Альфа Малого пса

— Давай поцелуемся? Сынмин ловит дежавю. Джисон смотрит в глаза пронзительно-доверчиво, так, что Сынмин не чувствует в себе сил сопротивляться. Его хватает только на тихое: — Друзья не целуются. — Это особый вид дружбы, — дьявольская, обезоруживающая улыбка. Перед ней раньше сдавались бы крепости, пали бы все страны. — Дружба с поцелуями. Сынмин на это ничего не отвечает — слова — это невысказанное, ядовитое, что плавит его сердце с каждым днем все сильнее, но Джисон их никогда не услышит. Он целует — жадно и всепоглощающе — ему ничего, кроме этой милости не достанется. Джисон довольно мычит, подсаживаясь ближе. Его язык глубоко вылизывает сынминов рот, не оставляя ни единой связной мысли. Они превращаются в сплошное касание, рожденное голодом — Сынмину всегда мало Джисона, Джисону всегда мало тактильности. Неравноценный добровольный обмен. Сынмин ненасытный ублюдок — он знает это. И пока Джисон позволяет ему подобную роскошь, он ныряет руками под футболку. Нежная кожа до одури горячая, невероятно невозможная, лучше, чем в любой сынминовой фантазии. Джисон резко отстраняет его за запястья и разрывает поцелуй. Его трогательные кудряшки подсвечивают лампочки гирлянды — красивое раздраженное божество. Сынмин тут же прячет руки и бормочет: — Прости. — Ничего, — Джисон неловко приподнимает уголки губ, — просто нам не нужно заходить так далеко. На языке привкус кока-колы и цитрусов — следы Джисона. Со слюной они попадут в желудок, где по молекулам отправятся в кровь. Как будто без этого в Ким Сынмине мало Хан Джисона. — Ты прав, я увлекся, прости, — в голосе выверенное равнодушие. Нельзя в нем мелькать горечи и разочарованию. — Спасибо за поцелуй. Так говорят механически на кассе продавцу; баристе на выдаче кофе. Ничего лишнего, просто вежливость. А Сынмин очень вежливый. Он не кричит, не метает стаканы, не кидает в лицо Джисону, что его дорогой Минхо не посмотрит на него, потому что флиртует с кем-то из братства в другом углу комнаты, что ему плевать, как Джисон себя изводит. Но, может быть, Джисон и божество, только Сынмин не святой, и у него есть остатки гордости. Он встает с дивана, не смотря на растерянного Джисона и уходит на кухню, пока его псовья верность не заставила вернуться обратно. Что за ужасный замкнутый круг. ___ Все начинается вот так — два мальчика. Два слепых найденыша. Кто кого первым нашел, Сынмин не помнит. Память это мозаика, абстракция, кусочки бумаги с неровными краями — переменчивая причуда. Но он благодарен ей — и ненавидит за это же — что нестираемым клеймом на его извилинах образ Джисона. — Снюхались, — бабушка месит тесто: мука, яйца, молоко. Венчик быстро-быстро звенит о края кастрюли. Снюхались — так говорят про щенков, которые потом вырастают в гончих. Но они с Джисоном разве были на равных? Совсем нет. Это Джисон первым протянул ему руку и утаскивал на крышу, чтобы послушать музыку из старенького плеера; единственное, что может Сынмин это заступиться за него, когда их дразнят очкариками и заучками и — только тогда — Сынмин берет Джисона за руку и уводит подальше. Джисон кажется еще меньше, стоит его обнять — Сынмин точно выше на пять сантиметров! Джисон говорит, что обязательно перегонит. Но никакая разница в росте не имеет значения, когда Сынмин прячет плачущего Джисона в своих руках. Слезы отпечатываются на рубашке, а Джисон захлебывается рыданиями. Бабушка строго хмурится, замечая синяки на теле Джисона. Пока Сынмин укладывает Джисона в свою кровать, рассерженно шепчет: “Кто же в здравом уме бьет свое дитя?” Сынмин укладывается рядом, не решаясь дотронутся до друга. Джисон кажется слишком хрупким и прозрачным. Он тихо обещает: — Я тебя защищу. Джисон горько хмыкает: — Сначала защити себя сам, Сынмин-и. — Бабушка, — начинает Сынмин и не заканчивает. Она ставит форму в духовку и вытирает сухие сморщенные ладони о фартук. Сынмину интересно, какими были ее руки в молодости, с той же силой замешивали пироги, так же она рассказывала древние легенды или собирала это сокровище по крупицам? — Мне раньше нравилось наблюдать за звездами, — в ее голосе — состаренная мечтательность, редкая для взрослых, проживших целую жизнь. — На небе есть созвездия Большого и Малого пса… — она задумчиво