Альберта у уха, собственные жаркие выдохи и поскуливания. Сейбл часто и мелко ведет бедрами, подаваясь навстречу, то и дело вздрагивает и выгибается от особо точных фрикций — будто от ударов током, прошивающих насквозь.
Ее не хватает надолго — уж слишком была распалена.
Сейбл оседает, наваливаясь на Вескера спиной: голова падает назад, как у брошенной марионетки. Пусто смотрит в потолок, дышит сорвано и часто, даже не пытаясь прийти в себя поскорее. В голове только вата и ленивое безмыслие, сытость. Слабая боль от онемевших и затекших рук возвращает в реальность — медленно, но неотвратимо.
Руки Вескера все так же уверенно стягивают с нее остатки одежды: на пол летит поясная сумка с травами, трескается и рвется юбка. Сейбл что-то слабо возражает, но язык толком не слушается. Снова становится жалко одежды, хотя это мелочи — воссоздать не составит труда, а все равно почему-то грустно. Может, все еще не изжили свое привычки из прежней реальности — там нормальную юбку еще найди среди пастельных тонов и строгих фасонов.
Сейбл горбится, упираясь лбом в дверь, вздрагивает всем телом от проникновения. Она все еще слишком разморенная после оргазма, слишком чувствительная. Вескер не церемонится, ни в чем себе не отказывает — берет ровно так, как ему хочется. Сильно и резко, впивается пальцами в бедра так, что позже наверняка проступят уродливые синяки.
— Что, не выдержали, сэр коп? — Сейбл говорит с ноткой ехидства, даже не пытаясь её скрыть, с трудом поворачивает голову, упираясь щекой в дверь. — А как же закончить со сбором показаний?
Выдавленные на двери узоры больно врезаются в кожу, царапая.
Вескер даже сейчас не снял свои очки, а Сейбл бы многое сейчас отдала, чтобы увидеть его взгляд. Однако приходится довольствовать оранжевым бликом из-под темных стекол — и не разобрать, что в нем.
— Все равно никуда не убежишь.
— Не убегу, — с готовностью соглашается Сейбл.
Действительно не убежит, и дело даже не во все еще скованных руках. Совсем не в них.
Любопытство разгорается внутри:отойдя от оргазменной неги, мозг снова начинает работать и анализировать происходящее. Ненадолго, правда — новый виток возбуждения начинает стягиваться внутри, но пока еще недостаточно для того, чтобы выключились все мыслительные процессы. Откуда он может знать? Об этой сделке знают только двое, неужели выторговал знание у Сущности?
Вопросы приходится оставить на потом, поставить пунктом в списке дел и отложить на когда-нибудь позже. Щупальца вкрадчиво обвивают бедра и талию, смыкаются змеиными кольцами, способными легко переломить все кости, задавить. Идут во все стороны, разветвляясь и разрастаясь, как плющ, впиваясь в кожу и сдавливая её. Одно из щупалец запутывает и плечо Сейбл, заворачиваясь улиткой, и это даже красиво — черное на белой коже.
— Какой интересный способ обнять, — говорит хрипло, с силой двигает бедрами назад, насаживаясь, пока щупальца еще не сомкнулись слишком крепко, обездвиживая совсем. — Решил проявить немного ласки?
— Какой интересный способ трактовки, — не менее хрипло отвечает Вескер.
Сейбл пробивает горячечной, лихорадочной почти волной возбуждения: голос у него надреснутый, как по рации. Скупая, незаметная почти эмоция, но для него это много, очень много.
— И как же это трактуешь ты?
— Если обладать кем-то, то полностью, — в этот раз тон у Вескера ровный, как лист стали. И жизни в нем столько же.
— Собственник, — хмыкает Сейбл, срывается на стон, первый в этом раунде.
Все же, она не зря в прошлый раз сказала о галантности — на первый взгляд кажется, что к Вескеру это слово подходит так же, как магия к науке, но на деле все совсем не так. За своей напористой жадностью он не забывает и о Сейбл: щупальца деликатно трутся о клитор, давят, прихватывают. Не солгал насчет того, что хочет обладать — всем, от макушки до пяток, каждой мыслью, вздохом и стоном, ощущением.
Власть — она как раз в этом, в чужом удовольствии и открытости несмотря ни на что, в натянутых, как струны, мышцах, содрогающихся от каждого прикосновения. Не та власть, которую можно получить силой, забрать или украсть, а та, что строится с нуля.
Рот вяжет тонкий, мускусный вкус “Уробороса”, щупальца снова лишают Сейбл голоса, но говорить ей уже ничего не нужно. Да и не хочется — все равно ничего умнее чем “еще”, “глубже” и “да” сказать явно не получится.
Хочется Вескера. Хочется резко, грубо и сильно, до синяков и ссадин, до шевелящейся под кожей заразы, разъедающей изнутри. До жадного, не знающего края исступления и жара, до мурашек на загривке, смазки, стекающей по бедрам, как вода после душа, до рефлекторно сжатых бедер. Хочется всего и сразу.
Сейбл совершенно забывается, мычит и яростно подается навстречу, суматошно пытается льнуть ближе, хотя куда уж ближе, казалось бы? Жмурится до цветных кругов перед глазами, до стекающих из уголков глаз слезинок. Мокрые дорожки теряются в слизи от щупалец, обвивающих часть ее лица. Тихое и частое дыхание Вескера подстегивает только сильнее, заражает лихорадочным жаром надежнее, чем “Уроборос”.
От недостатка кислорода ведет — слишком тугая хватка щупалец на груди, горле, слишком глубоко они входят в глотку, перекрывая дыхательные пути. И жарко, как же жарко, наверное, даже в преисподней не топят так сильно. Кожа плавится от каждого прикосновения. Не остается ничего, кроме острого, как скальпель, удовольствия, режущего по нервам — чистого, как соль, и открытого, как рана.
Сейбл судорожно сжимает его внутри стенками, стонет сквозь ходящие в горло щупальца, извивается, жадно впитывая каждое касание. Хочет снова откинуть голову на его плечо и видеть взгляд, но не получается: все тело то и дело сводит от наслаждения, спина круглится сама собой, так, что лопатки, кажется, вот-вот порвут кожу. Или раздавят между собой щупальце, протянувшееся вдоль хребта.
Вескер доходит первым, совсем чуть обогнав ее у финишной прямой, с задавленным, хриплым выдохом выскальзывает из нее, трется между ягодиц, вздрагивает всем телом. Пальцы впиваются в бедра с совсем нечеловеческой силой, болью — это, и прорвавшийся сквозь весь самоконтроль стон добивают Сейбл вернее, чем прямая стимуляция. Оргазм почти оглушающий, сбивающий с ног, как волна, утягивает глубоко на дно, в темные воды забытья.
