Ядовитый укус

Сделка все же оказалась с подвохом. Сущность обещала ему жизнь и вечную месть, но и слова не сказала о том, что за этим последует. Замерзшее время, бесконечное повторение охоты, замкнутое пространство опостылевшего полицейского участка, полное отсутствие новой информации. Если вдуматься, это ничем не отличалось от камер заключенных. Просто большего размера. Сперва спасало то, что не Альберта заперли с местными людьми, а их заперли с ним. Но кровь и охота быстро наскучили: никто не мог дать ему достойного вызова или, хотя бы, достойного разговора. Гражданские могли только умолять и просить пощады, осыпать ругательствами и заливаться слезами, а бывшие — смешно сказать — коллеги разговаривать отказывались наотрез. Даже Крис — хотя им было, о чем поговорить. Все сводилось к простому обмену бессмысленными колкостями и, неизбежно, к смерти. Даже один сбежавший был огромной редкостью. Раз из сотни, если не реже. Альберт всегда умел делать свою работу, и делал ее безукоризненно. Раздражение и усталость давили на плечи все сильнее и сильнее с каждым испытанием — он и рад бы сказать “днем”, но дней здесь не было. Один лишь примитивный ритуал охоты, идущий по одному и тому же сценарию, здорово утомлял, и лишь изредка будни разбавляло чем-то интересным, вроде испытания для кого-то из старых знакомых или случайно прорвавшегося между реалмами Немезиса. Охотиться на кого-то действительно опасного было увлекательно, и заставило разум словно стряхнуть с себя сонную пелену. Впрочем, Немезис был лишь неплохим проектом. Не более того. Угрозы для Альберта он не представлял. Он жаждал вызова. А пока оставалось только читать все, что осталось в библиотеке, лишь бы занять разум хоть чем-то и не позволить ему совсем закостенеть. Сперва в дело шли старые закрытые дела — было забавно проводить параллели с действиями “Umbrella” и восстанавливать прошлое по кусочкам, точно собирать паззл. Потом в дело пошли энциклопедии и книги по криминалистике, архивы газет и новостей, и только в самую последнюю очередь пришлось опуститься до художественной литературы. Скучное, предсказуемое, с фокусом на эмоциях и переживаниях — словом, ничего действительно интересного. Жвачка для мозга. Но все еще лучше, чем ничего. Привычное течение заключения изменилось словно по щелчку пальцев. Охота шла по сценарию, но его словно разорвали пополам и решили импровизировать. Маленькая ведьма бросила Альберту вызов и обвела вокруг пальца, как ребенка. Уже позабытая ярость кипела в нем, заставляя разгоняться до предела своих возможностей — кровь лилась по полицейскому участку рекой, а Сущность уродливо хохотала где-то на грани слышимости, ласково и незримо касалась плеч, мурлыкала на ухо слова на неизвестном языке. Это приводило в бешенство еще больше, чем эта тварь явно наслаждалась и проводила все новые и новые охоты, так часто, что времени на чтение уже почти и не осталось. Да и не нужно было: все мысли сводились к расправе над ведьмой. Альберт даже не знал ее имени — зачем мясу нужно имя? — однако слишком хорошо помнил насмешливый взгляд и изгибы тела. — Дай мне ее, — он говорит требовательно, обращаясь в никуда. С крюка громко капает кровь, слышны стоны сквозь сжатые зубы, борьба — Крис изо всех сил цепляется за жизнь, упорно пытаясь выгрызть из глотки Сущности еще один шанс. Он всегда был таким — решительным, не сдающимся до конца, пробивающим лбом стены ради малейшего шанса на победу. Сущность молчит. Слышно только перещелкивание жвал над крюком, целящихся в горло. — Дай, — повторяет еще раз. — Не знаю о чем ты, но шел бы ты, — шипит Крис. — Я не с тобой разговариваю. Заткнись и сдохни уже. Уже ставший стандартным обмен любезностями заканчивается торжествующим клекотом Сущности — она пользуется заминкой и вонзает свои жвала в грудь Крису, терзает его и потрошит. Внутренности стекают на пол, и она тащит его вверх, оставляя за собой только груду кишок и упавший в нее крюк. Незримо касается плеча Альберта, будто в похвале; он привычно ведет им, стряхивая эфемерное прикосновение. Отвечать ему явно не собираются. Остаток охоты проходит по привычным, проторенным сценарным рельсам: короткая погоня, рывок, удар о стену, крик, донести до крюка, сорваться за следующим. Во всю работает эффект домино — стоит упасть одному и все разрушается в мгновение ока. Если четверо еще могут что-то противопоставить, то уже трое — нет. Только бессмысленно тянуть время, надеясь на чудо. А чудес здесь не бывает. Альберт стряхивает с ножа кровь, прячет в узкие ножны на поясе. Провожает взглядом последнего гражданского, пожираемого Сущностью — он даже не сопротивлялся, только смотрел устало и обреченно. Знал, чем все кончится, и потерял любую волю к сопротивлению. Такое не в первый и не в последний раз, но почему-то утомляет куда больше, чем короткий азарт погони. Может, Альберт слишком привык к чужому упрямству, привык подавлять и навязывать свою волю, а когда сопротивления нет, нет и искры интереса. Только тягучие и монотонные обязанности. Участок затихает. Здесь никогда не было привычного стрекота клавиш и шума вентиляторов, хлопанья дверьми, шума музыки и отдаленных разговоров. Этот участок лишь пустая копия, зараженная Сущностью точно так же, как настоящий Раккун-Сити был заражен вирусом. Такие же уродливые и пульсирующие наросты плоти, бессмысленно сокращающейся в попытке жить. Нет только запаха гнили и разлагающейся плоти, да и вообще нет никого запаха. Пахнет ничем. Не стерильным медицинским “ничем”, а пустотой и забвением. И это тоже давит и на без того измотанные нервы — участок сейчас больше всего похож на сцену с декорациями, на которой ничего не ставят. Есть только пустота и ожидание единственного зрителя. Окинув взглядом медленно поглощаемые полом лужи крови, Альберт проходит в библиотеку — все еще единственное место, где можно убить остановившееся время. Замирает на самом пороге. В его кресле с удобством сидит Крис, закинув ноги на низкий стол, читает брошенную Альбертом книгу на том же самом месте. Завидев его, он кидает холодный и нечитаемый, совсем не свойственный ему взгляд. Его форма заляпана кровью, а в животе зияет сквозная дыра. — Кто ты? — Крис Рэдфилд, — представляется с явной иронией. — На самом деле. — Ты знаешь, кто я на самом деле. Приняв такой ответ, Альберт подходит к нему ближе, на ходу щупальцем подтягивая еще одно кресло. Садится напротив, внимательно и цепко изучает его: копия полностью безупречна. До малейших мимических морщинок и линии роста щетины; ее выдает только мертвый, как у снулой рыбы, взгляд и общая заторможенность в движениях. Последнее легко можно понять, ведь Сущность никогда не была человеком и не может изображать людей достаточно достоверно. Но попытка была действительно хороша — конечно, если не считать сквозной дыры в теле, но это так, мелочь. — Зачем ты здесь? — Я всегда здесь, — Сущность бесцветно пожимает плечами, откладывает книгу в сторону. Из ниоткуда на столе появляется чайный сервиз, серебряный и очень антикварный на вид. И, конечно же, с чертовой эмблемой Спенсеров на каждой чашке. Прямиком из самых неприятных воспоминаний Альберта. Сущности даже не нужно щелкать пальцами, как фокуснику: все в этом мире появляется по одной ее прихоти. Вырывается наживую из памяти. Подается к столу, истекающее кровью и гноем. Чай снова пахнет ничем, и даже пробовать его не нужно, чтобы знать, что он абсолютно безвкусен. — Человеческий ритуал для беседы, — поясняет Сущность. — Мило. О чем ты хочешь поговорить? — Твое требование, — дергано склоняет на голову набок, как птица. С лицом Криса это смотрится действительно жутко — на секунду Альберту кажется, будто его сожрал один из лабораторных вирусов. Поглотил и изменил, выблевав очередной ходячий труп. Он моргает, смахивая иллюзию. — Дай мне ведьму. — Любые просьбы мне должны быть оплачены. Что ты можешь мне предложить? — Я делаю достаточно для того, чтобы получить то, что я хочу. Любая работа — а я работаю на тебя — должна быть оплачена. — Ты живешь. Это достаточная плата в рамках нашей сделки. — В рамках нашей сделки не было твоего нападения. — У нас с ней своя сделка. И это не противоречит условиям нашей с тобой. — Ты помешал моей охоте. — Охота на тот момент была закончена. Тебе была дарована возможность оставить себе последнего, которую ты сам упустил. Короткая вспышка ярости почти ослепляет, заставляет стиснуть зубы до скрежета. Упустил? Разве так это называется? Ведьма была полностью в его власти, ровно до тех пор, пока цепкая лапа Сущности не дала ей возможность сбежать, вырывая из Альберта куски мяса и костей, удерживая, связывая. Собственная беспомощность после триумфа ощущалась так же остро, как кипящая лава, сжигающая тело дотла. Это снова повторилось — не в тех масштабах, но такой же хлесткой пощечиной от судьбы. Скулы Альберта сводит от ненависти и злости, и только привычка держаться не дает потерять лицо и высказать все. Впрочем, Сущность и так все знает — ее паразитическое присутствие всегда ощутимо внутри мыслей. Шипастое и отвратительное, как прионы, наживо разъедающие ткани мозга. — Чего ты хочешь? — Альберт выдыхает, стараясь держать гнев под контролем. — Что ты можешь мне предложить? — повторяет Сущность снова. Смотрит все так же пусто и мертво, ни одной эмоции нельзя считать с украденного лица. Ждет. Даже не дышит. Над чашками чая клубится