причмокивает иссушенными губами. Сынмин ее не прерывает из уважения. — Говорят, что это две гончие Ориона, но я люблю легенду про Малого пса. Знаешь ее? — Нет, — кратко отвечает Сынмин и косит на духовку. Сколько ждать пирога? — Малый пес это собака, которая ищет тело своего убитого хозяина, — бабушка морщит лоб, — не помню уж как его зовут… но такая верность поразительна, верно? — Да, — кивает он, — когда ждать пирог? Бабушка смеется — морщины расползаются по ее лицу, не потерявшему живости, и наливает стакан молока. — Ох, Сынмин-и, — бормочет она, — я желаю найти себе своего человека. И никогда его не терять. — Как Малый пес? — Как Малый пес, — кивает бабушка. Ее не стало, когда Сынмину исполнилось пятнадцать. Он не успел рассказать ей тайну. Джисон стоял рядом с ним на похоронах и сжимал его ладонь в своей. Дождя не было, лишь поразительно-ясное небо, на котором ночью рассыпались созвездия. Джисон шмыгнул носом — он тоже любил бабулю. Родители принимали соболезнования у гостей. Сынмин подумал: она ушла к звездам, а меня обрекла. На что? На ужасное блаженное чувство. По дороге домой — молчание, дома — тоже. Этот нестираемый отпечаток скорби со временем уменьшится, но останется навсегда. Бабушка любила шелковое постельное белье, и на ее кровати оно холодно блестело в лунном свете. Сынмин свернулся калачиком на самом краю, рассматривая силуэты мебели. Особенная тишина места, у которого больше нет хозяйки, полнила воздух. Одиночество было почти осязаемым. Сынмин ненавидел одиночество. Одиночество означало, что он никому не нужен, а это не так. Он сросся с Джисоном, всем, чем мог. Джисон… И в тот момент Сынмин необратимо скучал по недосягаемому теплу Джисона. Лишь по нему одному. ___ Минхо. Не имя, а кость в горле. Он случается на первом году их обучения в университете — вписывается в их компанию, как идеально подходящая строчка. И Сынмин его за это почти ненавидит. Почти — потому что рядом с ним Джисону хорошо. Он хихикает над его странными шутками, перекидывается локальными мемами. Процесс катастрофы, который Сынмин не смог остановить. Но если бы мог — то что сделал бы? Сынмин немощен перед Джисоном. Ему остается только тихо кипеть, тихо ненавидеть. Все катится в пропасть, когда взволнованный Джисон, перебирая рукава худи, говорит: — Кажется, мне нравится Минхо. Сынмин застывает. Тошнота стремится вверх, в глазах — сплошное расплытие. Он отчаянно ловит остатки здравого смысла: — Что ж, поздравляю. — С чем? — хмыкает Джисон. — Я ему совсем не нравлюсь. — Ну и ладно, — жмет плечами Сынмин, — значит, он дурак. — Почему? — кокетливо спрашивает Джисон с невинным выражением. — Потому что я бесподобный? — Да, — Сынмин сглатывает, — и я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, — нараспев произносит Джисон, переминаясь с носка на пятку, — мой дорогой друг. Сынмин ощущает холодную зыбь, пробирающую до самих костей, и дальше, до самой сути. Он омерзительно приниженный этими последними джисоновыми словами, будто думает о том, чего нельзя желать. Его тошнит, он задыхается — осколки звезд царапают гортань. Он видит лишь спокойную расслабленность в позе Джисона — в том, как он ему доверяет, и Сынмин никогда бы не решился разрушить то, что между ними есть. Иногда ему хочется быть страшным эгоистом. Но вместо этого он шутливо натягивает капюшон на джисонову голову и под его протяжное “ну Сынмиииин”, громко смеется. Пусть все остается по-прежнему. ___ Сынмин пробует поцелуи и секс, но не видит в них сакрального значения. Удовольствие ненадолго лишает примеси других эмоций, после — он тщательно принимает душ и молча собирается, даже если его просят остаться. Он неуловимо ищет схожие черты — круглые щеки, большие глаза, чуть полная нижняя губа — злясь и ненавидя себя за это. Глупый жестокий мальчишка. Он или?.. Но разве он мог так сказать про Джисона. Хёнджин совсем не похож. Он мягкая, изысканная грань — красиво выгибает поясницу и протяжно стонет, когда Сынмин берет его сзади; утешающе гладит его веки и целует в лоб, ласково предлагая поздний ужин. Сынмин чувствует себя неправильно и — другая сторона этого “не” — невероятно. Как будто все больное накладывается пластырь. Ему нравится, как Хёнджин подстраивается под него, как глина