Хорошо так, что ноги совсем не держат — щупальца еще смыкают ее в тесной паутине, не дают упасть на пол ослабевшему телу. Удерживают.
Вескер упирается взмокшим лбом в плечо, затихает. Дышит все так же часто и поверхностно, а оправа очков больно врезается в кожу. Заземляет в моменте.
Щупальца неохотно выскальзывают изо рта, пройдясь последок по нёбу: Сейбл вдыхает наконец полной грудью, молчит, не находя слов. Все какое-то пресное и банальное, и ей совсем не хочется разрывать тишину первой, вместо этого она просто наслаждается земными, настоящими и личными звуками его дыхания. Честными, не спрятанными за маской выдержки и безжизненности.
Лениво приходят и остальные ощущения. Тупая, тянущая боль в руках, по всему телу — щупальца слишком тесно сжимали ее в своей хватке, влажно стекающая сперма, слизь и смазка, раздражающе липнущие к лицу волосы.
— Мне надо в душ, — она разрывает тишину наконец, и сама не верит тому, как звучит собственный голос — треснутый, слабый и дрожащий.
Но тоже — честный.
Вескер ничего не отвечает, только начинают размыкаться удушающие кольца “Уробороса” — медленно и неохотно, тяжело. Без поддержки резко ощущается, каким ватным и слабым стало тело, Сейбл чудом удерживается на ногах — колени дрожат. Она улыбается сыто и пьяно, ощущая белый шум в руках; Вескер их тоже освобождает и они повисают, как безжизненные плети. Сейбл ахает, когда видит, что пальцы совсем синие, как у трупа. Ногти черны безо всякого лака.
И больно так, что мало не покажется. До стиснутых зубов.
— Перестарался с арестом, — Сейбл говорит негромко, непослушными пальцами потирая запястья.
— Что было под рукой, — ровно говорит Вескер, без тени сожаления. — Иди в ванную. Холодная вода должна помочь.
— А ты не хочешь помочь? Твоих же рук дело.
— Нет.
— А вот и да, давай, это неправомерное применение силы. Я сейчас не справлюсь с краном.
— С тобой одни проблемы, — Вескер раздраженно цокает языком и, не давая времени ответить что-то язвительное, тащит в ванную.
От ледяной воды и правда становится чуть легче: воспаленная кожа на запястьях немеет, но уже по-хорошему. Вескер не помогает — Сейбл сама растирает руки непослушными пальцами, иногда раздосадованно косясь на него. Стоит себе, как ни в чем не бывало, поправляет свою пижонскую укладку. И застегнуться обратно успел, будто ничего не было.
“С ней одни проблемы,” — он вообще себя видел? Сейбл злобно растирает кровоподтек на запястье, стараясь хоть как-то излить недовольство. Говорить напрямую точно не стоит, все равно ничего не изменится, Вескер не станет переламывать себя и следить за языком. Наоборот, почует слабость, как акулы чуют кровь, и только сильнее вгрызется в больное место. Растерзает так, что живого места не останется.
— Неправильно.
— Что?
— Надо растирать не от себя, а на себя, — поясняет Вескер. — Так ты только ухудшаешь положение. От высокого давления могут разорваться мелкие сосуды.
— На себя пальцы не гнутся. Поможешь?
— Сама справишься. Где в этом доме хранятся лекарства?
— На кухне, кажется, в шкафу над чайником. Или в соседнем. Где-то там.
Вескер коротко кивает и уходит, прикрыв за собой дверь. Даже странно, что он решил озаботиться чем-то, кроме своего комфорта. Мелькает пустая мысль о вороне, но Сейбл тут же отмахивается от нее, как от назойливой мухи — Вескер не дурак, понимает все с первого раза.
Она сосредотачивается на действительно важном: пальцы соскальзывают с запястья, непослушные и твердые, как дерево. И выглядят хуже некуда — опухшие, синие, как глубокое море, с черным плетением поверхностных сосудов. Кажется, один из них шевелятся, ускользает глубже, как червь, вгрызается в плоть. Сейбл вздыхает: конечно, как же могло обойтись без инфицирования? Трет еще — плохо и слабо, но как может.
— Держи.
Вескер протягивает ей пару таблеток, наполняет пустой стакан из-под крана — почему-то взгляд цепляется за веселенькие цветочки у дна. Безмятежные совсем.
— Что это?
— Аспирин. Должно подавить воспаление. Если повезет, им все и ограничится. Пей.
Сейбл послушно грызет таблетки и запивает — Вескер как-то уж очень умело придерживает стакан так, чтобы не облить. Не впервой, наверное.
— Спасибо, — говорит негромко, — а у тебя случайно не найдется антидота от твоей заразы?
— Нет.
— Плохо.
Вескер отставляет стакан на край раковины, ловит ее за подбородок. Смотрит цепко и внимательно, будто ему вполне хватает тусклого и чахлого света умирающей лампочки.
— Посмотри наверх, — он молчит недолго, вглядываясь, оттягивает нижнее веко. — У тебя есть часов пять-шесть до окончания первой стадии. Это немногим больше минимальной дозы.
— А хорошие новости будут?
— Это и есть хорошая новость, — Вескер пожимает плечами, отпуская ее. — Твоя вина, что ты не запаслась антидотом заранее.
— Мог бы и поухаживать за девушкой, — Сейбл ворчит беззлобно, снова склоняясь над раковиной — поврежденные запястья все еще никуда не делась. — Твоя же зараза.
— Ты знала, на что шла. Не мои проблемы.
И Вескер прав, это действительно не его проблемы. Стоило подумать раньше — в конце концов, у Сейбл было время, чтобы вскрыть один из ящиков с антидотами. Но все равно колет неприятное, болезненное раздражение. Чешется и зудит под кожей, как набирающий силу “Уроборос”.
После холодного душа становится чуть легче — Сейбл тщательно отскребает застывшую тонкой коркой слизь, не жалея геля с луговыми травами. Узоры от щупалец с ней, кажется, надолго — расцветают лиловыми кровоподтеками. В чем-то даже красивыми. И руки с каждой минутой слушаются все лучше,не возвращаются к норме, конечно, несколько нервных сплетений явно бесповоротно раздавлены. Тем не менее, обретают здоровый цвет медленно, но неотвратимо.
Только мизинец и безымянный на левой руке все еще не гнутся, застывают уродливыми, искривленными обрубками, сколько Сейбл не пытается. Жмет на тяжелые суставы, пытаясь вправить, но они упрямо встают в прежнее положение. С правой все еще хуже — пальцы едва двигаются, и совсем не слушаются.
Насколько же хрупко человеческое тело.