густой пар, больше похожий на туман. Раздражение пусто давит на нервы. — Мне нечего предложить тебе. — Ошибаешься. — Говори прямо, что ты от меня хочешь. Я терпеть не могу играть в подобные игры. — Я никуда не тороплюсь. У тебя есть время подумать, — снова уходит от ответа, застывает выжидающе. Паучьи повадки никуда не исчезли — Сущность сколько угодно может расставлять свои сети и замирать в их центре, выжидая, когда добыча сама угодит в расставленную ловушку. У нее в запасе все время этого искаженного мира, чтобы дождаться своего. Сожрать заживо. Альберт и не помнит, когда в последний раз ощущал себя так — раскрытым и растертым между предметными стеклами, под внимательным и всевидящим глазом, выворачивающим все, что есть у него внутри. Не оставляющему места для хоть чего-то личного. Каждая мысль вскрыта и препарирована, записана, использована. Даже “Umbrella” и “Tricell” давали пространство для дыхания. Сущность же и есть воздух. Либо дышишь ей, либо умираешь. — Что предложила она? — Это имеет значение? — Да. Я же должен понимать, что именно ты принимаешь в качестве оплаты. Сущность молчит недолго, взвешивая его слова — точно на аптекарских весах, тщательно измеряя дозу информации. — Воспоминания. — Ты же итак имеешь доступ к любым воспоминаниям. — Она их отдала. Безвозвратно. — То есть, я должен что-то забыть, чтобы получить то, что я хочу? Я правильно тебя понял? — Или же ты должен предложить что-то еще, равноценное твоему требованию. Альберт коротко кивает и, закинув одну ногу на колено, задумывается. У него много, действительно много важных и ценных воспоминаний, но расстанься только с одним — и все посыплется, как карточный домик. Знания о работе отдавать он точно не собирается, а кроме работы, что у него еще в жизни было? Все всегда сводилось либо к двойной игре, либо к разработке вирусов. Даже свободное время он всегда тратил на изучение новой, перспективно полезной информации. Не примет же Сущность в качестве оплаты монотонные, пустые вечера, которые он проводил в ожидании новых распоряжений Спенсера. Таких полно и здесь. Бессмысленных и ничтожных, исполненных ожидания. — Биркин, — наконец говорит он, — Уильям Биркин. Ты можешь взять все то, что я знаю о нем, и привести его сюда. — Он мертв. — Я тоже был мертв. Разве это помеха для тебя? Уильям хорош, имеет военную подготовку, опыт общения с подопытными, и он действительно умен. Я знаю, где находятся его останки и что с ним произошло перед смертью, насколько вирус сделал его сильнее. Ты получишь себе нового, — слово встает поперек горла, — слугу. Действительно опасного, а не такого дефектного выродка, как Немезис. Сущность молчит, только щелкает незримыми жвалами, напрочь выпадая из образа. Замирает надолго, так, что Альберт почти уверяется, что перед ним сидит труп с чашкой чая в руках. Но не торопит, дает взвесить и обдумать решение. Может, даже сейчас Сущность тянется через пространство, вырывает из хватки смерти старого друга, собирает его по кускам, как чудовище Франкенштейна. Протягивает руку так же, как и самому Альберту, заставляя принять безвыходную сделку. Сейчас бы он предпочел отказаться и сгинуть в кипящей лаве — все лучше, чем повторение одного бесконечного дня и медленное гниение разума. Сущность дергается резко, как марионетка, которой оборвали нити, переводит взгляд от чашки на Альберта. — Это хорошее предложение. — Я все еще помню Уильяма. — Я приму в качестве платы твою идею. Воспоминания можешь оставить себе, — Сущность совершенно выломанным жестом прикладывается к чашке, вывернув запястье так, что внутри порвались бы все сухожилия. — Хорошо, — кивает. — Я увижу его? — Ваши воспоминания довольно близки. Он тоже помнит это место. Возможно, как и Немезис, Биркин сможет найти путь сюда. Зависит от него. — А могу ли я найти путь к нему? Сущность задумчиво склоняет голову на другой бок; все же достоверно изображать людей она совсем не умеет. Да и не нужно ей. Чай стекает с уголка рта. — Ты можешь найти путь в любую из моих реальностей. Я не останавливаю тебя. — Паутина в воротах появляется сама собой, я полагаю, — Альберт усмехается. — Это путь для добычи. Для таких, как ты, есть другие пути. Тебе должно понравиться в институте Лэри и лаборатории Хоукинса. Найди дорогу, и я не буду тебя останавливать. Сущность опять говорит загадками, но достаточно знания того, что это место можно покинуть. Где-то внутри этой тюрьмы есть ключ — осталось только его найти. — Принято. — Еще вопросы? — Как зовут ведьму? Сущность тянет губы в широкой улыбке так, что лицо едва ли не трескается, видно каждый зуб в челюсти. Альберт и не знал, что парочка зубов у Криса импланты — отличаются по цвету. Но не удивительно, столько раз получать по лицу в поисках правды явно не обойдется без последствий. — Сейбл Уорд. — Я спросил что-то смешное? — Меня поражает, насколько люди зациклены на том, чтобы знать имена. — Я не человек, — резко отвечает Альберт. — Если тебе так угодно. Сущность аккуратно отставляет чашку и распадется на клубы тумана. На спинке кресла остается потек крови, который ткань поглощает жадно, как губка. Растворяет. — У меня остались еще вопросы. Звуки провисают в воздухе, как мыльные пузыри, и снова слышен неразличимый шепот на несуществующем языке и стрекотание жвал, шорохи паутины. Сущность не проявляется снова, ясно давая понять, что аудиенция окончена. Интуиция подсказывает, что охота снова началась — Альберт ощущает далекое, тянущее присутствие людей в этом месте. Чует их, как хорошая гончая. В этот раз он дает им небольшую фору, выбрасывая сервиз в ближайшую мусорную корзину — терпеть такое напоминание о собственном прошлом Альберт не собирается.

***

Это происходит не сразу — через пару испытаний и некоторое время, проведенное в библиотеке за чтением любезно подброшенного Сущностью “Молота ведьм”; определенно, у нее было какое-то свое, извращенное чувство юмора. Чтиво было на редкость пресным и больше напоминало де Сада, но все же Альберт оценил жест. В Средневековье было какое-то очень извращенное понятие о порнографии — каждая пытка была прописана так, будто автор предавался безудержной мастурбации в процессе. Конечно, тоже навеянной ведьмовским мороком на благочестивого инквизитора. А как иначе? Если женщина красива — убей. Если некрасива — тоже убей. Альберт захлопывает книгу, откладывает ее на стол. Моргает — библиотека успела измениться за короткое чтение последней главы. Стать прежней, как раньше: исчезли нагромождения мусора и уродливые опухоли на стенах, и сами стены будто стали шире. Появилось больше воздуха, все так же отравленного туманом. Шепоты и стенания на грани слышимости затихли, как и отвратительный скрежет Сущности, но ощущение пристального взгляда никуда не исчезло. Никто ему не подсказывает и не ведет, и это тоже ново и странно. Альберт знает, что Сейбл здесь, но даже примерно не понимает, где. Участок все же слишком большой, чтобы в нем легко можно было найти одного человека. К тому же, часть комнат была заперта — сперва он выломал пару дверей, прежде чем дошло, что они заперты не только для него и не стоит создавать обходные пути. Он прочесывает комнату за комнатой, бегло заглядывая за углы. Чутье подсказывает, что Сейбл не будет прятаться так просто, как другие, и не стоит даже заглядывать под столы и в шкафчики. Первый этаж оказывается пуст. Зато дверь, ведущая в западное крыло, оказывается нараспашку — Сейбл даже не пытается скрыть собственное присутствие. Напротив — весь ее путь отмечен распахнутыми дверями и четкими следами ботинок на грязном полу. На одной из стен помадой начертано сердечко с издевательской стрелкой в сторону офиса. Альберт только хмыкает, уже понимая, где ее найдет. Конечно же, Сейбл сидит на его старом столе, беспечно болтая ногами, будто совсем не беспокоится о том, что попала в ловушку. Машет ему рукой, улыбается. — Вот и встретились снова, — говорит она с заразительным энтузиазмом. — Привет. В этот раз она одета в абсолютно убогие полосатые красные штаны и обрезанную футболку, обвешана браслетами и цепочками. На правом запястье болтается один наручник, который она явно носит как китчевый декор. Сейбл вся будто воплощение дурного вкуса — Альберт привык к изысканным и ухоженным женщинам, вроде Ады или Экселлы, знающих себе цену, умело пользовавшихся собственной красотой, как оружием. Такие знают, как посмотреть, что сказать, как невзначай прикоснуться, чтобы волоски на загривке встали дыбом, умеют завлечь одним только тонким шлейфом дорогих духов. Эта же — наглая и вульгарная, больше похожая на помойную кошку, чем на женщину. Раздражающе громкая и вызывающая. Он закрывает за собой дверь на замок, цепко осматривает кабинет в поисках рун или чего-то подобного — с таким нарочитым вызовом Сейбл явно оставила ловушку. Путь к отступлению, который надо уничтожить. Но все выглядит так же, как и раньше; никаких следов мела или чернил, никаких вычерченных символов на тонком слое пыли. Ничего. — Я с тобой вообще-то поздоровалась. — Мгм, — Альберт заглядывает и под стол, но на внутренней стороне столешницы тоже пусто. — Ты так усердно меня игнорируешь, будто не сам сюда затащил. Алло, Вескер, я тут, — она щелкает пальцами с облупившимся черным лаком перед его лицом. Своего Сейбл добивается; знает, как довести до белого каления за одну фразу. Если до этого Альберт держался