принимает нужную форму, хотя это абсурдно. — Ты до сих пор стыдишься, — Хёнджин закуривает, и даже это делает с магнетической грацией, — и любишь. Сынмин поднимается с постели и сосредоточенно ищет телефон. Надо посмотреть время, сообщения, звонки — режим на беззвучном — и собраться перед ответом. — Мне стыдно за то, что я делаю с тобой- — Ты восхитительно трахаешься. — Я не об этом! — Хёнджин хохочет на возмущенную фразу. — Почему ты такой несерьезный? — Серьезность и глупость это твои привелегии, Сынмин-и, — щурится он и выпускает дым. — Моя привилегия — это твой член. — Заткнись, — шипит Сынмин, поворачиваясь к нему. Хёнджин потягивается — расчерченный контур мышц — и тушит сигарету. Его уверенная красота завораживает, и Сынмин совсем не понимает, почему они так злосчастно пересеклись. Так, как сталкиваются метеориты и рассыпаются по всему космосу. В какой из вселенных могло быть по-другому — их случайное столкновение в галерее переросло бы в настоящие отношения, а не в чистый секс? Есть ли такой шанс? Но Джисон– Он пишет: “Надеюсь, вечер кино в силе.” Метафорический ошейник на шее душит. — Мне пора идти, — Сынмин отводит взгляд. Эти слова — негласная граница между ними. Хёнджин угукает и переворачивается на бок. — Я всегда тебя отпускаю, Ким Сынмин. Он закрывает дверь своим ключом и торопливо спускается по лестнице, словно его гонят, словно недоотношения с Хёнджином — страшная мерзкая тайна. Но единственный, кто мерзок — это сам Сынмин. Хёнджину найти бы кого-то обходительного и ласкового, кто бы искренне любил его, но он почему-то выбирает Сынмина. А Сынмин звонит: — Мне взять какие-нибудь снэки в магазине? — Хлеб, молоко, шоколад, — бодро говорит Джисон. — Если тебя начнет с этого пучить, я уйду. — Эй! Альфа Малого пса сияет невыносимо-алым, словно пульсирующее сердце. Совсем как сынминово, когда он слышит теплый смех в трубке. — От тебя пахнет как-то странно, — бурчит Джисон куда-то в ключицу. Они обнимаются на пороге прихожей и раскачиваются из стороны в сторону. Приятный полусумрак обволакивает крошечную квартиру-студию — Джисон ленится включать свет вплоть до глубокой темноты. Ощущение родного тела, прижатого так близко, обостряется в разы, и Сынмин млеет, не торопясь говорить. — Просто сменил гель для душа, — отвечает он, — нравится? — Я не люблю розы, — фыркает Джисон. — Персик шел тебе больше. Сынмин игнорирует острый укол под ребрами. Теперь хёнджинов гель для душа вызывает отвращение. — Я купил, то что, ты просил. Пойдем смотреть “Вверх?” — Сынмин, ты лучший! — улыбается Джисон и выхватывает пакет из рук. — Конечно, пойдем! На экране телевизора уже включена неподвижная заставка. Джисон с кряхтением падает на пуфик и нетерпеливо открывает шоколад. Его губы наверняка скоро будут перепачканы сладким, и от этого внутри Сынмина теплится измученная нежность. — Я бы хотел так же, — на середине просмотра Джисон становится задумчивым. Сынмин проглатывает чипсину и лениво тянет: — Улететь далеко-далеко на воздушных шарах? — Мне бы хотелось… — он обрывает на полуслове. Его волосы забавно двигаются в такт нервному отрицанию. — Это глупо. — Я приму любую твою глупость, — Сынмин смотрит совершенно серьезно, сдерживая трепет. Он примет все, что угодно от Джисона. — Я бы хотел такую вечную любовь, как у Карла и Элли, — робко улыбается Джисон и утыкается носом в подтянутые колени. — Но так не бывает, да? Ох, Сынмин бы рассказал. О звездах, сплетенных друг с другом в разные смыслы, о том, как ярко горит Сириус, а Процион лишь за ним следует; о том, что вечная любовь — только выдумка, но есть вечная преданность, что это скорее врожденный дефект, а не счастье. Но он молчит, мальчик, что принял протянутую когда-то руку и остался ей верен. Дурак, этот мальчик. — Не бывает, — соглашается Сынмин. Джисон смущенно выглядывает, как нашкодивший ребенок, не получивший осуждения, — есть другие вечные вещи. Например, привязанность. — Я думал о Минхо, — Джисон скидывает с себя ребячливую наивность и смотрит так, что Сынмин застывает. — Он не о вечном. — Почему же? — голос, как натянутая нить, готовая лопнуть. Джисон томно облокачивается на диван, и в этом есть что-то пригвождающее, вынуждающее подчиниться. Сынмин одинаково верит и его стеснительности, и