Сейбл вздыхает, бросая бесплодные попытки, с трудом закручивая кран. Заворачивается в выцветшее полотенце с пронзительно-пошлыми розами, прежде чем выйти из ванны. Волосы снова мокро липнут к коже, но в этот раз ничуть не раздражающе. Сталкивается нос к носу с Вескером в проеме — он ведет плечом, пропуская ее, и закрывает за собой дверь.
Слышно, как шумит вода, надсадный скрип старого душа, тихое, но отчетливое чертыхание. Может, стоило предупредить его о том, что от горячей воды там только название?
Нет, точно не стоило, думает Сейбл, непослушными пальцами роясь в тумбочке. Даже отойдя от онемения, они все еще слушаются плохо, будто она перенесла инсульт. Она достает пеструю и яркую, как лето, резинку, перехватывает ей пушащиеся после душа волосы. Юркает под тяжелое и широкое одеяло, сбрасывает на пол мокрое полотенце. Возится, ютясь.
Смотрит в завешанное тонкими занавесками окошко: за ним светит тыквенно-желтый фонарь, уютно и ровно. Роятся белые мотыльки вокруг — отсюда они кажутся совсем безобидными и легкими, будто не разорвут заживо, стоит оказаться рядом. Красивая иллюзия, выстроенная Сущностью только с ей ведомыми целями.
Сейбл даже засматривается. Шатер из темных и переплетенных ветвей смыкается над уходящей вдаль лентой дороги, маняще сияет фонарь, увитый плющом и виноградной лозой с темными резными листьями. Тихо стрекочут кузнечики и переговариваются певчие птицы, которых здесь не существует. Спокойно и тепло.
Она чутко, как кошка, поворачивается на скрип двери и, не сдержавшись, хихикает: Вескер выглядит удивительно комично. У хозяйки это дома явно было пристрастие к цветочным мотивам — второе полотенце оказалось в мелкую вишенку. Улыбку Сейбл не пытается прятать, хоть Вескер смотрит недобро, но ничего не говорит — ниже его достоинства, видимо.
В отличии от самого ублюдского в мире полотенца.
— Душ в участке не работает, перебиты трубы, — он поясняет зачем-то. Садится на край кровати — она жалобно скрипит и прогибается под его тяжестью.
Без привычных очков он смотрится до странного другим — все те же острые черты лица, но даже полутьме Сейбл замечает тонкие морщинки у глаз. Нет, не морщинки даже, а только их предчувствие. Слабые заломы, как на бумаге, дотошно выправленные и приглаженные пальцами. Обещание будущего, которого не случилось. Может, если присмотреться, она найдет и пару седых волосков, но сейчас их не видно.
Хотя Сейбл почему-то уверена, что они есть.
— Сложно отказать себе в таких простых радостях, — Сейбл подбирается ближе, кутаясь в одеяло, как в кокон. — Ты давно спал?
— Здесь? Ни разу. Только дремал. Недолго.
— Ох уж эта эффективность, — она посмеивается, набрасывая на влажные плечи край одеяла, коротко касается темного клейма на шее — оно обжигает пальцы потусторонним холодом. — Тебе точно пойдет на пользу этот выходной. Выспимся, м?
— Может быть. Я не уверен, что стоит тратить время на сон.
— Это ничем не хуже любого другого времяпровождения. Мне тоже не нужно спать, но это просто приятно, чувствовать себя свежей и отдохнувшей. Не так уж и часто здесь выдается возможность отдохнуть, чтобы ей пренебрегать.
Вескер ничего не отвечает, только тянет одеяло на себя, залезая под него. Устраивается рядом — глаза у него сияют, как тот самый фонарь, который приманивает хищных мотыльков.
Она возможности не упускает: примостившись на груди охотно, кладет голову поверх ровно бьющегося сердца. Вескер неохотно приобнимает, кажется, только потому, что руки ему больше деть некуда, но Сейбл это вполне устраивает.
Ее вообще устраивает слишком многое.
— Ты не рассказала про пустоту, — напоминает негромко.
— А, вот и постельные разговоры, — Сейбл тихо смеется, возится, устраиваясь так, чтобы видеть его лицо. — Ну, это действительно что-то вроде пыльной кладовки, куда складываются все ненужное с мыслью “пригодится”. Туда попадают люди, после того, как Сущность вытянет из них все живое и они перестанут надеяться. Сдаются. Думаю, ты видел таких? Которые даже не пытаются убегать и смиряются с происходящим.
— Да.
— Вот такое у них посмертие — оказаться в нигде навсегда. И у таких, как ты, тоже. Многие охотники тоже теряют запал спустя время. Сущность ведь не только нашими эмоциями питается, но и вашими. Ты, кстати, опасно близок к этому. Ты почти не вовлекаешься, несмотря на то, что тебе есть, кому здесь мстить и чем гореть.
Вескер долго и тяжело молчит, а Сейбл не торопит, ждет. Это не та информация, которую легко переварить.
— И зачем в этом уравнении ты? — спрашивает спустя долгую, ужасно долгую паузу.
— Там страшно. Очень, — Сейбл отвечает честно, не пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Пусто. Мертво. Холодно. Многие там так хотят вырваться, что снова согласны на игры Сущности. Ей не так уж и просто взять и вырвать сюда из реальности кого-то нового — проще взять то, что уже есть. Но надолго никого не хватает. Они все безумно устали и просто хотят смерти, который здесь не существует. Там такой воздух… будто дышишь отчаянием, и все внутри мерзнет. Мне даже сейчас холодно, когда я думаю об этом.
Не врет — по спине идут гадкие, мерзкие мурашки. Да и одеяло кажется совсем не теплым, а холодным, колючим и неуютным.
— Сущность не говорила о подобном.
— Она многое не договаривает. Ты бы согласился разве жить здесь вечно, если бы она сразу раскрыла все карты?
— Нет.
— Потому и не говорила. Тебя боятся, а это то, что ей нужно. Но долго только на этом ты здесь не продержишься. Тут же есть твои бывшие подчиненные, почему ты их больше не ненавидишь?
— С чего ты взяла? Я все еще ненавижу их. И каждый раз беру приоритетными целями.
— Но не наслаждаешься этим. Почему?
— Не твое дело, — резко отрезает Вескер, тянет за влажные волосы, заставляя запрокинуть голову. Смотрит зло и холодно: Сейбл однозначно надавила на больное. — Если ты думаешь, что можешь залезть ко мне в голову, то ошибаешься. Скорее, могу я и оставить все твои мозги на полу. Я понятно выражаюсь?
— Предельно.
— Хорошо, — Вескер опускает ее волосы и затихает, прикрыв глаза.