исключительно на военной подготовке — сперва обезвредить, и только потом переходить к допросам, — то сейчас выдержки не хватает. Он хватает Сейбл за руку, швыряет на пол и, пока та не успела перекатится, резко давит подошвой на ее солнечное сплетение. Недобро хрустят ребра; она тонко взвизгивает и наотмашь бьет по колену. Сопротивляется, извиваясь, как червь, скалит зубы и давится собственной беспомощностью. Это здорово дает в голову, разливается нездоровым удовольствием по телу — видеть, как уязвимы человеческие тела всегда занимательно. Ни один человек не сможет противопоставить ему хоть что-то, кроме собственного разума. Что же, переиграть на этом поле тоже не требовало больших усилий. — Привет, — он говорит с усмешкой, вдавливая ее грудину с большим нажимом. Футболка Сейбл задирается, и на светлой коже остается грязный отпечаток. Уродливая сетка цепляется за протекторы, мешает. Рвется. — Давно не виделись. Она усмехается, нарочито расслабленно запрокидывает руки на пол. Как лабораторная крыса, признающая превосходство своего сородича — открыться, показать уязвимость, подчиниться. И точно как крыса лежит под его ногой: при желании не составит никаких усилий раздавить ее ребра, заставить захлебнуться кровью и ошметками собственных легких. Слабая. Какая же она слабая. Ничтожная. В тот раз у нее получилось уйти только благодаря его ошибке. Надсадно хрустят кости, Сейбл морщится, прерывисто дышит. Лицо искажено болью, но она все еще держит руки на земле, явно с усилием подавляя все свои инстинкты и рефлексы. Нет, такая смерть будет слишком большим подарком для нее. — Слишком давно, — Альберт говорит скучающе, медленно проворачивая короткий каблук. — Это больно, знаешь ли, — в ответ шипит надсадно. — Знаю. Наслаждайся. — Оставлю это тебе, спасибо. Так нравится видеть меня беспомощной? — Да. Довольно забавно видеть, как столь жалкий и бесполезный человек, как ты, думает, что может что-то противопоставить мне. И посмотри, где ты сейчас. — Смотрю. И вид отсюда отличный. Сейбл отвечает все так же дерзко и смело, все еще ничуть не боясь; в глазах видно яркий вызов. Мокрые от выступивших слез ресницы истекают дешевой тушью, оставляя черные полосы на скулах и висках. Недолго осталось ей быть такой смелой — “Уроборос” куда страшнее, чем смерть. В этот раз Сущность развязала ему руки, Альберт чувствует это: тело ощущается куда сильнее и выносливее, почти так же, как раньше, когда ему ничего не стоило уничтожить любую преграду, которая стояла на его пути. “Уроборос” освобожден от невидимой паутины, сковывающего его самого и защищающей людей — Сущность ревностно оберегает свою добычу, не давая заражению перейти во вторую стадию. Бережет для себя. Но эту жизнь он выкупил себе задешево и заберет ее так, как сам посчитает нужным. Альберт горбится, наклоняясь ближе, с удовольствием наблюдая, как искажается болью ее лицо от смещенного центра тяжести. Еще немного, и кости не просто дадут трещину, а раскрошатся, закончив все слишком быстро. — Мне даже любопытно, когда ты начнешь умолять о пощаде, а не пускать мне пыль в глаза. Или это работает только во время секса? — Исключительно во время секса, — криво улыбается Сейбл и, не выдерживая, все же хватается за его лодыжку, стараясь как-то сбалансировать вес на себе. — Твой язык тела куда более честный, чем ты сама. — Не буду я тебя умолять, — говорит она упрямо. — Ты ведь все равно не убьешь меня так просто. Раздавить ты можешь и на обычной охоте. — Ты права. Я всего лишь указываю тебе на твое место. — И я уже сказала, что вид отсюда что надо. У нее вид тоже что надо — сжатые от боли зубы, попытка скрыть это усмешкой, разметанные белые волосы, задранная футболка и раскрытая уязвимость, жар в чужих глазах. Альберт с неохотой отступает на шаг, освобождая Сейбл. Она тут же хватается за ребра, размазывая грязь с сапога, дышит глубоко и сильно, хрипло кашляет. Морщится, прощупывая себя: конечно же, кости от такого давления надтреснули, но ничего действительно угрожающего жизни. Пока что. — На колени, — говорит Альберт ровным тоном. — Что, вот тут тебя упрашивать не надо, да? Конечно, она не может обойтись без язвительного комментария, но все равно послушно поднимается на них, без лишних заминок тянется к ремню — они оба понимают, что скрыто за этим требованием. С легким щелчком расстегивается застежка, шуршит кожа о шлейки брюк, слышно частое и поверхностное дыхание Сейбл. Она не торопится, подается вперед, деликатно касаясь члена губами через трусы, кидает хитрый взгляд на Альберта. Предвкушение сквозит в каждом ее движении и касании, будто не ее только что вдавливали в пол до хруста костей. — Не так уж и сильно ты рад меня видеть, — прыскает Сейбл, снова коротко целуя ствол через ткань. — Меня не возбуждает примитивное насилие. — Зато женщины на коленях да, я помню. Все дело во власти, м? — Ты слишком много болтаешь. За дело. — Как скажешь, — фыркает демонстративно. Она без промедления принимается за указанное дело, стягивает брюки на бедра вместе с бельем, сразу берет глубоко, без лишних сейчас прелюдий. Смахивает надоедливые волосы с лица, смотрит все так же насмешливо снизу вверх — помада мажется по члену, мешаясь со слюной, оставляя длинный и потекший красный след. Конечно, Сейбл делает это специально, явно наслаждаясь каждым оставленным разводом и следом, увлеченно оставляя все новые и новые. Теплая слюна стекает по ее подбородку, оставляя алый след, будто она напилась крови. В этом определенно что-то есть. Заводит с полуоборота. Альберт небрежно наматывает ее волосы на кулак, с силой утягивает в горловой отсос — Сейбл мычит и давится, упирается ладонями в бедра. Глотка сжимается в рефлекторном сопротивлении, не пуская глубже. В серых глазах стоят слезы, падают по лицу черными каплями, но азарта и возбуждения в них столько, что впору позавидовать. — Ты можешь лучше, — говорит Альберт насмешливо, с силой давит ей на затылок, заставляя наконец принять член до конца. Мокрые и похабные звуки разносятся по всему кабинету, эхом отдаются от стен. Сейбл давится и задыхается, заходится в длинном протестующем мычании, упирается ладонями в бедра, силясь отстраниться. Тесные стенки глотки сжимают член туго, то и дело вздрагивают от рвотного рефлекса и удушья, заставляя зайтись хриплым стоном сквозь сжатые зубы. Удовольствие наматывается, как веретено, виток за витком, все острее и сильнее, с каждым толчком душный оргазм приближается все ближе. Он тянет за волосы Сейбл, когда ее глаза подергиваются мутью, позволяя вдохнуть. Она кашляет, задыхается воздухом, длинные нити слюны рвутся от каждого содрогания ее плеч. Короткий перерыв почти болезненен, но необходим — трахать труп или заниматься реанимацией Альберт не собирается. — Полегче, — сорвано говорит Сейбл, утирая яркий рот ладонью. Губы у нее краснее помады. Смутно напоминает одну из картин из прошлого; ту, где гарпии наживую рвали моряка. Лицо у нее точь-в-точь такое же — злое, хищное, в алых потеках. И взгляд так же затуманен голодом и похотью. Она явно наслаждается происходящим не меньше его самого. Даже не нужно проверять, чтобы знать точно, что между ног у нее влажно и знойно, как в тропиках. — С чего это? — Я действительно могу лучше, если мне не мешать. За разговорами Сейбл не забывает и о деле — пальцы окольцовывают ствол, не давая спасть возбуждению. Движутся быстро и мерно, лишь изредка прерываясь на то, что большим пальцем провести по головке, размазывая выступившую смазку со слюной и помадой. — Я не сомневался, что ошейник ты носишь не просто так, — он говорит с нескрываемой насмешкой. — Не разочаровывай меня стереотипами из порно, Вескер, — Сейбл фыркает в который уже раз. — Чокер я ношу, потому что он красивый. — Мне хватит размера, чтобы это стало стереотипом из порно. — Хватит, — соглашается легко, — если не будешь мне мешать. — Зависит от твоих способностей. Сейбл кивает с какой-то смешной серьезностью, глубоко вдыхает, прежде чем снова обхватить ствол губами. Одним плавным движением заглатывает до упора, упираясь носом в лобок, смотрит с победным видом. Альберт усмехается только, поощрительно треплет ее по затылку — хвалит без слов, что не солгала. Горячие и в этот раз расслабленные стенки глотки обхватывают его тесно и душно, сокращаются, обжигая приторным наслаждением, от которого хочется прикрыть глаза. Сейбл движется медленно и неторопливо, пуская кучу слюны, дышит через нос шумно, дразнит глотательными движениями. И смотрит с нескрываемым превосходством и насмешкой в серых глазах, упивается его удовольствием. Мелькает быстрая и пустая мысль о том, что это явно не то проявление власти, которого ему хотелось, и игра перевернулась снова, но тут же исчезает за очередным длинным движением губ. Грязные и невозможно похабные чавкающие звуки заполняют кабинет плотнее воздуха. Она действительно хороша в этом. Тонко чувствует, когда надавить языком, когда аккуратно коснуться самой кромкой зубов, обостряя удовольствие, когда сглотнуть и сжать губы сильнее. Сейбл принимает глубоко, до упора, то и дело утыкаясь носом в лобок, постепенно наращивает темп, чуя без слов нетерпение Альберта. Пальцы путаются в ее волосах, давят на затылок, подсказывая, направляя. Сейбл наконец закрывает глаза, полностью сосредотачиваясь на процессе, движется сильно и все быстрее и быстрее. Горло у нее начинает содрогаться от подступающих