его решимости. Джисон ловит его руку в свою, перебирая пальцы в утешении. — Не знаю… он никогда не полюбит меня безусловно. Всего, — хмыкает он. Сынмин не шевелится, но желание — одно-единственное — срывается предательским: — Чтобы развеять твои сомнения… давай поцелуемся? Джисон резко высвобождает руку и отворачивается: — Друзья не целуются. Атмосфера неотвратимо меняется, и страх быть раскрытым, обнаженным в секрете, парализует. Надо было молчать. — Тогда забудь, — быстро отмахивается Сынмин. — Это шутка. Джисон, не поворачиваясь, кивает. ___ С тех пор между ними что-то неотвратимо меняется. А с того поцелуя Сынмин холодеет. Перед взрывом сверхновые нагреваются, но с ним этого не происходит. Он просто малодушно устал и отгородился от Джисона как мог. Даже хёнджинов гель для душа лил флаконами, чтобы пахнуть одними надоедливыми розами. В одну из их встреч Хёнджин фыркает, морщась: — Даже для меня это перебор. — Я думал, тебе нравится, — недоуменно хмурится Сынмин. Хёнджин громко смеется и бьет со всей силы по бедру: — Мне бы понравилось, если бы ты стал моим, но этого никогда не будет. На следующую вечеринку ему не хочется идти — Феликс, его одногруппник, тянет чуть ли не силком. В череде знакомых и незнакомых людей, с которыми Сынмин перечокался, наконец, появляется Джисон — и тут же хватает его за шкирку. — Ты бессовестный трус, Ким Сынмин, — он тащит его по коридору и закидывает в одну из свободных комнат. — Ты!.. — Ты сам поцеловал меня! — кричит Сынмин. Ему все равно, что Джисон содрогается от его крика, все равно, что их услышат. — Это все из-за тебя! — Чтобы развеять твои сомнения, — возвращение слов — как огромная разрушительная волна. Глаза Джисона — две бешеные черные дыры. — Давай поцелуемся. Они кусаются-целуются — в этом нет удовольствия. Джисон не щадит губы — металлический привкус растворяется на языке, стукаются зубами, и снова терзают друг друга. Им бы остановится, но Сынмин сдается первым снимая футболку. Чистая первородность хаоса. — Что мы делаем? — шепчет Сынмин. На джисоновом лице не отражается ничего, кроме слепого желания и острой, насмехающийся улыбки. — Ничего о чем бы ты пожалел, Ким Сынмин. Джисон разметался по кровати росчерками кудрей, родинок и обманчиво мягкими изгибами. Его ключицы невозможные, и Сынмин впивается в них как голодная собака в кость. Джисон извивается и нарочно громко стонет. Мышцы шеи натягиваются под тонкой кожей, когда он запрокидывает голову. Сынмин заворожен. Вот что значит, доставлять удовольствие кому-то неземному, совершенному. Нет. Вот что значит заниматься люб… Нет. Это просто секс. Они друг другу не принадлежат. Это обычное везение, ведь на месте Сынмина мог бы быть кто угодно. Но снова вечеринка, снова небольшая игра, которой они оба слишком увлеклись. Поэтому Сынмина лихорадит до поспешности. Боится не успеть прикоснуться везде где только можно. Сынмин не знает, как приносить наслаждение Джисону, он действует интуитивно. Ласкает сосок — Джисон скулит и раздвигает ноги шире, путаясь пальцами в сынминовых волосах. Ведет языком по животу вниз, легко дотрагивается губами — он довольно вздыхает и хрипит: — Я растянут, войди так. Сынмин слушается и направляет член ко входу. Все делает молча. Молчание — золото, которое он рассыпал бы только перед своим… Он не твой. Внутри Джисона тесно и жарко — странно. Он скулит и ломает брови, поджимая губы — наверное, больно. Но Сынмин ничего не спрашивает. Он медленно толкается, давая привыкнуть; в голове до восхитительности пусто, как давно не было. Джисон бьет пятками по пояснице и ноет: — Давай быстрее, Ким Сынмин. В том, как Сынмин сгибает Джисона пополам и яростно трахает нет никакой сокровенности и красоты — одна механика. И нет никакой изящности в том, как Сынмин снова терзает джисонов рот, как смешивается их дыхание в одно, когда он отстраняется, в каплях пота, украшающих их тела. Джисон кончает с вскриком, и его сперма пачкает их животы. Сынмин чувствует оргазм и допускает фатальную ошибку всех безумно влюбленных. Он говорит: — Ты мой. И изливается внутрь. Джисон осоловело моргает и осторожно касается его щеки: — Просто люби меня. Ведь это несложно любить одного меня? Сынмин прижимается своим лбом к его: — Совсем нет.