Он напряженно думает о чем-то своем: глазные яблоки ходят под веками, как в фазе глубокого сна. Да и мышцы у него напряженные, твердые, как камень. Сейбл и сама затихает, давая ему время остыть. Кладет больную руку ему на грудь, впитывая простое, человеческое тепло — озноб от воспоминаний никуда не делся. Мороз по коже от одной только мысли о пустоте, что уж говорить о рассказе? Внутри все выстудило, сожгло холодом, и она все никак не может согреться.
— Там настолько холодно?
— А?
— Ты дрожишь.
— А, это, — Сейбл издает негромкий, тревожный смешок. — Да, настолько. Думаю, в Арктике в трусах ходить теплее. К слову, откуда ты знаешь про сделку?
— Не твое дело.
— Оно касается меня, значит, мое.
— Не суй свой нос, куда не следует, и, может быть, он останется целым, — Вескер лениво щелкает ее по кончику, как расшалившуся кошку, заставляя поморщится и хихикнуть.
— Уговорил. И да, я забыла сказать. Мне приятно, что ты знаешь, как меня зовут.
Тепло смотрит на него и улыбается чисто и светло. Вескера это не впечатляет, и он только равнодушно ведет головой. Будто в этом нет ничего особенного или важного; так, мелочь, не стоящая упоминания. Безымянные люди никогда не стоят внимания, детали и особенности не держатся на них, исчезают, как сети в темной воде, только совсем другое дело, когда у человека есть имя. Тогда уже запоминаются и веснушки на лице, и мелкие привычки, черты характера, складываются в бережно подписанную папку памяти. Хранятся и добавляются новые заметки.
Сейбл тянется, коротко и ни к чему не обязывающе целует его в подбородок. Укладывается обратно, тоскливо смотрит на непослушные руки — они тихо и покойно лежат на груди Вескера, но совсем слабо чувствуют тепло и биение сердца. Будто через вату.
— Убьешь меня? — тихо спрашивает Сейбл, пытаясь пошевелить онемевшими пальцами — они едва вздрагивают.
— Ты и сама отлично с этим справляешься.
— Я серьезно. Я заражена и у меня толком не работают руки. Я ничего не смогу сделать на испытании — ни чинить, ни помогать другим, ни убегать. Вернее, убегать смогу, но недолго. Здесь проще сразу умереть.
— Без проблем.
Отвечает так просто и легко, будто речь идет о пяти долларах взаймы: впрочем, жизнь тут еще дешевле. И цента никто не даст.
— Спасибо.
— Меня впервые благодарят за обещание убить, — Вескер хмыкает.
— Все когда-то происходит впервые. Неужели твои подопытные ни разу не просили о смерти?
— Просили. Но им я ничего не обещал.
— Полагаю, мне надо чувствовать себя польщенной, — Сейбл весело фыркает.
— Как хочешь. Что с пактом о ненападении?
— Не нападу, можешь не бояться, я…
— Я не боюсь, — перебивает Вескер.
— Можешь не опасаться. Так лучше?
— Да.
— Я не нападу. Мне не за что тебя проклинать. А руки, ну… бывает. Просто будь в следующий раз чуть осторожнее.
— Так смело говоришь о следующем разе, — Вескер говорит с явной насмешкой.
— Я не против, ты не против, в чем проблема? — она пожимает плечами. — Когда надоест, мы просто перестанем. Я не буду драматично рыдать и заламывать руки, если ты мне откажешь. И проклинать тоже не буду. Мы же решили вроде, что я мстительная, а не мелочная.
— Да. Не мелочная, — задумчиво повторяет Вескер.
Замолкает, думая о чем-то своем, личном. Сейбл даже на мгновение становится жаль, что она не умеет читать мысли. Насколько было бы проще. И тут же становится противно и гадко от собственной мысли — вот так вломиться туда, где ее не ждут. Не рады.
Она тоже затихает, не тревожа его, лениво косится в окно, на беспечно бьющихся о стекло фонаря мотыльков. Тихо, умиротворенно дышит.
Ждет, долго ждет, но так и не дожидается от Вескера какой-то откровенности. Все свое он предпочитает держать при себе. Хранить под замком, скупо отмеряя крохи.
— Видишь мотыльков? — говорит наконец, устав от тишины.
— Да.
— Это мертвые феи, веришь? — улыбается, заглядывая ему в лицо, спокойное и чистое.
— Здесь все может быть, но… феи? — Вескер поднимает одну бровь.
— Они вполне реальны. Просто в обычном мире мы их не видим, они на другом слое реальности. И предпочитают леса. Только дети видят, но детям никто не верит. А очень зря. А с возрастом они и сами убеждают себя в том, что это был просто сон.
— Звучит как очередная глупость.
— Вся магия этого мира звучит как глупость, стоит попытаться облечь ее в слова. Она неуловима, как черная кошка в темной комнате. Ты и сам наверняка сталкивался с чем-то таким до попадания сюда, просто предпочел не заметить. Или списать на физику и сквозняк.
— В лабораториях не бывает сквозняка.
— Ах да, точно. Но ты же где-то жил до того, как стать ученым?
— Нет.
— В плане? — теперь уже Сейбл поднимает бровь, смотрит вопросительно.
— Я всегда был в них, сколько себя помню.
— А твои родители? — она спрашивает растерянно. — Разве они не…
— У меня их нет.
Эта скупая и сухая деталь очень многое расставляет по своим местам, сразу становится кристально ясным, почему он такой. Резкий, холодный, расчетливый — Вескеру неоткуда было научиться чему-то иному. Каково это, когда вся твоя жизнь взвешена и отмерена до последней секунды, когда нет ничего своего, когда каждый шаг проходит под чутким наблюдением?
— Что, жалеешь меня? — снова насмешка в его голосе.
— Нет. Просто осознаю, насколько мы с тобой разные. Насколько абсурдны для тебя мои разговоры о магии, подумать только, — Сейбл улыбается устало и вымученно. — Думаю о том, что я никогда не пойму твой опыт, а ты — мой. Думаю, как дико тебе жить здесь. И до этого думала, но сейчас начинаю представлять масштаб.
— Не выйдет.
— Знаю, — Сейбл вздыхает, утыкается носом в ему грудь. Молчит недолго. — Ты хотел бы вернуться? Нет, даже не так. Тебе есть, зачем возвращаться?
— В любом месте будет лучше, чем здесь, — Вескер уходит от прямого ответа, ограничиваясь лишь общей, ничего не значащей фразой.
Пустой, как свет фонаря на несуществующей улице. Мертвой, как феи, пытающиеся сгореть дотла.
— Да, лучше, — негромко отвечает Сейбл.
— Так что, расскажешь мне, где я упустил магию? Может, это невидимая лабораторная фея, которая оставляет разводы на только что вымытом оборудовании? Или домовик, ворующий реактивы? — в тон Вескера возвращается привычная насмешка и язвительность.