рефлексов, давить так, что наслаждение захлестывает с головой, и все остатки мыслей разлетаются на атомы, не оставляя ничего, кроме пожирающей все на своем пути похоти. Альберт с силой подает бедрами в ее глотку, взрыкивает, заходясь в мощном оргазме. В голове блаженно пусто — даже проклятая Сущность не мешает безмыслию своими шепотами. Кажется, впервые за все время здесь. Приходит в себя от громкого выдоха: Сейбл глубоко втягивает воздух, щурится. Поднимается на ноги, тянется поцеловать — слишком быстро, чтобы не заподозрить умысла. Альберт ловит ее за щеки, сдавливает. — Ты действительно надеялась, что я не замечу? — Угу, — Сейбл зеркалит его ухмылку, морщится, когда пальцы сдавливают ее лицо сильнее. — Глотай. Демонстративно глотает. — Я не слепой. До конца. Она закатывает глаза, но послушно сглатывает еще раз. Подчеркнуто приоткрывает рот, показывая, что ничего не осталось. — Так-то лучше. — Какой ты дотошный, — Сейбл цокает языком, потирая челюсть там, где ее сжимали пальцы до этого. Альберт отворачивается от нее, открывает верхний ящик стола — там раньше он хранил простые бумажные салфетки. Их уходит не меньше десятка, прежде чем он не находит результат сносным: почти оттер всю помаду и слюну. Он буднично сбрасывает их в мусорную корзину и застегивает ширинку. Критически смотрит на Сейбл — нет, здесь ситуацию салфетками не исправишь. Она и сама косит на перепачканные помадой пальцы, вздыхает. — Здесь где-то рядом должна быть прачечная, да? Там есть раковина? — В соседней комнате. И да, есть. — Пустишь меня одну или отправишься конвоем? — она улыбается с нескрываемой насмешкой, снова трет лицо. Вся косметика растеклась и поплыла, как дешевый клоунский грим. Выглядит настолько убого, что запрещать ей отмываться — себе дороже. Слишком уж стойкая и едкая у нее помада. — Сопровожу. Мало ли что ты выкинешь. — Расслабься, я не собираюсь сбегать раньше, чем потрахаюсь с тобой. — Какая же ты вульгарная, — он недобро ухмыляется. — Потому тебе и нравлюсь, — улыбается и подмигивает. — Ты слишком самонадеянна. При других обстоятельствах я даже не посмотрел бы в твою сторону. — Твое тело куда более честное, чем ты сам. Снова повторяет его фразу, посмеивается, и если бы не послеоргазменная расслабленность, то поплатилась бы за это парой переломов. Но сейчас Альберт просто хмыкает, хватает ее за запястье, тащит в сторону прачечной — там действительно был старый и ржавый умывальник, но отмыть косметическую грязь его хватит с головой. Без подводки и помады лицо у Сейбл кажется каким-то бледным и невыразительным. Чистым. Незнакомым. Оказывается, у нее довольно тонкие и породистые черты лица, которые раньше были неразличимы из-за кричаще яркого макияжа. Чего только стоило одно ублюдское нарисованное сердечко. Сейбл вытирает лицо о рукав футболки, нелепо извиваясь — сперва хотела краем, но остановилась, увидев на нем грязь. Высушившись, первым делом достает из кармана серебристый цилиндр помады, но Альберт тут же перехватывает ее за руку, останавливая. — Куда? — Что? — она моргает, явно не понимая, о чем он. — Я никуда не убегаю. — Помада. Сейбл замирает на пару мгновений и смеется, открыто и заразительно. Тут же замолкает и кривится, касаясь ребер ладонью. — Извини, привычка. Без макияжа как без одежды. Дай хоть глаза подвести, м? — Обойдешься. — Ты невозможный, — глаза она закатывает, но тем не менее слушается и прячет помаду обратно в карман. Льнет тут же всем телом, кладет влажные ладони на его грудь, поверх сердца, крест-накрест. Альберт только бровь поднимает, усмехается — если тут кто и невозможный, так это она. Сейбл как будто не замечает каждого оскорбления и унижения, не чувствует угрозы — и ведь не сказать, что она идиотка, ничего не понимающая в этом мире. Напротив. Она будто заглядывает глубже, видит, что стоит за каждым словом, и оборачивает в свою пользу. Проницательная. Это слово подходит ей больше всего. Эта мысль неприятно царапает сознание — когда она вообще успела залезть ему под кожу? Все пошло не так, как он хотел. Да, думал взять ее для галочки, довести до слез, надломить, а после всадить ей тройную дозу “Уробороса”, чтобы точно не было шанса. Но почему-то они здесь, в пыльной и затхлой прачечной. Разговаривают. Чертова ведьма. — Знаешь, у тебя отличный стол в кабинете, — начинает Сейбл издалека, не скрывая хитрой улыбки. Альберт только качает головой. — Это самый убогий намек, что я слышал в своей жизни. — Если бы я сказала прямо, ты снова бы назвал меня вульгарной. — Так и есть. Ты действительно крайне вульгарна. — Раз ты все равно это сказал, я тоже скажу. Я хочу, чтобы ты выебал меня на своем столе, — она говорит прямо и открыто, не разрывая зрительного контакта. От настолько откровенного предложения по загривку проходятся мурашки — когда такое в последний раз вообще было? — Не ты здесь задаешь правила. — Что, предпочтешь трахнуть меня на стиральной машинке или на полу? Брось, это же неудобно. А стол у тебя действительно шикарный. Неужели никогда не хотелось кого-то на нем разложить, м? — Закрой рот, — небрежно кидает Альберт, и легко, как пушинку, забрасывает Сейбл себе на плечо. Нужно признать, аргумент действительно хороший — подобное было в его списке желаний. Особенно во время утомительных отчетов, которые приходилось писать до ночи в компании таких же уставших и раздражительных коллег. Секс всегда был хорошим сбросом напряжения, но Альберт никогда не мешал работу с личной жизнью. Не в его стиле. Хотя мысли иногда закрадывались. Особенно после долгой ругани над несходящимся бюджетом. И если подвернулась возможность закрыть гештальт, то почему бы ей не воспользоваться? Тем более, стиральная машинка явно развалится при первой же возможности. В отличии от добротного итальянского стола. Альберт бесцеремонно сбрасывает Сейбл на этот самый стол, тут же вжимается между ее ног. Она этому только и рада — ерзает, съезжая ближе к краю, коленями сдавливает бока. Лезет целоваться, но Альберт уворачивается от ее губ, и они смазано скользят по щеке. — Я прополоскала рот, ты же сам видел, — в голосе Сейбл сквозит нескрываемое возмущение. — Это еще не значит, что я буду тебя целовать. Он стягивает через голову с нее футболку и безвкусную сетку под ней — Сейбл ворчит что-то себе под нос, но Альберту не слышно из-за шуршания ткани. Впрочем, ничего интересного или достойного внимания она явно не скажет. — Собой брезгуешь? — Нет. Я не понимаю, зачем это нужно. Мы оба уже достаточно возбуждены. — У тебя эмоциональный диапазон, как у твоего ножа. Для удовольствия, капитан Вескер, для удовольствия! Брошенное вскользь “капитан” неприятно царапает слух, заставляет поморщиться. Не самая приятная веха в его жизни — довольно иронично со стороны Сущности было запереть Альберта именно здесь. Впрочем, какая из них вообще была достаточно неплохой, чтобы остаться в ней навсегда? Сейбл чутко улавливает секундное раздражение и улыбается. Ей даже не нужны слова, чтобы понимать все происходящее. Щелкает застежка лифчика, и она ведет плечами, выскальзывая из бретелей. Тянется раздеть сама — приходится на мгновение отстраниться, чтобы сбросить привычную тяжесть плаща, как змеиную шкуру. Вслед за плащом отправляются грубые ботинки Сейбл, кричаще яркие штаны и белье. Взгляд цепляется за мелкую, отвратительно убогую татуировку на бедре. Мерзкий символ, вершина ее безвкусицы — даже хуже, чем ассиметричный пирсинг в соске. Что вообще может заставить так уродовать свое тело? — Только не говори мне, что ты еще и ханжа, — Сейбл щурится, худыми пальцами тянет молнию на его рубашке. — Я нахожу пирсинг и татуировки отвратительными. — Во время секса стоит делать комплименты, Вескер, а не портить настрой своим ворчанием. — Я не ворчу. Я высказываю свое мнение. — Говорю же — ханжа. На подначку Альберт не отвечает — есть и куда более насущные вещи, чем бесконечная ругань на пустом месте. Он ведет плечами, сбрасывая рубашку. Без рукавов щупальца движутся куда более свободно, тут же оплетают ее бедра, разводя ноги шире, фиксируя. Он не ошибся, когда предположил, что Сейбл завелась от отсоса — она буквально истекает смазкой, нетерпеливо подает бедрами навстречу щупальцам, притирается. Дрожащими руками возится с его ремнем и ширинкой, но пальцы то и дело соскальзывают, заставляя выругаться сквозь зубы. Она сдавленно ахает, когда Альберт входит в нее коротким и резким рывком, цепляется за его плечи, утыкаясь лицом в ключицу, сильнее сжимает бока коленями. Внутри нее сладко и душно, тесно и мокро, горячо до потери рассудка. Сочно хлюпает смазка, шлепается кожа о кожу, ногти Сейбл впиваются в кожу, дополняя удовольствие. Она откидывает голову, смотря на него мутно и голодно, снова тянется поцеловать с яростной настойчивостью. Не отступается до тех пор, пока не приходится с неохотой ответить — все же, женская потребность в поцелуях всегда казалась Альберту излишней. Сейбл целуется, как в последний раз — развязно, откровенно, то и дело срываясь на стоны. Ерзает, подаваясь навстречу; приходится придерживать ее за бедра ладонями, чтобы ритм не стал слишком хаотичным. — Сильнее, — сорвано шепчет Сейбл, сжимает пальцы на его плечах. Снова отчаянно целует, запрокидывая голову в каком-то совсем уязвимом порыве. Не то чтобы Альберту требовалось ее просьба, но она здорово льстит самолюбию — он движется сильнее и глубже, резче, почти