И, слава всему, что возвращается — Сейбл бы не выдержала давления этой густой тишины, точно бы сказала что-то, что все бы испортило. Насовсем испортило, так, что не исправишь.
— Про таких я не слышала, но, может, у вас такие водились. Но те, что на улице — такие живут в лесах. В самой глубокой и непролазной части, где даже солнца за ветвями не видно. Иногда на болотах, в самом сердце. Выбирают такие места, куда не проложена ни одна тропинка, куда можно попасть, только заблудившись. Я была однажды на таком месте, в болоте. Жуткое место, знаешь, кругом топь, осока шелестит, но если не считать этого — тихо, как в склепе. Ни лягушек, ни цапель, ни какой еще живности. И я просто вдруг ощутила, что я нахожусь на самой грани их реальности, что они совсем рядом. Они не видят меня, а я не вижу их, но все мы знаем, что где-то здесь есть кто-то чужой. Я тоже не могу видеть их просто так, я давно уже не ребенок. Сделала еще с десяток шагов вглубь, и увидела поляну: сухую, чистую, всю усыпанную кустиками с земляникой. Густо так, будто в саду, и вся ухоженная, красивая, ягоды красные, как кровь. Ни одной неспелой, ни одной перезревшей, все одна к одной, сахарные даже на вид. Да, слово сахарные идеально подходит — все как в карамели, видел же фрукты в карамели? Невыносимо красивые и манящие. И даже никакого болотного гнуса и комарья там не было. Стояла я тогда, и очень долго смотрела на это,знаешь, как на петлю, в которую очень удобно сунуть голову. Подумала, что вернусь сюда к тридцати, когда стану сильнее и буду знать, как лучше вести себя с феями. А тогда развернулась и ушла. Уже знала, что это не просто земляника — стащили они со всего болота мертвечину, чтобы лучше росло, напитали магией, чтобы тот, кто это съест, мог их увидеть. А если ты их видишь — они видят и тебя. Утащат, и все, на твоих костях вырастут новые ягоды. Но, как видишь, к тридцати я туда не вернусь, — Сейбл заканчивает историю улыбкой. — Даже странно, что ты меня не перебил.
— У тебя неплохо получается рассказывать.
— Спасибо, я не зря вела свои эфиры. Много работала над дикцией и тем, как лучше нагнетать атмосферу. Но, кстати, я нигде не приврала для большего драматического эффекта. Все действительно так и было. И не кажется магическим, если ты сам не связан с магией. Я тогда чувствовала, насколько сильно там проклятие, даже дышать сложно было. И хорошо, что ушла, это сейчас я пообщалась с этими мразями, — Сейбл коротко кивает на окно, — и знаю, что с ними лучше дел не иметь. Точно бы утопили.
— Это всегда ягоды? — вдруг спрашивает Вескер.
Сейбл приподнимается на локте, смотрит на него внимательно — на остром, твердом лице играют тени.
— Ты тоже видел, — она утверждает, а не спрашивает.
— Может быть.
— Да, вполне может быть, — Сейбл повторяет задумчиво. — Нет, это необязательно ягоды. Я читала и о плодовых деревьях. Яблони, груши, персики, все такое, что ты случайно можешь встретить в лесу и съесть. Кажется, твоя очередь рассказывать.
— Нечего тут рассказывать.
— У этого дерева не росла трава, не было упавших и сгнивших плодов, и в округе не было птиц и зверья, а само место было в такой глуши, что сам черт ногу сломит оттуда выбираться. Я права?
— Допустим, — еще более неохотно отвечает Вескер, отводит взгляд в сторону, на окно. Внимательно смотрит на мотыльков, бездумно танцующих в обманчивом свету.
— Знаешь, ты можешь не рассказывать, если не хочешь, — Сейбл улыбается мягко. — Я не настаиваю. Но мне очень интересно.
— Не хочу.
— Хорошо, — соглашается покладисто, снова устраиваясь на его груди. — Позволь уточнить одну деталь. Можно?
— Попробуй.
— Где было это место?
— Арклейские горы, — отвечает после долгой паузы.
— Люблю горы, — негромко говорит Сейбл, уводя тему, — они как с картинки на календаре или действительно дикие?
— Теперь как с картинки с Хиросимой, — хмыкает Вескер, — хотя раньше были дикими.
— Твоих рук дело?
— В какой-то мере. Скажем так, я приложил руку к тому, что привело к таким последствиям.
— Опасные у тебя руки, — Сейбл фыркает весело и, подумав, добавляет с лукавым прищуром, — не хочешь пустить их в дело?
Она вкрадчиво ведет непослушной ладонью по груди, ниже, с удовольствием оглаживая крепкие мышцы. Замирает у махрового края полотенца, запнувшись за него пальцами, смотрит вопросительно, не оставляя и намека на неоднозначность.
— Я не против, — Вескер усмехается, стягивает одеяло с ее плеч, небрежно пихает в сторону.
Полотенце с жизнерадостными вишенками тоже отлетает куда-то в том направлении.
— Вот и смело дошли до следующего раза, — Сейбл посмеивается, без тени скромности седлает его. Упирается ладонями в его грудь, улыбается.
Она ведет бедрами, дразнясь, шумно выдыхает — удовольствие остро царапает внизу живота. Пока еще слабо, одним только обещанием большего. Прогибается под ладонями Вескера, с нажимом скользящими по талии, ниже, к бедрам. Он сам задает ей ритм, с силой давит на кожу, пальцами впиваясь в нее до очередных синяков.
— Ты со всеми женщинами такой? — Сейбл круглит спину, склоняясь над ним, смахивает с лица настырно лезущие пряди. Резинку затянуть плотно так и не вышло.
— Какой? — насмешливо спрашивает Вескер, морщится от упавших ему на щеку волос. — Выпрямись.
— Хватаешь до синяков, например.
Не слушая его, Сейбл не выпрямляется, только заправляет за уши непослушные волосы. Льнет всем телом, близко и интимно, часто и тихо дышит, ерзает — между ног становится приторно сладко, тянуще и влажно. Твердый член горячо трется о нежные складки, наращивая возбуждение с каждой секундой.
— Да. И выбираю тех, кто от этого течет.
Сейбл громко фыркает, и, не сдержавшись, смеется чисто, искренне.
— Не прогадал с выбором, — говорит наконец, и, отсмеявшись, тянется за поцелуем: если уж ее не оттолкнули до сих пор, стоит пользоваться положением.
Получается как-то неловко — от очередного движения бедер Сейбл промазывает и целует его в уголок жесткого рта, смазано и нелепо. Может, в чем-то даже смешно, иначе чем объяснить ее дурацкое, совсем школьничье хихиканье? Со второго раза выходит правильно: сильно, голодно и напористо, до смятых до боли губ. Даже здесь Вескер не позволяет ей вести, несмотря на всю свою нелюбовь к поцелуям. Он агрессивен и жаден до власти во всем, до малейших мелочей — забрать, подчинить, подавить и овладеть.
Ему быстро надоедает трение, и он ловко подминает Сейбл под себя, подхватывает под колено, небрежно забрасывая ее ногу к себе на плечо. Смотрит насмешливо, усмехается — в конечном счете, Сейбл не выдерживает, пихает без силы коленом в острую скулу. Потом длинно, гортанно стонет, запрокидывая голову на смятую подушку.
Она цепляется за перекрученное одеяло в стрекозах, пяткой давит на поясницу Вескера, чтобы не вздумал отстраниться. Он и не собирается, намертво впечатывая пальцы в ее кожу, движется резко, сильно, глубоко и мощно. Так, что от удовольствия темнеет в глазах, а, может, все дело в “Уроборосе”, который пожирает ее тело наравне с желанием. Медленно, неотвратимо и сладко-смертельно, до мурашек вкрадчиво.
Сейбл приподнимается на локте, смотрит жадно, как член погружается в ее нутро, как выходит, блестя от ее выделений, как липнут золотистые завитки волос в его паху, как он снова и снова насаживает ее на себя. Берет, как свое, не сомневаясь в своем праве.
Сейбл выгибается до ломоты в пояснице, подаваясь навстречу, жмурится и стонет протяжно, откровенно, до хриплого выдоха.
— Руки в дело пустишь, м? — спрашивает надтреснутым голосом, улыбается слабо, прежде чем рот круглится в очередном стоне.
— Убеди меня, — с ленцой и превосходством отвечает Вескер. Смотрит прямо и с нескрываемой издевкой, так, что нестерпимо хочется ударить его чем-то тяжелым.
Движет бедрами как-то очень, очень правильно, так, что Сейбл пробивает, как электрическим током, до поджатых пальцев на ногах, а перед глазами снова мутнеет. Хватает воздух жадно, задыхаясь.
— Простого пожалуйста будет мало, да? — спрашивает, с трудом фокусируясь на нем.
— Догадливая.
— И почему тебя каждый раз надо уговаривать? — Сейбл вздыхает, поднимается на локтях. Вздрагивает в очередной раз от откровенного вида, закрывает глаза, чтобы не отвлекаться на происходящее. Собирается с мыслями, которые из нее откровенно вытрахивают, — Предлагаю обмен. Ты мне подрочишь, а я скажу тебе нечто интересное, что не сказала бы при других обстоятельствах. Как те… бе?
Слова прерываются на длинный, вымученный стон. Сейбл снова падает на подушку, прогибается всем телом, подаваясь навстречу — даже короткое сосредоточение оборачивается против нее, стоит расслабиться снова, и реальность обрушивается на нее волной отложенного удовольствия, острого, как кайенский перец, пряного, как масала. Его так много, что легко задохнуться.
— Откуда мне знать, что это не снова какая-то магическая чепуха?
Даже становится досадно с того, как Вескер говорит — ровно, твердо и спокойно. Сколько же у него выдержки?
— Поверь на слово. Давай же, ну. Не все же мне тебя умолять и чесать эго. Пожалуйста, — говорит сбивчиво, сорвано — все тело сейчас сплошной комок напряженных и раскаленных нервов, жаждущих большего.
— Информацию вперед.
— Какой же ты… — Сейбл не договаривает — слова такого еще нет, чтобы все вместило, мотает головой. — Я поспрашивала других, кто тут дольше, чем я. Здесь невозможно забеременеть, так что ты можешь, ну, — голос позорно дрожит и срывается, — можешь кончить в меня.
Вескер замедляется, а после и вовсе замирает, смотрит внимательно и пронзительно, так, будто они сейчас не трахаются, а он препарирует Сейбл на прозекторском столе. Снимает кожу, раздевает до самых костей — моргни, и свет из окна станет светом операционной лампы.
Ощущение настолько реалистичное, холодящее и жуткое, что Сейбл жмурится, отводит голову, утыкаясь щекой в подушку.
— Ты уверена? Насколько велика выборка опрошенных?
Даже сейчас Вескер умудряется говорить как-то по-медицински сухо и точно. Не хватает только репрезентативного графика где-то на фоне, с процентными долями и стрелочками, стремящимися вверх.
— Достаточно, и я уверена, иначе бы не сказала. Это ведь страшно, действительно страшно — вот так задорно трахаешься, а потом двадцать лет за это расплачиваешься. К тому же, у меня действительно очень давно нет месячных. Так что… ты можешь. Сама не верю, что это говорю, — Сейбл издает сдавленный, тревожный смешок, переводит нервный взгляд на Вескера.
Он выглядит задумчивым, точно решает в голове какое-то важное уравнение. Взвешивает каждую мысль, дотошно раскладывая причины и следствия. Потом с неожиданной деликатностью берет ее за лодыжку, спускает ногу с плеча. Горбится, нависая — теперь уже Сейбл морщится от выпавшей прядки, щекочущей висок.
— Это будет достаточная доза для полного инфицирования, — говорит спокойно и мерно.
Не спрашивает. Ставит перед фактом.
— Да плевать. Я о совсем другом беспокоюсь, знаешь ли. У меня такое впервые, что… Надо было попросить у тебя дрочку авансом, — Сейбл снова нервно смеется, закидывая руки ему за шею.
В конце концов, всегда можно заварить травы, если что-то пойдет не так. Но не пойдет. Не должно.
Не должно же?
— Если тебе станет спокойнее, то твоя иммунная система будет занята “Уроборосом”, а не размножением.
— Я выгляжу настолько испуганной?
— Да. И мне это не нравится.
— А еще отбрехивался, что не галантный.
Вескер только усмехается.
Сейбл вздрагивает от влажного прикосновения щупалец к бедру — и когда только успел выпустить? Она совсем упустила момент за своими тревогами. Ерзает, ведя бедрами, шумно выдыхает — градус возбуждения успел здорово снизиться за такими разговорами. Утыкается в плечо Вескера лбом, сцепляет руки на на его шее в слабый, ненадежный замок. Держится.
И не зря — щупальца начинают тягучее и длинное скольжение, и сам Вескер движется снова. Размеренно, глубоко и сильно, невыразимо правильно, так, что все страхи отходят куда-то на фон, превращаются в белый шум, теряющийся за шумными вдохами, частым дыханием и мокрыми, невозможно пошлыми шлепками кожа о кожу. Со временем возвращаются и стоны, сперва тихие и интимные, но со временем уходят в крещендо — Сейбл никогда не стеснялась быть громкой.