выскальзывая из нее и рывком насаживая обратно, выжимает из Сейбл уже совсем жалкий скулеж. Удовольствие остро бьет по всем нервным рецепторам, накрывает волной безудержной похоти и жадности, голода. Альберт берет все, что она может дать, и никак не может насытиться — каждого судорожного сокращения мышц и стона мало, критически мало. Одно из щупалец юрко проскальзывает в ее задницу, вырывая из ее глотки надсадный крик. Движется вразнобой, задыхаясь от количества ощущений, уже и не замечая ничего вокруг: восприятия сужается исключительно до узкого, пышущего жаром и истекающего смазкой нутра Сейбл. Ее не хватает надолго — она заходится в длинном, вымученном стоне, больно впиваясь ногтями в плечи. Сжимается так, что и сам Альберт задыхается, и через пару движений выскальзывает из нее, рычит, оглушенный оргазмом. Замирает, прикрыв глаза, позволяя теплому послевкусию разморить на добрую минуту. — А говорила, не можешь без рук, — он говорит лениво, не открывая глаз. — Поза подходящая, — так же невнятно отвечает Сейбл куда-то ему в плечо, — я хорошо натерлась об тебя. И ритм был что надо. Она обвивает руками его шею и льнет всем телом, все так же не торопясь двигаться, как и сам Альберт. Дышит часто и поверхностно. Умиротворенно. Расслабленно. — Продуманная. — Угу. Было хорошо. Очень. Не помню, когда в последний раз мне удавалось кончить без дрочки. Альберт все так же лениво отстраняется от нее, смотрит вниз, недовольно сводит брови — сперма попала и на него самого. Не глядя открывает щупальцами ящик, достает салфетки; Сейбл быстро реагирует, и себе тоже выхватывает пару. — А могли бы пойти в душ. — Не могли. — Почему? Сейчас самое время, — Сейбл кидает салфетки в мусорную корзину вслед за Альбертом и хитро улыбается. — Зажал бы меня в тесной душевой, м? — Тебе лишь бы зажали, — он усмехается, застегивая брюки. — Не без этого. Ты высокий, красивый и сильный, и быть зажатой тобой одно удовольствие. Кстати, это был комплимент. Можешь сделать мне ответный. — Нет. — Зря. Я люблю комплименты. — Мало ли что ты любишь. Сейбл только закатывает глаза, опирается обеими ладонями на стол — сидит почти так же, как и в начале встречи. Разве что ногами не болтает. — Тебе не понравилось, когда я назвала тебя капитаном Вескером. Почему? — Не твое дело. — Не мое, — соглашается легко, — но мне всюду надо сунуть нос. — Хочешь, чтобы я тебе его укоротил? Альберт отвечает ей с усмешкой, касается ножен на поясе — больше демонстративно. Ответ на ее вопрос из тех, которые не хочется проговаривать даже наедине с собой, не говоря уже о том, чтобы делиться. Все же, S.T.A.R.S. были его людьми, теми, кого он выбрал сам, теми, на кого мог положиться. Речь не шла о каком-то доверии, нет, они всегда были не более, чем инструментом для достижения его целей. Но все же это было первое, что он заполучил сам, а не подачкой от Спенсера. И терять их было довольно неприятно, пусть того и требовали обстоятельства — пустить их в расход и скрыться самому от всевидящего ока “Umbrella”. Свобода в обмен на десяток жизней, что может быть проще? Но почему-то не было. По какой-то невнятной причине он все еще ощущал странную связь с ними, похожую на то, как взрослые испытывают привязанность к своим детским игрушкам. Ненавистная человеческая слабость, которую все не получалось из себя вырвать. — Все, поняла, не настаиваю, — Сейбл выставляет вперед ладони, будто касаясь невидимой преграды. — Твое дело так твое. — К слову о делах. В чем твой план? — М? Какой план? — Не прикидывайся идиоткой. Ты знаешь, о чем я. Сейбл хмыкает, улыбается хитро. — Пусть это останется сюрпризом. — Ну и ну. Неужели ты настолько глупа, что думаешь, что это сработает дважды? Разочаровываешь. — Круг я здесь не чертила, чтобы пытаться поймать тебя в ту же ловушку. — Если я чего-то не вижу, это не значит, что этого нет. Я не собираюсь допускать эту ошибку еще раз. — О! Ты начал понимать, как работает это место. Альберт щурится, всматривается в нее внимательнее, пытаясь понять, оговорка это или она просто болтает? Кажется, болтает — на лице написано искреннее удовлетворение, будто он понял какой-то тайный шифр или сложные правила детской игры. Хотя это совсем не так. Скорее, Альберт принял неизбежность того, что магия в этом мире вполне реальна и ее стоит пресекать на корню. — Хватит говорить с таким превосходством. Это ты попала в ловушку, а не я. Никакие твои знания магии, — последнее слово говорит с отвращением, — тебе не помогли. — Или наоборот, ты не можешь знать точно. Может, это все мой коварный план, чтобы покопаться в твоих вещах. — Именно поэтому я никогда их не держал на рабочем месте, — он усмехается снова. — Это многое говорит о тебе, на самом-то деле, — Сейбл говорит неожиданно серьезным тоном, подается вперед. — Ну, отсутствие личных вещей. — Пытаешься в психологический анализ? Напрасно. — Это мое хобби, — Сейбл снова улыбается, будто не чувствует, как ходит по тонкому льду. — Вдруг получится предугадать, что ты хочешь со мной сделать? — Удиви меня. — Готова поспорить, в этот раз ты хочешь довести мутацию “Уробороса” до конца. Здесь твое пространство, и Сущность не ограничивает тебя своими обычными правилами. Я угадала? — В точку. Пожалуй, накину тебе пару баллов за сообразительность. — Польщена. — Ты не представляешь последствий, если ты так спокойна. Ты застала только первую стадию. — Я о них наслышана, — Сейбл пожимает плечами, будто разговор идет о чем-то совсем неважном, — и нахожу это даже достаточно любопытной концепцией. Альберт вскидывает бровь, смотрит на нее с нескрываемым интересом. — Неожиданно. — А мне казалось, это ожидаемо от меня. Я всегда думала о том, что земля, по которой я хожу, полна костей и черепов; вилка, которой я ем, сделана из железа, которое веками добывали в шахтах через человеческие жизни; помада, которой я крашусь, появилась в древности из ядовитых соединений, вроде киновари. Моя футболка сделана из синтетики, производство которой отравляет атмосферу. Вся медицина базируется на исследованиях в нацистских концлагерях, а о еде вообще лучше не упоминать. Все кругом пронизано смертью. Любое развитие стоит на черепах — и я не против, чтобы один из них был моим. И стать чем-то большим, чем ты сам, не такая уж и плохая перспектива. Сейбл говорит это совсем легко и будто не задумываясь, не подбирая слов — лицо у нее становится вдохновенным и чистым, возвышенным каким-то, будто на одной из картин периода рококо. Такая же легкость и восхищение, которое только чудом удается поймать на холсте. Только в реальности лицо у нее еще более светлое. Альберт молчит, впервые за долгое время чувствуя себя растерянным — это точно та же женщина, что так бесхитростно залезла ему в штаны и не говорила ничего, кроме грязи и пошлости? Она переводит на него взгляд, издает тихий смешок, прерывая повисшую тишину. — Что, удивлен? — Должен признать, я действительно не ожидал подобных взглядов. Ты не такая предсказуемая, как я думал. Но это ничего не меняет — я все еще намерен инфицировать тебя, и твои мысли и желания не играют никакой роли. — Это от меня не зависит, а только твое решение, — Сейбл пожимает плечами. — Делай все, что хочешь. Я просто не вижу в этом угрозы и не собираюсь падать на колени и слезно вымаливать себе жизнь. Даже если это тебе польстит. — Это не было бы лишним, — губы Альберта растягиваются в усмешке. — В какой-то мере, мне даже жаль, что ты оказалась не такой примитивной. Кем ты была до того, как попасть сюда? — Стояла на трассе, конечно же, — Сейбл весело улыбается и тут же переходит на серьезный тон. — Училась в колледже на литературоведа, шла на стипендию, работала в кофейне — кстати, я могу сделать отличный капучино — и вела свой радиоэфир. И немного писала. В основном страшные истории для эфира. Все это ощущается чудовищно странным и диким, вывернутым наизнанку. Она будто раздевается до костей, обнажая себя до глубины и открываясь. И, оказывается, внутри нее есть что-то большее, чем человеческая пустота и никчемность, сытое безмыслие. И если до этого разговора Альберт видел в ней не более, чем адреналиновую наркоманку с нимфоманией, то сейчас все играет новыми красками. Яркими и странными. — У тебя получилось меня удивить. — Ты меня тоже удивляешь. Оказывается, эмоциональный спектр у тебя все-таки побольше, чем у твоего ножа. Улыбается, шуткой явно пытаясь переломить ситуацию и дать ему удержать лицо. И все же, ситуация откровенно идиотская — казалось бы, перед Альбертом сидит голая женщина и он, вместо того, чтобы делать то, что положено делать с голыми женщинами, стоит и переваривает услышанное. Будто пытается совместить два полярных понятия. Хотя почему будто? — Это нетривиальная точка зрения. — Я просто честно сказала о том, что думаю. Ты сказал, что я слишком спокойна, а я объяснила почему я не вижу ничего страшного в заражении и мутации. Может, стану чем-то большим и сильным, и наподдам под задницу Неведомому. — Это еще что? — Один из… подопечных, — Сейбл не сразу подбирает нужное слово, явно не желая говорить “слуга”, — Сущности. Тоже охотится на людей. Его тут не было до тех пор, пока сюда не попала я, так что я думаю, что оно создано из моих представлений о нем. Я собирала кучу историй в Гринвилле о нем — знаешь, слухи и байки, и оно выглядит ровно так, как я его и представляла. Хотя, может, я слишком много беру на себя, и оно просто увязалось сюда за мной. Не знаю. — Сколько здесь таких “подопечных”? — последнее слово Альберт выделяет саркастическим тоном. — Я не считала, погоди, — Сейбл шепчет что-то одними губами, загибает пальцы, считая добрую минуту. — Больше двадцати точно, ближе к тридцати. Я точно кого-то сейчас забыла, и не могу сказать тебе точно. — И у каждого есть своя реальность? — Не у всех. Но у многих. Кто-то свободно перемещается, вроде Гоустфейса, а кто-то как ты. Это “как ты” звучит точно скрежет гвоздем по стеклу, заставляет поморщиться. Услышать от другого то, что и так знал сам, оказывается крайне неприятно. Будто произнесенные вслух слова сделали незримые цепи только крепче. — Ты хоть когда-то снимаешь свои перчатки? — Сейбл резко переводит тему, явно считав его эмоции и не желая больше давить на больное. — Я привык к ним. Почти как вторая кожа. — Я умею гадать по рукам, знаешь ли. Вдруг у тебя на них что-то интересное написано, м? — она улыбается тепло и сама протягивает руки, ловит его за ладонь. Альберт аккуратно тянет за раструб перчатки, стягивая ее — лицо у нее становится радостным, таким же, когда разговор шел о понимании правил. — Леон продул мне аптечку, — Сейбл говорит с широченной улыбкой. — Что? — Мы с ним поспорили, что у тебя под перчатками. Он ставил, что тоже щупальца, а я — что руки. И теперь он должен мне аптечку. Альберт закатывает глаза — даже удивительно, как у нее легко получается все изменить в очередной раз. Наверное, это чувство и называется благодарностью? Чертова ведьма, влезшая ему под кожу. — Какой убогий предлог. — Я правда могу погадать! — Нет уж, — Альберт забирает перчатку обратно, надевая. — Я не желаю слушать бредни, основанные на средневековых представлениях о мироустройстве. Ты мне еще о самозарождении жизни расскажи. — Между прочим, это была довольно любопытная теория. Даже в чем-то романтичная. — Избавь меня от этой чуши. — Как скажешь, папочка Альберт, — Сейбл снова смотрит с хитринкой, улыбаясь. — Тогда как насчет еще одного раунда? Альберт в удивлении приподнимает брови — ее прямота почти обезоруживающа. Сейбл не говорит намеками, не искушает, а открыто говорит о том, что думает и хочет. Она отличается от всех женщин, что были у него раньше: никаких томных взглядов и притворного смущения, поддразнивания и заигрывания, игры в кошки-мышки, фальшивости — она искренняя и открытая, жадная до всего. Не пытается манипулировать через постель, выдавая тщательно срежиссированные стоны и слова, изгибаясь так, чтобы линии тела казались безупречными. Напротив — совсем не беспокоится о потекшем макияже, щупальцах и крови; ей плевать, как она выглядит в моменте, главное, что она в нем. Ей даже не нужна постель — сойдет все, что было рядом. — Тебе лишь бы трахаться, — подначивает Вескер. — С тобой есть о чем потрахаться, — Сейбл пожимает плечами. — И о чем же? Он ловит ее за бедра, тянет на себя, разворачивает. Ладонью широко проходится по спине, давит, укладывая на стол; технически, гештальт Альберт закрыл, конечно, но хочется большего. Сейбл возится, расставляя ноги шире, прогибается в пояснице, оглядывается — серые глаза блестят из-под спадающих на столешницу волос. — В тебе много всего внутри. Ты и сам это знаешь, даже если сейчас не снял очки. Я сейчас не про психологические травмы и прочую хрень, а про то, какой ты на самом деле. Расчетливый, опасный, властный. Безжалостный. И что-то еще, что я никак не могу уловить, потому что ты очень закрытый. Но ты точно не психопат, которым тебя описывают Крис или Джилл. Ты знаешь, что хочешь и как это получить. И ты даже в какой-то мере галантный. Альберт не удерживает смешок. — Полагаю, ты видишь галантность в том, что я раскладываю тебя на столе. — Ты не используешь секс как унижение, хотя и делаешь вид, что это так. Ты столько раз мог взять меня силой, но ждешь, когда я сама попрошу об этом. — Я уже говорил о том, что меня не возбуждает примитивное насилие. Ремень щелкает оглушительно громко, почти как холостой выстрел, и бьет по обостренному восприятию. На прелюдии Альберт не разменивается, входит в нее резко и быстро, сжимает ладони на округлых бедрах. Сейбл вскрикивает, резко и жадно подается навстречу, вздрагивает — острые лопатки сходятся вместе, а пальцы пусто цепляются за край стола. Она утыкается лбом в столешницу, сжимается изнутри, заставляя Альберта шумно выдохнуть сквозь сжатые зубы. Простые движения, простое, животное удовольствие — в нем легко забыться, снизойти до инстинктов и скрытых желаний. Сбросить с себя все лишнее, любые проявления остаточной человечности, которые Альберт все никак не мог из себя вытравить. Он движется резко и быстро, сдавливает бедра Сейбл до синяков и отметин, забирает себе. Присваивает. — Это лучшее, что ты можешь? — голос у Сейбл приглушен из-за того, что она лежит лицом в стол, но в нем явно улавливается нетерпение. И еще она снова повторяет его фразу. Альберт ухмыляется, крепче давя ей на бедра. — Ты делаешь это специально. — М? — Пытаешься разозлить меня. — Так веселее трахаться. — Хочешь, чтобы я показал тебе настоящее веселье? — усмехается, привычно уже выпуская щупальца и обвивая ее бедра. — Пока что я только разогревался. — Очень хочу, — Сейбл приподнимается на руках, смотрит на него алчно через плечо. — Не сдерживайся, папочка Альберт. Выеби меня так, чтобы этот стол развалился. Дважды просить не нужно: он ведет ладонью по пояснице Сейбл, выше, пересчитывая позвонки пальцами, тянет разметавшиеся по худым плечам волосы, заставляя прогнуться, принять его до предела. Наматывает пряди на ладонь, грубо контролируя ее движения, вынуждая каждый раз раскрываться, подаваться так, как ему нужно. В этом и нет тени какой-то галантности, о которой говорила Сейбл — только животная похоть и агрессия, нарастающая с каждой секундой, но их обоих все устраивает. Щупальца пережимают ей горло, бесцеремонно толкаются в рот и задницу, ведь если ты можешь брать все, бери все без остатка. Разгон с единицы до сотни происходит всего за десяток секунд. Каждая мышца ее тела натянута и напряжена, а звуки настолько грязные, что ими вполне можно испачкаться, как кровью. Ладони Сейбл скользят по столу, она круглит спину, с яростным жаром принимая все, что только можно и нельзя, так глубоко, как только может. Давится сразу двумя щупальцами, и от ощущения ее горячего языка, хаотично ходящего по ним, разум непривычно отключается. Альберт и сам горбится, прижимаясь к ней всем телом, втрахивает ее в чертов итальянский стол так, что он ходит ходуном и бьется о стену, закрывая разом все гештальты. Он обвивает ее всеми щупальцами, притирается, сдавливает и сжимает, наверняка оставив кучу синяков, присваивает — все границы стерлись в порошок, а из нее льет, как с водопада, только подстегивая разогнаться сильнее. Все нервы оголены, взрываются наслаждением от каждого движения. Ритм зашкаливает, стенки ее нутра предоргазменно сжимаются и сокращаются, сдавливают так сильно и тесно, сладко до боли. И даже так Альберту мучительно мало ее, хочется до какого-то яростного исступления, хочется ее всю, от макушки до пяток, на все триста шестьдесят градусов. Забрать и овладеть каждой клеткой, молекулой, атомом. В голову дает запах пота, похоти и смазки, а жалобные стоны забивают последний гвоздь в крышку гроба здравомыслия — Альберт выскальзывает из нее, меняет вагину на узкую задницу, тут же заполняя пустоту щупальцами, сразу тремя — Сейбл настолько возбуждена, что принимает их без малейшего телесного сопротивления; выгибается под ним, как под ударом током, смазано и умоляюще мычит, расставляет ноги шире, совсем распластавшись по столу. И даже так умудряется подмахивать, глотать щупальца и заходиться хрипами, отдаваясь как в последний раз. Рукой обхватывает Альберта за шею, впиваясь ногтями в кожу, скулит, когда он отвечает ей укусом в плечо. Кровь вяжет рот, доводя вожделение до предела. Оргазм накрывает резкой волной, оглушающе мощной, такой, что вышибает все мозги. Рано — Альберт не дает себе забыться в нем и расслабиться, резко выходит из нее, переворачивает на спину. Зубами стягивает перчатку, вгоняет в Сейбл пальцы и щупальца, безошибочно находит горячий клитор, вытрахивает из нее надсадные и сорванные стоны до тех пор, пока она не кричит, содрогаясь всем телом, заходится в экстатической судороге. После Альберт устало опирается обеими ладонями на стол, дышит тяжело и сбито. Она ничем не лучше — тоже хапает воздух открытым ртом хуже выброшенной на берег рыбы. — Пиздец, — хрипло бормочет Сейбл. Слово она выбирает идеально подходящее — очень емко и лаконично описывает все произошедшее. — Согласен. Он неторопливо снимает очки, щурясь от изменившегося света, утирает лицо и волосы от пота — раунд был такой безумный, что все мышцы до сих пор напряжены. Не сразу получается втянуть все щупальца обратно: тело крепит, будто Альберт пару часов провел в спортзале. И не сейчас, будучи измененным “Уроборосом”, а еще до инъекции прототипа. Делает заметку в голове об этом — до этого ни один сексуальный контакт не был выматывающим, эта информация новая для него. Усталость давно стала чем-то забытым, как сон, и ощутить ее снова кажется таким неестественным и ненормальным. Диким. Но оно определенно того стоило. — Когда ты заразил меня в подвале, единственная вещь, которую я видела, были твои глаза. Я еще подумала тогда, что