Спустя каких-то пару минут все перестает быть вдумчивым и неторопливым: они оба так не умеют и даже не пытаются, раскачивают кровать до надсадных скрипов пружин и обвалившейся штукатурки — изголовье то и дело с треском врезается в стену. Вескер грубый, жадный, его много, во всех смыслах много, столько, что легко забыться в нездоровой эйфории, жаре и голоде. В голове совсем пусто, только удовольствие рассыпается искрами по телу, выжигая все остальные мысли.
Она мечется лихорадочно, ища близкой, слишком близкой разрядки; изнемогает, скулит и жмурится, сдавливает коленями его бока, беспорядочно шепчет что-то; просит, требует, всхлипывает и заходится в стонах. Цепляется одеревенелыми пальцами в плечи, и, наконец, заходится в длинном, опустошающем оргазме — до сведенных в судороге пальцев ног и слезинок в уголках глаз. Как сквозь вату доходит короткий, гортанный рык, сильный и глубокой толчок, от которого Сейбл врезается затылком в изголовье.
Вескер тяжело опирается на руки, дышит рвано и глубоко, так, что грудь раздувается, как кузнечные меха. Сейбл сыто улыбается ему и потирается лбом о его плечо, устало падает на подушку, прикрывая глаза. Морщится от непривычного, влажного тепла внутри. Это должно казаться личным и интимным, но не кажется.
Просто — непривычно. Не хорошо и не плохо.
Кровать устало и обреченно скрипит, когда Вескер укладывается рядом — и, конечно, даже здесь он не перестает быть собой. Поворачивается к Сейбл спиной, натягивая на себя одеяло. Благо, хоть делится.
— Ну ты и мужлан, — Сейбл цокает языком, без силы пихает его в плечо.
— Это называется рефрактерным периодом.
— То, что ты отвернулся от меня и не хочешь обнять?
— Да. Это биологическая условность. Присутствует у самцов практически любого вида теплокровных животных.
Сейбл закатывает глаза, тянет одеяло себе, укутываясь — слабость и усталость накатывает волной, и от холода по всему телу идут мурашки. Утыкается лбом между лопаток, обнимает его поперек груди.
— Что ты делаешь?
— Ты сам выбрал повернуться ко мне спиной. Не хочешь меня обнимать, ладно, я обниму тебя сама. Или твоя маскулинность настолько хрупкая, что не выдержит такого?
— Какая манипулятивная формулировка.
— Лежи там в своем рефрактерном периоде, самец, мне холодно, — недовольно ворчит Сейбл, прижимаясь ближе. Ее действительно начинает морозить.
Ладонь греет на чужой груди — сердце под рукой бьется гипнотически мерно и ровно. Успокаивающе.
— У меня есть вопрос.
— Да?
— Ты остановился, когда увидел, что мне стремно. Почему?
Вескер молчит долго, очень долго. Даже кажется, что в очередной раз не ответит, предпочтя проигнорировать неудобный, слишком личный вопрос.
Но — почему-то — все же отвечает.
— Секс из страха крайне однообразен и утомителен. Мне приелось.
— По тебе не скажешь, что тебе не все равно. Мне приятно, что ты не забываешь о том, что это занятие для двоих.
— Как и мне.
— В плане?
— Ты наслаждаешься происходящим. Это редкость. Не врешь, не имитируешь, не картинно стонешь или расцарапываешь спину. Твоя вульгарность не заходит дальше прелюдий.
— Слабо похоже на комплимент, но ты пытался, — Сейбл посмеивается, бодает его между лопаток. — Мне нравишься ты, нравится секс с тобой, так что да, я просто наслаждаюсь происходящим. Даже когда оно ломает мне руки и заражает. Было хорошо, значит, того стоило.
Вескер только хмыкает и ничего не добавляет, да и что тут скажешь еще? Еще он не солгал насчет полной дозы — Сейбл очень четко ощущает, как под кожей разрастаются опухоли “Уробороса”. Они натягиваются струнами между мышц, проникают все глубже и глубже — уснуть бы до того, как станет по-настоящему больно. Ей хочется отдохнуть хоть немного перед очередным бесконечным днем, только вместо этого она возится и ворочается, морщась от тупой, тянущей боли, накаляющейся медленно, но неотвратимо.
— Либо лежи спокойно, либо отцепись от меня.
— Не могу. Твоя зараза меня жрет. Больно и знобит.
— Я предупреждал.
— Я знаю. Но это не отменяет того, что мне плохо сейчас.
— Тебя убить?
— Позже, — Сейбл морщится, раздосадованно откидывается на подушку, отпуская его.
Чешет грудь, вздрагивает — кожа отходит легко, как сгнившая бумага, а отросток “Уробороса” цепляется за пальцы и тянет. Ее тошнит от одного вида копошащихся в мясе черных червей, зарывающихся все глубже, выжирающих кости. Кажется, даже видно желтоватую дугу ребра — Сейбл спешно отводит взгляд. Даже смотреть на это мерзко, совсем как на опарышей.
— Эй, Альберт, — зовет негромко, вытирая измаранные кровью пальцы об одеяло.
— Да? — отвечает сонно и неохотно.
— На что это похоже?
— Ты о чем?
— Быть зараженным. Не как я, а как ты.
— Ты не дашь мне поспать, да?
— Наверное. У меня совсем мало времени, и есть что у тебя спросить.
— С тобой одни проблемы, — выдыхает с раздражением, переворачивается на другой бок.
Вескер цепко смотрит на кишащий в ране “Уроборос” — первым порывом было закрыться рукой, спрятаться от этого внимательного, холодного взгляда. Но Сейбл не пытается. Тут прячь-не прячь, а заражение никуда не исчезнет.
— У тебя минут десять, — говорит задумчиво, — Максимум. Я бы даже дал пять-шесть.
— О, даже не семь, таймер тикает. Ну, уснуть я точно уже не смогу, — Сейбл издает короткий, нервный смешок. — Так на что это похоже, когда “Уроборос” не отторгает тебя?
— Сила, — отвечает просто и не задумываясь, — Ее достаточно для того, чтобы перевернуть мир.
— А с печатью?
— Чем?
— Ну, печатью. Сущность же ограничила тебя. На что это похоже сейчас?
— Подожди. О какой печати идет речь?
— Той, что у тебя на шее. Это же печать Сущности. Стой, ты куда?