они яркие, как маяк. А оказывается, они яркие, как солнце на фотках NASA. — Ты совсем отчаялась? — В плане? — Твои попытки выдавить из меня похвалу смехотворны, — он усмехается в ответ, снова надевая очки. — И нет, ответного комплимента не будет. — Ты просто не умеешь. — Не хочу. — Нет, не умеешь. И делаешь вид, что не хочешь. — Эта попытка еще смехотворнее. Я не буду ничего тебе доказывать. Смирись. — Ну тебя, — Сейбл закатывает глаза и отмахивается ладонью, — как я с тобой вообще связалась? — У тебя кинк на асфиксию, — любезно напоминает Альберт. Сейбл обиженно отворачивается в сторону, поджимает губы — задело за живое, сразу видно. Даже не выдает ничего язвительного. Оно и лучше. Короткая грызня бодрит, конечно, но и отдохнуть в тишине тоже не помешает. Альберт прикрывает глаза, ощущая, как медленно расслабляются мышцы, спадают напряжение и усталость. Мысли текуче сменяются одна за одной — стол так и не сломали, хоть и изножье явно хрустнуло, а столешница исчерчена длинными бороздами от ногтей; стоит принять душ и глотнуть минералки — если уж эта версия реальности более правдоподобна, автомат на первом этаже должен работать; комплимент Сейбл куда глубже, чем может показаться на первый взгляд, если учитывать оптическое преломление атмосферы и темные очки. — Araneidae cyclosa, — вдруг говорит Сейбл. Реакция не заставляет себя долго ждать — Альберт молниеносно закрывает ей рот ладонью, сдавливает челюсть. Злость вскипает мгновенно, как селеновая кислота. Эта ведьма опять вздумала колдовать, когда он расслаблен. Стоило этого ожидать и не позволять себе забываться. — Еще одно на слово на латыни, и я разбираться не буду, сразу вырву тебе язык. Сейбл широко распахивает глаза — капилляры в них потемнели, указывая на очевидное инфицирование. Недостаточное для глобальной перестройки носителя, для этого нужно будет ввести еще половину дозы — злость так и подстегивает сделать это прямо сейчас, не оставить ей и шанса договорить свое заклинание. Просто убить ведьму всегда было слишком милосердным — пусть сперва сгорит заживо. Она быстро кивает, и Альберт нехотя отпускает ее лицо. На ее щеке тут же начинает наливаться синевой кровоподтек. — Это была не магия, Вескер! — трет лицо, с которого спало любое проявление довольства. — Параноик. — Не держи меня за идиота. Что это могло быть, кроме магии? — Семейство и род пауков. Альберт только хмыкает на явную ложь — конечно, она сейчас скажет что угодно, лишь бы выпутаться из ловушки. — Твой план абсолютно ничтожен. Ты действительно рассчитывала, чтобы я поверил в такую чушь? — Но это правда! — Сейбл восклицает это так громко и открыто, что даже на секунду заставляет усомниться — все же, латынь Альберт учил очень давно. И куда больше фокусировался на человеческой анатомии. — Я просто вдруг резко поняла, что имела в виду Сущность в своих обозначениях. — Подробнее, — произносит он сухо, склоняясь над ней ближе, внимательно всматриваясь в глаза. Выпускает одно из щупалец, кладет его в центр ладони. Заметит только намек на лживость — инфицирует до конца. Сейбл и сама садится так, что оказывается нос к носу; не отводит взгляда, смотрит с убийственной решимостью. — Сущность для себя помечает всех своих слуг, — в этот раз она не выбирает слова, щадя его самолюбие, а говорит прямо. — Некоторые отметки очень легко понять, и они не требуют какой либо расшифровки. Немезиса — да, он тоже здесь есть — она отметила комком червей. Это очень простое обозначение, насколько я знаю, он заражен мозговым паразитом, верно? Но я никак не могла понять, почему она отметила тебя очень странным пауком — кривое и неправильное тело, дыры, вывернутые суставы, недостающие лапки. Я разбираюсь в этом, я разводила пауков, потому это было для меня интересной интригой. А сейчас дошло, что она имела в виду. — И что же? — Предупреждаю, сейчас скажу на латыни семейство и род. — Предупреждаю, еще одно слово кроме, и ты пожалеешь. — Araneidae cyclosa это семейство пауков, которые могут делать фальшивые копии себя из всякого мусора — листьев, фрагментов тел жертв, вылупившихся кладок. Ставят их на центр паутины, чтобы отвлечь хищников. Так у них получается ловить добычу покрупнее, чем они сами. Сущность это и имела в виду, когда так тебя отметила. Ты дохрена лживый и коварный. И умный, чтобы дойти до какой-то очень хитрой схемы, как всех наебать и выйти сухим из воды. Так что то, что она обозначила тебя символом паука-кукловода имеет смысл. Закончив, Сейбл замолкает, смотря все так же прямо и зло. Молчит и Альберт, обдумывая услышанное, взвешивая. Наконец, усмехается и втягивает щупальце обратно — что ж, приступ паранойи оказался неоправданным, монолог выглядит довольно искренним, открытым и честным. — Неплохо было бы извиниться, — Сейбл говорит это так же сухо, как и он говорил с ней до. — Я не собираюсь извиняться. — Ты меня задел. — Не мои проблемы. — Хорошо. Сейбл резко подрывается, замахивается, но Альберт ловит ее за запястье, сжимает, не давая влепить себе пощечину. Это оказывается ошибкой — она поступает куда умнее, и второй рукой выхватывает его нож, перехватывает, направляя ему в горло. Лезвие ласкающе касается кадыка. Альберт замирает, скалится — ситуация в который уже раз переворачивается, и это действительно смешно. До чего нужно быть сумасшедшей, чтобы угрожать ему ножом? — Я ожидал от тебя большего. Это все, что ты можешь? Это и есть твой план? Ты действительно думаешь, что это способно навредить мне? С каждым словом ухмылка становится все шире. Сейбл действительно как крыса — сопротивляется до последнего, когда зажали в угол. И ее угроза не страшнее прокушенного пальца. Противопоставлять “Уроборосу” сталь, пусть и хорошую, почти тоже самое, что пытаться вскрыть банковский сейф монтировкой. Бессмысленно и поражающе в своем идиотизме. — Не думаю, — тон у нее на удивление спокойный, — но это единственное, что у меня есть. — Тогда ты еще глупее, чем я думал. Жаль, ты подавала надежды. — До встречи, Вескер, — говорит Сейбл тихо. И делает то, что Альберт никак не ожидал — ударяет не его, а себя, одним махом вскрывая себе сонную артерию. Тут же бледнеет и хватает рот воздухом, роняет нож из слабеющей руки, и он со стуком падает куда-то под ноги. Яркая алая кровь брызгает в лицо, заливает ее грудь. Злость снова дает в голову — ну уж нет, так легко она от него не избавится. Щупальцем с силой обвивает ее шею, пережимая артерию, впрыскивает в кровь “Уроборос”, закрывает рану, уже не пытаясь рассчитать дозировку — с такой кровопотерей это бессмысленно. Пусто щелкает трахея, не выдержав давления щупалец, а глаза у Сейбл мутнеют и закатываются. Сущность наконец проявляется, скрежещуще хохочет на ухо, заставляя стиснуть зубы от ярости — так не пойдет, никто не заберет его добычу из под носа снова. “Уроборос” еще может успеть перехватить контроль над умирающим телом, перестроить и сожрать, выблевать уже не тот потенциал, что мог бы быть, но хоть что-то. Чертова ведьма, надо было инфицировать ее раньше, а не рассчитывать на контакт телесных жидкостей. Слишком уж она непредсказуемая и хитрая. “Уроборос” не успевает дойти до второй стадии до ее смерти — кислотно-желтое ядро заражения вырастает в ее грудной клетке, пробивая ребра, ясно указывая на то, что он опоздал. Это уже труп. Альберт выдыхает сквозь сжатые зубы, размыкает уже бесполезную хватку щупалец, вытирает с лица кровь. Раздраженно швыряет живой труп на пол, устало трет виски. Сейбл опять обвела его вокруг пальца. Даже несмотря на все предосторожности стоило ожидать от нее не только магии, но и обычной человеческой глупости. Такой же, как у Криса, который мог выйти из любой, даже самой поганой ситуации. Мерзкие люди с их мерзкими, но почему-то постоянно срабатывающими планами отчаяния. — Повеселился? — вдруг доносится голос с пола. О, конечно же. Куда же без издевательств. — Я не желаю с тобой разговаривать. — Это твоя обязанность — разговаривать со мной тогда, когда я сочту нужным. — Ты пришла позлорадствовать? Мелочно для божества. Он оборачивается — Сущность в теле Сейбл сидит на полу, сложив ноги по-турецки. Ей явно не мешает ядро заражения, кровь и нагота. Ощущение властности витает вокруг нее давящей аурой. Скрипнув зубами, Альберт игнорирует ее — застегивается, собирает разбросанные по полу вещи. Яркие штаны Сейбл поверх его плаща истлевают туманом и распадаются клочьями. — Ты считал себя божеством и вполне позволял себе злорадство. Я всего лишь имитирую твое поведение. Мелочно, не правда ли? Она улыбается — совсем не так, как улыбается Сейбл, снова обнажая все зубы. Киста, не успевшая развиться в щупальце, уродливым наростом торчит из ее щеки, как жвало. — Да-да. Что тебе нужно? — Я пришла напомнить тебе о правилах сделки. Произошедшее не должно влиять на твою эффективность. — Не повлияет. — Можешь врать себе, но не мне. Если твои эмоции будут мешать служению мне, я избавлюсь от тебя. — Расточительно. — Это уже мне решать. Сущность исчезает так же быстро, как и проявляется — одно мгновение, и вместо нее остаются только клочья густого тумана, тяжело падающие на пол и растекающиеся по нему. Стены лениво начинают обрастать наростами плоти и опухолей, а окружение меняться, возвращаясь к привычному облику. Злость снова сменяется на усталость, и Альберту не хочется ничего, кроме как смыть с себя кровь и послевкусие всего произошедшего.