Вескер срывается почти мгновенно — хлопает дверь в ванную, яркая световая линия разрезает комнату по диагонали. Он хлопает шкафчиками и чем-то гремит, звонко разбивается что-то стеклянное, стучат падающие на пол крема. Сейбл с трудом поднимается — тупая ноющая боль становится все сильнее, опасно приближаясь к отметке невыносимой. Она цепляется за стену, идет с трудом: все тело налилось разъедающей свинцовой тяжестью. Перед глазами начинает мутнеть и плыть, желудок сокращается в судорогах.
Кажется, от движения все стало только хуже.
Сейбл успевает к самому накалу саспенса. Вескер в одной руке с маленькой пудреницей, сосредоточенно ловит отражение с нее в большом зеркале. В второй руке нож, и вся спина залита не по-человечески темной кровью. Свет лампочки отражается в ней, как луна в луже мазута.
— Это так не работает, — говорит она устало, опираясь на косяк двери, — не срежешь.
Не врет — темная грань печати издевательски парит над оголенным позвонком. Уходит глубже, в кость и переплетения мышц. Мелькает какая-то отстраненная мысль о том, что у него мышцы все в тонком плетении “Уробороса” и больше похожи на мрамор, чем на плоть. Кожа уже стягивается на краях раны — быстро, как в ускоренной перемотке.
— Не мешай, — он говорит сухо, и шипит, надкалывая лезвием позвонок. Как только не падает после?
Кусочек кости отлетает под ноги Сейбл — мелкие ростки “Уробороса” вьются, как водоросли в воде. Тянутся к угасающему свету лампы.
— Правда, не срежешь. Я пыталась, — Сейбл переступает через отколотую часть позвонка, подходит ближе, как можно мягче касается его плеча.
Вескер замирает, переводит в зеркале взгляд на нее, тяжелый и яркий, как солнце. Почему-то от этого тошнит еще больше, а, может, от почти набравшей силу заразы в крови.
— Подробнее.
— Ну, у меня на бедре тоже не татуировка, знаешь ли. Как только я сюда попала, ее еще не было, а магии во мне было столько, что переливалось через край. Я могла очень многое и нарушала ход охоты, а Сущности это не понравилось. Так что она меня ограничила, — Сейбл нехотя кусает губу, пытается привычно повести плечами.
Почти получается, вот только источенное “Уроборосом” тело подводит, и ее заносит. Одеревеневшие пальцы соскальзывают с плеча Вескера и она почти падает, только он как-то скупо ловит и придерживает, явно привычным жестом. Кажется, не раз приходилось вот так выжимать последние слова из умирающих зараженных.
Но Сейбл даже благодарна — встретить лицом кафель явно было бы куда более неприятно.
— Плохо выглядишь.
— Расскажи мне, — фыркает она, опираясь на край раковины, — спасибо.
— Как ты пыталась снять эту… печать? — он откладывает нож в раковину, ведет пальцами по своему загривку, стирая кровь. Под ней ровная, без признаков травм, кожа.
— Сперва как и ты — просто срезать. Но она вроде как не тату, не клеймо, а трехмерная дрянь, которую даже если все вокруг отрежешь, все равно висит. Моя подруга — она тоже ведьма — пыталась снять, но знаний и сил у нее не хватило. Потом я обратилась к Сущности, но она загнула такую цену, которую я не могу заплатить.
— Какую же? — в голосе Вескера проскальзывает жадный, злой интерес.
— Вообще все воспоминания и вечное служение. Но я… по сути, я тогда умру. Это уже буду не я. Зачем мне столько сил, если я не смогу ими пользоваться? Так что… я отказалась, — Сейбл мотает головой, вздыхает. Ее снова шатает, но в этот раз она сама удерживает равновесие. — Если ты хочешь попробовать ей что-то предложить, подумай дважды. Свою часть сделки она обязательно выполнит, но проследит за тем, чтобы и ты исполнил свою. Сущность никогда не сделает что-то в ущерб себе, а ставить под угрозу привычную охоту не в ее интересах. И предыдущая сделка тоже не аннулируется, не забывай об этом.
На последних словах ее совсем ведет, тяжело становится так, что впору скорчиться на полу, раздирая кожу ногтями. Может, хоть так станет легче?
— Скоро будет шабаш, — упрямо продолжает Сейбл, стискивая зубы, — я попробую что-то узнать там, но не обещаю.
Вескер смотрит с какой-то безграничной усталостью, усмехается тускло и бесцветно.
— Каждый раз, когда ты говоришь подобное, я думаю о том, какой же это бред. И каждый раз оказывается не бредом. Вас еще много здесь таких?
— Для меня зомби-вирусы тоже были бредом из фильмов и комиксов. И вот мы тут, — Сейбл задумчиво касается прорвавшейся кожи на запястье, где кублом перетекает “Уроборос”. — А таких как я тут мало. Но шабаш будет не здесь, ты же наверняка слышал все эти россказни, что ведьмы приходят на кладбища, жгут костры, на которые сползается всякая нечисть? Я в этот раз буду в роли нечисти, — она слабо, мечтательно улыбается. — Попаду в реальный мир на ночь. Поговорю с другими, может, кто-то мне и подскажет, что делать с этой печатью. Не другая ведьма, так другая нечисть.
— Подожди. Все это время у тебя была дорога обратно?
— Нет, только в Самайн, ровно на ночь. А он совсем скоро.
— Хеллоуин?
— Кто как называет. Мне больше нравится Самайн.
— Проведи меня.
— Что? — Сейбл хихикает от неожиданности. — Вот так просто — взять и провести?
— В чем проблема?
— Начнем с того, что мужчинам не место на шабашах. Но даже если забыть об этом, то в тебе нет магии. Совсем. Ты просто не сможешь пройти через грань между мирами.
— Но она есть в тебе.
— Извини, магия не “Уроборос” и половым путем не передается. Эта дорога для тебя закрыта. Хотя было бы весело провести тебя на шабаш — всем бы говорил, что ты козел, и пугал бы до визгов.
Вескер поднимает бровь.
— Как ты меня назвала?
— Ну, дьявол. Козел. С твоим лицом в это очень легко поверить. Особенно, когда нет очков. Очень козл… дьявольский взгляд.
Она хочет добавить что-то еще пространное о грехах и искушениях, но становится совсем дурно — так, что ноги подкашиваются. Твердая рука снова поддерживает, не дает упасть на пол.
— Первая стадия завершена.
— Звучит как диагноз, — хрипло отзывается Сейбл, жмурится до цветных кругов перед глазами. Больно так, будто разом сломались все кости.
— Это и есть диагноз. Тебе повезло, что заражение не идет дальше первой стадии. Иначе уже бы не говорили. Тебя убить?
— Да. Как ты соби…
Сейбл не успевает даже договорить — темно и холодно становится мгновенно.
Примечания:
косвенно связано с этим: https://ficbook.net/readfic/019103f5-62ef-742a-bc8e-27114cebf64e