***

Сущность оказывается права — первые пару охот идут из рук вон плохо. От него сбегают дважды, в первый раз трое, во второй — двое. Только после этого Альберт наконец собирается, берет себя в руки, возвращаясь в привычное русло, не давая мыслям отвлекать его от процесса охоты. Сосредотачивается на деле. Между делом находит в отделе криминалистики и биологии пару книг о насекомых, долго смеется над написанным. Осы, чертовы осы — неудивительно, что Сейбл была в таких убогих полосатых штанах. Совпадение ли? Но то, что она смогла отравить его своими словами, к сожалению, факт. Спустя череду бесконечных дней и охот Альберт почти забывается, находя противоядие в простых вещах — догнать, ударить, повесить, сорваться в новую погоню. Походя ищет путь наружу, изучая планы и чертежи здания, находит скрытые данные о проходе, ведущего на парковку. Вот это уже интересно, но статуя Фемиды стойко игнорирует все попытки ее разрушить. Отколотый мрамор вырастает быстрее, чем Альберт ломает его, обрастая опухолями и паутиной. Сущность издевательски хохочет на краю сознания. В конце концов, ему надоедает, и он пускает все на самотек — раз у этой загадки есть решение, возможно, оно придет позже. Начало охоты застает его в кабинете Айронса. Альберт раздраженно откладывает очередные бумаги и отчеты, в которых мог скрываться ответ на его вопросы. Но в них нет ничего интереснее скрытых оффшоров и копии записей о деятельности “Umbrella” — не то чтобы это было большим открытием, Брайан всегда был тупым и жадным ублюдком. Хранить компромат в полицейском участке, конечно, было тем еще ходом цугцванга. Хотя он, наверное, счел это гениальным. Чего еще ожидать от идиота? Первые две жертвы даются легко — обычные гражданские, которым не повезло запутаться в коридорах. Дальше уже становится сложнее, начинается игра в прятки — приходится заглядывать под каждый стол и в шкаф, проверять оставшиеся шесть генераторов, идти непредсказуемыми путями, резко возвращаясь в уже проверенный сектор спустя минуту. В приемной он замирает, затылком чувствуя взгляд; он оборачивается резко, смотрит вверх. — Привет, — Сейбл машет ему рукой из-за перил, опираясь на них. Все те же уродские полосатые штаны, которые раздражают одним своим существованием. — Спрыгивай и не оттягивай неизбежное. — Мечтать не вредно, — она ухмыляется весело. — Я все равно тебя поймаю и тогда ты пожалеешь куда больше. — А ты поймаешь? — От меня никто не убегает. — Нет, я о другом. Если спрыгну, ты меня поймаешь? Я, знаешь ли, не хочу подвернуть ногу, мне от тебя еще убегать. А тут четыре моих роста будет. — Нет. — А мог бы соврать. — И что, прыгнула бы? — он усмехается, опуская нож. Ситуация откровенно идиотская — если идти через библиотеку, у нее будет время для трех путей отступления. Но времени еще полно, второй оставшийся не успеет завести все четыре генератора сразу. Почему не попробовать дождаться ее ошибки? — Почему бы и нет? Я люблю, когда меня носят на руках. К тому же, у меня для тебя кое-что есть. — Я не заинтересован в сексе. — А кто говорил о сексе? — Сейбл пожимает плечами. — Так что, поймаешь? — Поймаю, — говорит Альберт и демонстративно убирает нож. Расставляет руки с глумливой ухмылкой. — Обещай, что поймаешь, — Сейбл перелезает через перила, усаживается на них. — Обещаю. — Смотри мне. Тут Фемида рядом, осудит тебя за обман. — У нее повязка на глазах, — хмыкает Альберт. Но упоминание Фемиды заставляет немного напрячься — почему-то он уверен, что Сейбл говорит это не просто так. С ней никогда ничего не бывает просто так. — Я на ушко ей нашепчу, — Сейбл прыскает и спрыгивает, явно не пытаясь сбалансированно упасть на ноги. Приходится ее поймать — она все такая же легкая, как перышко, и это не составляет особого труда. — И откуда в тебе столько желания умереть? — Альберт недобро кривит рот, не торопясь опускать ее на ноги. Сейбл, впрочем, явно не против — тут же обвивает рукой его шею и располагается с нескрываемым удобством, приникает поближе к груди. — Смерть учит больше ценить жизнь, — Сейбл улыбается беспечно. Ее совсем не заботит то, что крюк буквально в паре метров от нее. — И спасибо, что поймал. — Почему ты упомянула Фемиду? — Потому что знала, что это сработает. Вот, это тебе, — она лезет в карман, достает оттуда исцарапанный серебряный кругляш медальона. На нем изображена дева с кувшином, тонкая и изящная, лишь слегка потускневшая ликом от времени. В голове будто сходятся разрозненные куски паззла — статуя на закрытом чердаке, выемки у постамента, Сущность, говорящая о выходе. Все оказалось так просто. — Когда успела? — Ты долго прочесывал первый этаж в нашу предыдущую встречу, а я решила проверить рассказ Леона о запасном выходе отсюда. Даже не ожидала, что у меня получится. — Зачем ты это делаешь? — Что именно? — Помогаешь мне. Сейбл хитро улыбается. — Знаешь, у меня свой корыстный интерес. Если ты сможешь выйти отсюда, я смогу пригласить тебя на свидание. Альберт моргает, не сразу осознавая услышанное. Она бредит или просто валяет дурака, надеясь потянуть время для второго выжившего? — Смешно. — Я серьезно. Пошли на свидание, Вескер. — Нет. — Да ладно тебе, разве тебе не осточертели все эти бесконечные испытания? Давай, будет весело. Покажу тебе какой вкусный кофе я умею варить. И даже обещаю не пытаться рассказать тебе о теории самозарождения жизни или погадать. Пожалуйста. — Это очень убогая попытка сместить мой фокус внимания с охоты. — Я похожа на ту, кто будет заниматься такой херней? Да вешай на здоровье, крюк в двух шагах. Я действительно серьезно приглашаю тебя. Альберт молчит долго, смотрит на медальон в ее руке. Оказывается, ключ отсюда все это время был на виду, стоило только быть чуть внимательнее к деталям. А не пытаться просто разрушить очередную преграду на пути — конечно, он знал, что выемки на постаменте сделаны не просто так, но даже не мог предположить, что это замочные скважины, а не декоративное украшение, которое утащили в архивы ушлые работники музея. — Я подумаю, — отвечает Альберт неохотно. — Мне этого достаточно, — Сейбл безмятежно улыбается, смотрит в сторону крюка. — А теперь, когда мы покончили с делами, перейдем к формальностям. У меня есть вопрос: ты меня повесишь или дашь фору? — Я и так дал тебе и твоему напарнику фору этим разговором. — Справедливо, — Сейбл размыкает объятие, ловко опускается на землю. Она протягивает медальон, который Альберт незамедлительно убирает в карман. И почему-то при ее заражении напрочь отсутствует хоть какая-то сатисфакция.